ГЛАВА X. Ангел-хранитель или коварный искуситель?
14 апреля 2025, 18:38 Элис стояла рядом с доктором, сложив руки перед собой, как будто она была здесь случайным прохожим. Аккуратное пальто тёмного цвета подчёркивало её хрупкость, а короткие тёмные волосы мягко ложились на лоб. Глаза… Они были слишком проницательные, слишком внимательные.
Мирослава напряглась, но смогла отвести взгляд и посмотрела на Рэйчел. Как её сюда пропустили? Рэйчел позволила?
— На встречу не больше двадцати минут. – с улыбкой сказала Блэк и, кивнув Элис, удалилась из палаты лёгким шагом.
Они не разговаривали уже месяцами, с тех пор как Мирослава чётко и ясно попросила её не подходить. Её тогда раздражала эта девушка – слишком яркая, слишком живая, слишком навязчивая, слишком… ненормальная.
— Ты отлично выглядишь. – тихо произнесла Элис, подходя ближе. Голос её был ровный, спокойный, но Мирославе почудилось в нём что-то другое.
— Ты-то, я смотрю, совсем не изменилась. – Мира подняла на неё глаза, но быстро отвернулась. Она не хотела смотреть в эти слишком пронзительные глаза.
— Я слышала, ты неважно себя чувствовала. – продолжила она, присаживаясь на стул напротив неё.
— Слышала? – Мирослава усмехнулась. — Ты следишь за мной?
Элис наклонила голову, будто изучая её, и слегка улыбнулась.
— Я беспокоилась.
— Не надо.
Тишина. Мирослава чувствовала, как внутри что-то постепенно сжимается. Этот разговор не нравился ей, но он не вызывал того былого раздражения, того непонимания со дня их первой встречи.
— Как ты себя чувствуешь? – непринужденно спросила она.
Подросток лежала в своей кровати, наблюдая, как Элис, с лёгкостью, которую Мирослава всегда ощущала как нечто искусственное, улыбается ей беззаботно. Она заметила, как она старательно пытается быть доброй, заботливой, словно хочет убедить себя и Мирославу, что всё между ними нормально, что все её старания – настоящие. Но для неё это все было… пусто. Никакой эмоциональной реакции. Тонкие черты лица Элис, её блеск в глазах – всё это было как картинка в рамке, не более.
— Нормально.
— Точно? – склонила она голову набок.
Мирослава тяжело вздохнула, словно она не хотела вообще участвовать во всём этом спектакле.
— Тебе-то какое дело?
— А почему нет? – вскинула она брови.
— Я же сказала, – не надо. – грубее повторила подросток, вперив в неё тяжёлый взгляд.
— Ты меня удивляешь порой. – попыталась она снова улыбнуться, но губы лишь дёрнулись.
— Посчитаю это за комплимент. – фыркнула Мира.
Мирослава присела на кровати, опёршись спиной о подушку, понимая, что гостья не собирается уходить так скоро, и рассеянно посмотрела на Элис, которая аккуратно доставала из коробки два маленьких пирожка. Они выглядели свежими, почти идеально румяными, с лёгким сладковатым ароматом теста.
— Я подумала, что тебе это может понравится. – сказала Элис дружелюбно, протягивая один из пирожков Мирославе.
Мирослава смотрела на него секунду, другую. А потом вдруг усмехнулась, коротко, тихо, но искренне.
Элис нахмурилась.
— Что?
Но та только покачала головой и медленно улыбнулась шире, прикрывая рот рукой. Она не могла сдержаться. Эта ситуация была настолько нелепой, что становилась абсурдной.
Элис Каллен принесла ей пирожки и сидит перед ней, пытаясь изобразить обычность. Как если бы она действительно заботилась. Как если бы ей действительно было нужно, чтобы Мирослава поела. Ещё одна усмешка.
— Ты не понимаешь? – спросила она, подняв глаза на Элис, всё ещё не убирая ладонь от губ.
Элис смотрела на неё, не отводя взгляда. В её чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на осторожность, даже лёгкий страх, но она быстро взяла себя в руки.
— Тебе идёт этот цвет. – с лёгким прищуром сказала Мира, рассматривая её.
Каллен открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыла его, вскинув брови в удивлении, будто не знала, что сказать, будто она не была готова к такому разговору, не была готова к такой реакции. Она сделала глубокий вдох.
— Я переживаю за тебя, сюда ведь не просто так попадают люди. – с ноткой грусти ответила она.
— Ну да, тебе-то не знать. – сухо усмехнулась Мира.
Элис тут же вскинула на неё взгляд, оторвавшись от своих рук, что были закутаны в перчатки. Она долго и внимательно смотрела на Вененберг, не моргала, не шевелилась, статуей сидела на стуле, словно не предполагала, что та выпалит такое, но в её взгляде промелькнуло что-то ещё.
— Да, действительно… – тихо отозвалась она, задумчиво смотря на лицо Мирославы. — Значит, мы с тобой похожи.
Мирослава продолжала смотреть. Лицо её оставалось бесстрастным, взгляд – тяжёлым и непроницаемым. Она позволила этой фразе повиснуть в воздухе. Дала ей немного времени. Пусть эта мысль поживёт хотя бы мгновение. А затем, так же спокойно и твёрдо, без лишних эмоций, будто это был самый очевидный факт, она произнесла.
— Я не вампир, Элис.
Её голос был ровным, почти ленивым, но от этой ленивой уверенности Элис вдруг показалось, что в комнате стало холоднее. На её лице не дрогнул ни один мускул, но Мирослава заметила, как на секунду изменился её взгляд. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Будто Элис этого не ожидала.
Мирослава сидела напротив, не сводя с неё внимательного взгляда. В комнате стояла напряжённая тишина, но её не тревожило это молчание. Ей было всё равно. Или почти всё равно. Каллен не осмеливалась сказать что-то в защиту и лишь нахмуренно изучала Миру.
— Кто такая Мэдисон? ‒ наконец произнесла она, чуть склонив голову набок.
Голос звучал ровно, даже немного отстранённо, словно она спрашивала о чём-то незначительном, но в глубине глаз таилась тревога.
Элис еле заметно напряглась. Её губы на долю секунды сжались, но в следующую секунду на лице снова расцвела лёгкая, ничего не выражающая улыбка.
— Почему ты спрашиваешь? – поинтересовалась она, слабо приподняв бровь.
Мирослава не сводила с неё глаз. Она ждала чего-то подобного.
— Мне снился сон. – ответила она спустя мгновение. — Там была девушка. Она выглядела почти так же, как я. Вела себя как я, но её звали Мэдисон.
Элис молчала. Она не двигалась, даже дыхание её было идеально ровным. Неестественным, отточенным, натренированным. Если бы Мирослава не знала, что перед ней вампир, она могла бы не заметить этого, но она знала.
— Она была знакома с тобой. – продолжила Мирослава, наклоняя голову чуть ближе, словно пытаясь рассмотреть малейшее изменение в лице Каллен. — Более того, она была тебе интересна.
Элис улыбнулась чуть шире, но в её глазах мелькнуло неуловимое напряжение.
— У тебя бурное воображение. – сказала она спокойно. — Сны иногда показывают нам странные вещи.
— Ты не ответила. – перебила её Мирослава.
Молчание. Элис не отвела взгляда, но внутри что-то в ней работало, выстраивало ответы, варианты.
— Ты уверена, что хочешь знать? – вдруг спросила она.
Мирослава посмотрела на неё так, словно видела насквозь.
— Я хочу понять. – ответила она тихо.
Элис слегка прищурилась, но наконец вздохнула, будто соглашаясь с чем-то внутри себя.
— Мэдисон… – начала она мягко, будто пробуя имя на вкус. — Была девушкой, которая жила давным-давно. Возможно, ты просто увидела чей-то отголосок.
— Она была тобой убита. – спокойно добавила Мирослава.
Та в ответ не удивилась. Она лишь чуть склонила голову, разглядывая её, как редкий экспонат в музее.
— Ты помнишь больше, чем должна. – проговорила она, и в голосе её прозвучал лёгкий интерес.
Вененберг не ответила. Она просто ждала. Она знала: если давить на Элис слишком сильно, та не скажет ничего, но и этого было достаточно, чтобы в голове сложился пазл.
— А Стивен? Почему он так похож на…
— На Сэта? – с улыбкой закончила она за неё.
Мира задержала дыхание, неотрывно смотря на Элис.
Стивен.
Образ из сна вспыхнул перед глазами. Чёрные волосы, добрые, честные глаза. Голос, от которого внутри становилось теплее.
Сэт.
Паника смешалась с чем-то странным, тяжёлым. Это не было радостью. Это не было облегчением. Это было... ощущением, что всё пошло не так. Что-то внутри неё должно было среагировать иначе.
Тогда почему, когда Сэт улыбался, ей становился странно спокойно? Не как при влюблённости, не как при привязанности, а как будто он всегда был там. Как будто он часть чего-то, что давно затерялось во времени.
— Зачем ты пришла? ‒ спустя недолгое раздумье спросила она, не сводя с неё взгляда.
— Навестить тебя, конечно. – пожала Каллен плечами с улыбкой.
— Ты ведь знаешь, что я тебе не верю.
— Да. – легко согласилась Элис.
— Значит, ты всё-таки не врёшь. – Мирослава чуть сощурилась, наблюдая за ней.
Элис наклонила голову, её взгляд был изучающим, почти восхищённым.
— Ты бы не поверила мне, если бы я соврала.
Мирослава прищурилась, как хищник, который выжидает момент для нападения.
— Ты хочешь что-то от меня.
— Все чего-то хотят. – шире улыбнулась Элис.
— Но ты – в особенности. – голос Мирославы был ровным, но в глазах читалось напряжение. Элис не стала отрицать.
— Ты особенная, Мирослава. Я это знала с самого начала.
— Что, очередная избранная? – усмехнулась она.
— Ты себя недооцениваешь. – вскинула одну бровь с ухмылкой Каллен.
— Да? – усмехнулась Мира в ответ, наклонившись к ней. — Что, Элис, хочешь меня сделать одной из вас?
Элис не отвела взгляда и только улыбнулась ещё шире. Мирослава откинулась на спинку кровати с громкой и резкой усмешкой, сверля впереди сидящую не верящим взглядом. Та улыбалась легко, почти мило, как будто они обсуждали что-то обыденное, как будто она не пыталась разорвать на части её жизнь.
— Это всего лишь предложение, Мирослава. – наклонила она голову. — Ты должна понимать, что ты... не совсем обычная для человека. Если ты станешь одной из нас, ты сможешь раскрыть свой потенциал полностью.
— О, ты мне даже выбор даёшь? Как благородно с твоей стороны. ‒ пустила смешок Вененберг, мотая головой.
Каллен тяжело вздохнула, прикрыв слегка глаза, будто обдумывая, что ещё нужно сказать, чтобы добиться реакции от неё. После недолгого молчания она тихо продолжила.
— Ты будешь видеть будущее, как и я. – она замолчала, опустив взгляд на руку Мирославы, заметив небольшую затягивающуюся царапинку, а затем обратно в глаза. — Возможно.
— Возможно? – зло усмехнулась она в ответ, не понимая, к чему она клонит.
— Я не вижу твоего будущего. – спокойно произнесла Элис, прищурив глаза с любопытством.
Мирослава замерла. Слова вампирши прозвучали тихо, но в голове они ударили гулким эхом. Не видит? Грудь сдавило странное чувство. Оно было ни тревогой, ни страхом, а чем-то другим – чем-то, что она не хотела разбирать.
— Что? – тихо спросила она.
— Я не вижу тебя в будущем, никогда не видела. – Элис чуть пожала плечами, словно это не имело особого значения. — Это странно, знаешь ли.
Мирослава не сразу ответила. Она медленно выдохнула, чувствуя, как пальцы дрожат. Это ничего не значит, но странное раздражение начало расползаться внутри, как растекающиеся чернила.
— И что? – в её голосе прорезалась жёсткость. — Это твоя проблема.
Элис не моргнула, внимательно всматриваясь в неё.
— Это не проблема, это факт. – мягко уточнила она. — Я вижу всех, всегда, кроме тебя.
Мирослава невольно стиснула зубы.
— Как же это бесит. – пробормотала она, резко отводя взгляд.
Но раздражение не отпускало. Оно копилось, накаляло нервы, пока не стало тяжёлым грузом в груди. А потом... Где-то глубоко внутри шевельнулся он. Теплоё, тёмное, дикое.
Волк.
— «Не слушай её.» – раздался грубый рык, словно он хотел вырваться и выцарапать глаза чужачке.
Мирослава сжала пальцы в кулак, чувствуя, как её потрясывает. Он появился два дня назад. Медленно, осторожно, словно крадучись занял место в её сознании. Теперь же он был там всегда – тихий, невидимый, но реальный. Она почувствовала, как он внутри нехотя откликается, словно отвечая на раздражение, заполняющее её.
— Мирослава, ты меня слышишь?
Она моргнула, осознавая, что молчит уже слишком долго. Элис всё так же внимательно смотрела на неё, но теперь в её взгляде промелькнула настороженность.
— Да пошла ты. – наконец выдохнула она, откидываясь на подушку и прикрывая глаза.
Нет будущего. Мирослава хмыкнула от этой мысли. И что? Она умрёт? Поэтому Элис не видит его? Станет всё-таки вампиром? Она не хотела думать о том, что сказали ей сейчас. Не хотела разбирать, что это значит. Потому что чувствовала: если осмелится понять – всё изменится.
— Я и так его вижу. – хрипло ответила Мирослава сама себе.
— Нет. – Элис покачала головой, чуть подаваясь вперёд. — То, что ты видишь сейчас, это всего лишь обрывки, тени того, чем ты могла бы стать.
Мирослава молча смотрела на неё, медленно моргая.
— Ты боишься? – осторожно спросила Элис.
— Нет. – ровно ответила Мирослава.
Элис прищурилась, оценивая её. Что-то было не так. Всё это время она пыталась понять, что именно её беспокоило в этой девушке. Её взгляд? Холодный, тяжёлый, без намёка на страх или сомнение. Даже не просто холодный – пустой. Будто она смотрела не на Элис, а сквозь неё.
— Ты даже не моргнула, когда я подтвердила, что могу сделать тебя вампиром. – вдруг заметила Элис.
Мирослава наклонила голову, на её губах мелькнула лёгкая, почти механическая улыбка.
— А должна была?
Элис медленно выпрямилась, вскинув брови. И снова это непонятное лицо. Где же та былая уверенность? Спустя какое-то время она всё-таки медленно улыбнулась ей, и, не торопясь, встала со стула, повернув голову на дверь, а затем себе на ручные часы.
— Думаю, мне лучше уйти.
— Да-да, тебе уже давно пора. – подгоняла её Мирослава, устало потирая лицо руками. — Ещё и твоя настойчивость меня измотала. ‒ едва слышно добавила она.
Элис стояла напротив неё и повернула обратно взгляд к ней. В её глазах всё та же непроницаемая улыбка, терпеливая, почти снисходительная.
— Ещё? ‒ с прищуром непонимающе уточнила она, а затем, помолчав, вздохнула. — Я просто хотела тебе помочь. ‒ мягко отвечает она.
Мирослава едва ли не смеётся в ответ на её слова и крутит пальцем у виска, поражаясь этой комедии. Это бесит её ещё больше.
— Ты не мать Тереза, Элис. ‒ она дёргает уголком губ в кривой усмешке. — Не надо мне этой заботы.
Каллен молчит, но в её взгляде ‒ это чёртово восхищение, будто она смотрит на произведение искусства, которое нужно забрать себе. Вененберг начинает трясти не на шутку и она еле сдерживается, чтобы не соскочить с кровати. Почему она изучает её, будто сомневается в ней, в её природе? Элис что-то скрывает, значит, у неё есть причина, и Мирославе не нравится быть пешкой в чужой игре.
Мира хотела что-то сказать и в этот момент дверь палаты с грохотом распахивается.
На пороге стоит Пол. В глазах злость, тело напряжено, кулаки сжаты так, что костяшки белеют, а за ним маячил Сэт, который, судя по всему, просто увязался за ним и это, похоже, только сильнее злит Лэйхота. Всё внимание Пола было сосредоточенно не на Мирославе, а на чужой гостье.
— Ты какого хуя тут забыла? ‒ прорычал он, уже делая шаг в её сторону, большой, размашистый, словно уже готов был драться.
Элис даже не двинулась с места, но заметила, как та напряглась. Мирослава сидела в непонимании и переглядывалась между ними, успев заметить старушку, что кромсала вставными челюстями сухари, войдя неторопливым шагом в палату вслед за остальными. В её слепых глазах проскочило недоумение с ещё чем-то, чего подросток не разобрала.
Вперемешку с раздражением пришло привычное волнение в присутствии квилета. Вененберг поёрзала неудобно на кровати, не зная, куда себя сунуть. Что он тут делает?
— Просто общалась с Мирославой.
Лэйхот громко фыркнул, зло оскалившись.
— Мило беседовали, хочешь сказать? ‒ дёрнул он головой непроизвольно, пытаясь сдержать лихорадку в теле. — Убирайся, пока я не вышвырнул тебя отсюда. ‒ голос Пола был срывающимся, низким и яростным.
За его широкой спиной стояла Рэйчел и с таким же выражением лица, как и у Сэта, ‒ взволнованным, смотрела на Пола так, будто никогда не сталкивалась с такой ситуацией и просто не знала, что делать, как успокоить мужчину, что почти нагло ворвался в больницу, наплевав на здешний распорядок.
Лэйхот рванул к ней, но Сэт быстро среагировал и двумя руками схватил его за плечи, оттягивая назад. Выходило это плохо в силу разной мышечной массы у двоих, но Клироутер не оставлял предпринимать попыток остановить буйного брата.
— Пол, не здесь! ‒ он тянет его назад, но квилет дрожит весь от ярости.
Мирослава смотрит на эту картину и не понимает, почему в ней поднимается гнев. Уже не её. Грудь начинает гореть огнём и клокотать, словно внутренний гость подхватил настрой взбалмошного Пола и наровился выпрыгнуть из под рёбер.
— Вон. ‒ с усталостью в голосе отозвалась она, контролируя чужого внутреннего зверя и смотря на Элис в упор.
Каллен несколько секунд переглядывается между ней и квилетом, а затем усмехается и, не говоря больше ни слова, выходит из палаты, ловко обходя две позади стоящие фигуры. Дверь за ней закрывается, а в палате остаются только Сэт, Рэйчел и сердитый Пол со старушкой, что непринуждённо уже лежала на своей койке.
Лэйхот всё еще дышит тяжело, взгляд его тёмный, напряжённый. Рэйчел выходит вперёд со вскинутыми руками в успокаивающем жесте между ними.
— Пол, возьми себя в руки, разборки тут ни к чему. ‒ посмотрела она него, на что сразу получила испепеляющий взгляд.
— Не указывай мне тут. ‒ огрызнулся он на неё.
Блэк тяжело выдохнула, уставив руки в бока.
— У нас о визите заранее говорят и сюда просто так не вламываются.
— Это срочно. ‒ томным голосом ответил он, вскинув бровь, и демонстративно показал рюкзак Мирославы в руках.
Вененберг нахмурилась, заметив свою вещь, что бесстыдно тормошили перед лицом психиатра, но возмущаться на него в присутствии всех не стала, лишь тяжело вздохнула.
Рэйчел пристально смотрела на него пару секунд, а затем спокойным, терпеливым тоном ответила.
— Долго здесь не задерживайтесь, скоро приём таблеток. ‒ с этим словами она прошла мимо Пола, похлопав Сэта по плечу, что стоял сзади него.
Мирослава не поняла этого жеста. Будто они были хорошо знакомы. Ах, да, они же в Резервации все друг друга знают. Она едва закатила глаза устало и накинула на себя одеяло, не желая вообще разговаривать с кем-либо, но признавать не хотелось, что присутствие этих двоих немного улучшили её состояние и волк внутри чуть успокоился, хоть и утробно рычал где-то внутри.
Лэйхот был мрачен, как грозовая туча, сжимал в руках её чёрный рюкзак.
— Отец твой передал. ‒ бросил он, кидая вещь на её тумбочку.
Девушка даже не взглянула на него, её взгляд был прикован к Сэту, что переминался с ноги на ногу. Он, в отличие от Пола, выглядел спокойно, но в его глазах было что-то, что заставило её сжать пальцы сильнее. Когда Мирослава увидела его, в ней что-то дёрнулось. Мгновение и она словно там, во сне.
Если это правда была её прошлая жизнь, то почему сердце сжимается так, словно их история всё ещё не закончена? Почему на лице вместо облегчения и счастья отражается печаль? Сэт стоял у входа в палату, немного неловко потирая затылок. Всё такой же. Добрый, простой. Не тот, что во сне, но тот же.
— Ты попёрся за мной зачем? ‒ голос Лэйхота прозвучал раздражённо, когда он обернулся к младшему. — Я сказал, что один справлюсь.
— А я сказал, что хочу увидеть её. ‒ спокойно ответил Сэт, глядя прямо на Мирославу.
Она молча смотрела на него, стараясь не показывать, как внутри что-то странное поднимается с каждым мгновением. Ей не следовало думать о нём, но в этот момент Сэт смотрел на неё так, будто что-то знал. Или, может, чувствовал? Она не знала, как реагировать, как вести себя теперь с ним. В груди что-то сжалось. Не от боли, не от радости, ‒ от непонятного. Как будто внутри неё было слишком много чувств и ни одного настоящего. Перед ней был просто Сэт. Её друг, приятель. Тот, к кому тянуло без причины.
Хотя… Причина ведь была, логичная. Она уже любила его однажды. Тогда, в другой жизни, в другой эпохе, любила по-настоящему. Настолько, что даже сейчас её сердце помнило, но сейчас она не чувствовала ничего и от этого становилось больнее.
— Ну вот, посмотрел. ‒ зло ответил Пол, разрывая это странное молчание.
Он снова повернулся к Мирославе со скрещенными руками на груди, его тёмные глаза обжигали.
— Что уставилась?
Она моргнула и наконец-то перевела взгляд на него, что едва выдавал её недовольство тоном квилета, но не ответила.
Пол скривился, сжав кулаки. Бесило его не это. Бесило то, что Сэт, буквально, выпросился пойти с ним, что этот мальчишка ,не понимая сам, зачем, хотел видеть её. Бесило то, как она смотрела на него. Как смотрел он.
— Зачем ты пришёл? ‒ спросила она тихо, обращаясь к Сэту.
В голосе звучала тоска, но не по человеку.
— Хотел убедиться, что ты в норме. ‒ ответил он, пожав плечами, подходя ближе.
Она прищурилась, но ничего не сказала.
— Ну так, убедился? ‒ кинул Лэйхот в него, глядя на Клироутера с явным раздражением.
— Хватит. ‒ резко гаркнула она на него, смерив его тяжёлым взглядом.
В больнице сейчас ей меньше всего хотелось разнимать молодых индейцев, что не поделили что-то между собой, но Мирослава впервые почувствовала облегчение от грубости Пола, потому что в этот момент, когда её накрыли вопросы, на которые не было ответов, его злость была единственной вещью, которая казалась настоящей.
Квилет ответил тем же и посмотрел на неё так, словно ему не понравился её тон, но сдержал порыв ответить ей грубостью на грубость и с раздражённым вздохом облокотился задом о подоконник, странно покосившись на стул, даже с отвращением, на котором недавно сидела Элис. Сэт и Пол переглянулись, но первый не решился туда сесть и расположился на краю кровати в ногах у Мирославы.
— После выписки я заберу тебя. – спокойно сказал Пол, не глядя на неё.
Тон был размеренным, но в его голосе сквозил приказ. Уверенность. Привычка брать ответственность. Мирослава только чуть подняла взгляд, не ответила сразу. Внутри что-то отозвалось. Странное тепло? Или... нет. Скорее – эхо. Тень чего-то чужого, но знакомого. Она покосилась на Лэйхота, разглядывая его медленно с ног до головы, не понимая причины смены поведения внутреннего соседа.
— Заберёшь? – она произнесла тихо, почти беззвучно. — А если я не захочу?
Сэт усмехнулся и встрял.
— Ну тогда я тебя заберу. Будем есть бургеры, смотреть мультики и ругаться, кто последний допьёт молочный коктейль.
— Заткнись, Сэт. – рыкнул Пол и бросил в него злой взгляд. — Ты сегодня обещал Сэму помочь бабушке Квила с забором, не забыл?
— Не-а, но я думал у меня отмазаться получится. Всё равно за один день не починим. – невозмутимо отозвался Сэт, бросив ей озорной взгляд. — Ради тебя бы рискнул, Мира.
Мирослава чуть усмехнулась краем губ. Совсем чуть-чуть. Но не потому, что было весело. Скорее, потому что... такое тепло казалось ненастоящим, не её. И в этот момент она почувствовала это снова внутри. Как будто где-то в ней что-то ожило. Откликнулось на голос Пола. Будто волк внутри неё встрепенулся. Будто он живёт в ней. Его половина, но логического объяснения своим сомнительным догадкам она не смогла дать.
Она напряглась, сердце застучало чаще. И не от страха – от необъяснимого чувства чужого присутствия, не просто голоса, а словно, животное наблюдало за ними и Вененберг не поняла, кто из: Лэйхот с его хищным взглядом или существо внутри. А может оба?
Пол подался вперёд, заметив её резкое изменение:
— Всё нормально?
Она отвела взгляд. Голос был... тёплым. И опять – отклик. Будто этот голос знал дорогу к чему-то, что она сама не осознавала. Будто не она реагировала. А он – волк внутри неё.
Мирослава сглотнула.
— Да. – соврала она.
Потому что правду сейчас не могла бы вынести ни она, ни кто-либо другой. Пол был всё тот же ‒ самоуверенный, непробиваемый, с этой вечной лёгкой усмешкой в уголках губ, которая не скрывала напряжённой линии его плеч.
— Но выглядишь паршиво. – медленно окинул он её фигуру взглядом, что ей захотелось прикрыться.
Пол прислонился к окну, сложив руки на груди, и посмотрел на Мирославу с прищуром. В его глазах – привычная насмешка, нахальство и дерзость, но под ними пряталось что-то мягкое, почти осторожное.
— А ты всё такой же вежливый. ‒ сухо ответила она.
Он хмыкнул, но в его взгляде что-то мелькнуло. Волнение? Нет, Лэйхот был не из тех, кто волнуется вообще за кого-то и тем более показывает это от души, но она знала его достаточно, чтобы заметить, как его пальцы сжались в кулак, а челюсть дёрнулась.
— А как иначе.
— Зачем заявился-то?
— Хотел посмотреть, действительно ли ты тут с ума сходишь или это бред твоего пьяного бати. ‒ его голос был слегка хрипловат.
— Разочарован? ‒ с лёгким сарказмом ответила она.
У неё даже сейчас не возникло вопросов, откуда он знает, что её отец грешит спиртным, и причём тут её отец. У них был какой-то разговор?
— Не то слово.
Вененберг усмехнулась его издёвке, но заметила, как взгляд его изменился и стал раздражённым, только вот чем именно, она понять не смогла. Он продолжал молчаливо смотреть на неё, в глазах его что-то менялось каждую секунду. Напряжение в нём не спадало, она видела, как он борется сам с собой, будто что-то хочет сказать, но при этом не хочет. Его злость почти была осязаемой, но за ней скрывалась совершенно иная эмоция ‒ беспокойство.
— Ну так что, каково быть звездой палаты номер три? – бросил он с полуулыбкой. — Сколько медсестёр признались тебе в любви сегодня?
Мирослава подняла взгляд от своих рук, чуть дольше обычного задержавшись на его лице.
— Одна, но она хотела мне таблетки всунуть. – отозвалась она тихо, почти хрипло.
На её губах дрогнула тень ухмылки. Едва заметная. Почти болезненная. Пол усмехнулся, но как-то медленно, будто каждое её слово он пропускал через себя, на вес.
— Хотела? А что, не получилось? – ухмыльнулся он, склонив голову набок.
Мирослава хотела попытаться отшутиться, но мысли возвращались к тому, почему именно медсестре не удалось напоить её неизвестными капсулами, тот голос, рык. Он не дал ей это сделать и она не знала, должна ли быть ему благодарна или смятена внезапной его заботой, смятена тем, что он вообще о ней переживал.
— Не получилось, в овоща я не собираюсь превращаться. – натянула она себя ухмылку.
— Звучишь почти как человек. Прогресс. – пробормотал он с лёгким сарказмом, но голос был тихий, приглушённый, без укуса.
Она посмотрела в сторону, взгляд скользнул по окну, по ветвям деревьев снаружи. Почти.
— Может быть. – прошептала.
В этой фразе не было яда. Просто констатация. Больная, тихая правда. Пол замолчал, наблюдая за ней. Тишина между ними была натянутой, но не враждебной. Как тонкий лёд – вроде держит, но стоит шагнуть не туда, и трещина пойдёт по кругу. Как будто оба поняли – это было больше, чем просто усталость, чем просто недоверие. Между ними была связь, сильная, но хрупкая, смятая, но настоящая. Просто никто из них не знал, что с ней делать.
— Я всё равно буду рядом. – тихо сказал он, но голос прозвучал как клятва.
— Не стоит. – так же тихо ответила она.
— Всё равно буду. – настойчиво повторил он.
И она не спорила. Потому что впервые за долгое время, даже несмотря на холод внутри, его голос казался ей настоящим, искренним.
Сэт, устав от скучного ожидания и бесконечных переглядываний между Полом и Мирославой, решил отвлечься. Его взгляд упал на чёрный рюкзак у изножья кровати, что свалился с тумбочки. Он был наполовину расстёгнут и чуть нахмурился этому, надеясь, что никакие вещи оттуда по дороге сюда не выпали. Любопытство победило.
— Что у нас тут… – пробормотал он себе под нос с юношеским интересом, склонившись и порывшись внутри.
Он нащупал мягкий переплёт и вытащил из рюкзака тетрадь – плотный блокнот в обложке, немного потрёпанный по краям. Он начал листать страницы, не особо ожидая чего-то интересного: рисунки, какие-то пункты из школы, номера телефонов, логины и пароли, но потом замер, пробежав глазами по заголовку на одном из разворотов.
Её Его рука ритмично двигалась по твёрдой, эластичной плоти, дыхание становилось тяжелее и быстрее. Пол не старался сдерживать рык, стонал тихо, хрипло, сдавленно, не сдерживал этот яростный порыв стереть почти до крови свою кожу. Ему хотелось ощущать её прикосновения, её губы, её руки, её ногти, саму её на себе. Хотелось насаживать прямо в этой ледяной воде, на этом грёбанном берегу так, чтобы она еле держалась за него, пытаясь отчаянно вдохнуть воздуха под непристойные звуки. Чтобы её длинные пшеничные волосы россыпью покрывали его плечи, чтобы холодные, дрожащие губы нерешительно касались его ключиц, чтобы её стройные ноги обхватывали его бёдра до напряжения и судорог.
Он хрипло втянул воздух с рыком, крепче обхватывая ствол, словно это она сжимала его внутри, будто её плоть пыталась втянуть его в себя глубже, жёстче, отчаянно шепча ему на ухо слова, звучавшие для него как просьба, как мольба для продолжения. Его ладонь стала наращивать темп, всё также ритмично двигаясь, посылая непроизволную дрожь в ногах и коленях. Лэйхот не знал, куда сунуть ему вторую руку, которая с желанием просилась вцепиться в мягкую плоть наречённой на её бедрах сзади.
Он дотянулся до корня дерева, что стояло на небольшой возвышенности возле берега и положил руку, крепко хватаясь за толстую ветку, не прекращая и не замедляя скорость, тяжело дыша, и прикрыв глаза. Дерево неприятно заскрипело под натиском тяжёлой руки квилета и первый треск не заставил себя долго ждать.
— Чёрт тебя дери, Мирослава. ‒ сквозь рык, прохрипел он, уже спиной облокачиваясь к холму, стоя по колено в воде.
Твёрдая кора растения снова хрустнула и на этот раз громко. Пол впился пальцами в ветку, почти разрывая ту напополам и с протяжным хриплым стоном подался бёдрами вперёд, входя в неё свою ладонь до упора. Квилет стал судорожно дышать, колени ещё больше обмякли, а она сидела на нём всё с тем же колючим взглядом с едва заметным туманом в глазах и странной нежностью, в этой идиотской мокрой рубашке, что не оставляла места для воображения и держалась за его плечи так крепко, словно боялась отпустить его, потерять.
Лэйхот резко выдохнул, ещё жёстче задвигал рукой. С такой же скоростью и звериной жёсткостью он бы входил в неё, не задумываясь, не боясь, что может сломать, не боясь, что станет диким, сливаясь с ней в животной страсти. Волк внутри утробно зарычал. Он хотел её держать. Обнимать. Защищать. Рычать на каждого, кто посмеет приблизиться. И тут же придавить, сломать её упрямство, заставить быть рядом. Потому что это была не похоть. Это было нечто сильнее, большее, чем просто страсть.
Когда он так последний раз наслаждался ласками? Когда он последний раз трогал себя с чувствами? А такие чувства, как сейчас не сравнились бы ни с одной девчонкой из резервации. Мирослава заставляла его испытывать то, на что бы он никогда не подумал. Это были сильные эмоции, сильные ощущения, от которых кружилась голова и дрожали ноги в экстазе. Ей не нужно было быть рядом, чтобы заставить его кончить с придыханием. Один образ, один её взгляд и тяжесть в бёдрах мгновенно появлялась.
Пол не стеснялся своих звуков и давал иногда волю волку порычать, то ускоряя, то замедляя темп, продлевая своё наслаждение. Мирослава сидела на нём сверху, позволяя её ногам обнимать его за талию и двигаться так, как ей хочется. Но он никогда не позволял так овладевать своим телом ни одной девушке. Он не позволял им давать контроль над собой, брал всё в свои руки, а здесь было всё иначе. С ней было всё иначе. Ему хотелось отдавать всю свою дикость ей, вдалбливаться в неё до самого сердца, держать за задницу так, чтобы оставались багровые синяки на девственной коже. Он ощущал её так чётко, будто чувствовал её холодные касания в реальности, которые обжигали его кожу, ощущал, как стенки её плоти крепко сжимают его член и пульсируют, заставляя хотеть от неё большего.
Секс для него был не просто физикой. Это сила. Это контроль даже тогда, когда он позволял бы ей трогать его там, где она захочет. Это ритуал, через который он хочет показать, что она его. Он не играет в вежливость, не верит в романтику с лепестками роз. Он не из тех, кто прошепчет что-то пафосное перед тем, как прикоснуться. Нет. Он не про это
Пол ‒ это жаркое дыхание, лапы на бёдрах, зубы у шеи, взгляд насквозь, от которого дрожат колени. Он про то, чтобы прижать к стене, сорвать с нее всё, лишить способности думать, дать ей почувствовать себя абсолютно живой, желанной в его руках. С Мирославой он хотел бы именно этого ‒ сломать ледяной щит, растопить собой её упрямство и непокорность, добраться до этой глубинной уязвимости и сказать: «Вот она ты. Такая, какая есть. Моя.»
Он бы хотел видеть, как она теряет контроль над эмоциями, как она дрожит не от страха, а от желания. Он бы хотел слышать, как срываются с её губ стоны, а не сарказм. Чтобы ногти вцеплялись в его спину, царапая до костей. Чтобы каждый раз она понимала, что только с ним она может быть настоящей.
Но он бы не был грубым просто ради грубости. Его волк хотел защищать, укрывать собой, держать её, даже если она захочет вырваться, убежать, скрыться от него. Секс с ней ‒ это момент, когда она больше не будет врать себе, не будет прятаться, не будет больно колоть словами, а просто… довериться телом, довериться ему. И это его чертовски пугало. Потому что с ней ‒ это будет его первый раз: живой, отчаянный момент, полный дикости и желания, который он не испытывал ни с одной женщиной. Это будет нечто большее, чем просто физическая близость. Это будет необратимым.
Он представляет, как она открывает свои маленькие пухлые губы, издавая сладкие стоны ему на ухо, положив свою голову на его плечо, и крепко держась за его шею, двигает своими бёдрами, издавая грязные шлепки об его кожу, насаживаясь на него целиком, словно желала, чтобы он добрался ей до сердцевины. Желала, чтобы только он это сделал с ней. С его напряжением в мышцах, с его тяжелым дыханием, сквозь взгляд прорывается голод. Он дрожащей рукой отчаянно двигает по своему горячему члену, сдерживая свой пик, что был уже совсем близко, заставляя волка выть и метаться от желания, заставляя его вылезти наружу и помчаться прямо туда к ней в палату, не стеснясь, взять её на больничной койке при бабке и всех остальных, жёстко, грубо. Вдыхать её запах роз и вишни, задыхаясь в нём, вместе с этим крепко держать одну её ногу на своём плече, широко раскрыв другую, владеть ею по-животному, но одновременно, с обожанием, с той непривычной теплотой во взгляде.
Он бы держал её за запястья, чтобы она не могла скрыться. Он бы грубо шептал ей в ухо, чтобы не дёргалась. Он бы целовал её резко, страстно, сжав её челюсть, пока она не сдастся. Он бы гладил её по спине, пока мурашки не пробегут вниз. Он бы поднял её ноги, вцепился пальцами в бёдра, не отпуская. Он бы дал ей почувствовать, что она живая, здесь, с ним. Он хотел бы, чтобы она перестала говорить, перестала думать, – просто чувствовала. Чтобы её тело принадлежало не только ей, чтобы она знала, чьей стала.
Он хотел её не потому, что она симпатичная. Это было оскорбительно. Так можно было бы назвать любую дворняжку, любую юбку. «Симпатичная». Мирославе не подходило это слово. Внешность у неё была необычная, славянская, но не простая. Холодная, грубая Мирослава, которая пыталась казаться хищником, будучи маленьким беззащитным зайчонком. Она была красива. Да, красива, прекрасна. Для его волка. Он уже был внутри неё. В её запахе. В её дыхании. В её волнах. И она в нём. Его жрёт это заживо. Он хочет, но не может.
Пол в последние секунды ускоряет темп, до боли сжимая её бедра и грубо двигаясь ей навстречу под всплески воды под ними и хлюпающие звуки, что принадлежали им. Цепкая хватка на ветке дерева усиливается ещё сильнее и корень ломается под его тяжёлой ладонью с пронзительным треском, разлетаясь в щепки.
— Сука…!
Он запрокидывает голову назад, смотря в небо и прерывисто, с грубым рычанием поддаётся в руку, кончая. Горячая белая струя потекла вниз по разгорячённой плоти и бёдрам, марая пальцы рук. В глазах и голове ‒ туман, и только обмякшее тело и дрожащие колени выдают первобытное удовлетворение, от которого зверь внутри воет. Квилет тяжело дышит, переводя дыхание, слегка прикрыв глаза. Рука всё еще держится на твёрдом члене, что чуть дёргался от уходящего оргазма.
Теперь вода кусается ледяными зубами. Тело пульсирует ‒ от холода, от злости, от чего-то ещё. Пол стоит по колено в воде, грудь вздымается резко, будто воздух ‒ единственная вещь, которую он пока что может контролировать. Он молчит вслух, но внутри волк рвёт и мечет.
Он хотел её. Прямо сейчас. Хотел вдавить в матрас, в стену, в землю, в пол ‒ неважно. Главное, чтобы она замолчала, перестала отталкивать, перестала смотреть на него так, будто он ‒ ошибка, перестала строить из себя ледышку, когда он чувствовал, как внутри неё горит огонь, холодный, обжигающий, но в ней же что-то горит, сука! Чуял же, мать твою! Она может и сломана, но казалась ведь настоящей.
Его волчья сущность неизменна. Она требует подчинения, власти, как и у всех остальных. Даже у доброго, заботливого Сэта есть эта волчья черта. Она примитивная и сырая, лишённая чувственности, но его волк был готов ради неё даже на секунду этой нежности. Она твердит: «Возьми. Она твоя. Ты её выбрал, ты имеешь право.», но Пол знал цену боли. Знал, каково это ‒ быть сломленным. Он видел это у других. У Сэма, Леи, Сэта, Джейкоба… У себя. Он видел, как его мать смотрела на отца, словно на врага. Он помнит, каково это ‒ чувствовать себя ничтожным. Когда тебе не дают выбора. Когда за тебя решает кто-то другой.
И в ней, в Мирославе, слишком много хрупкого, слишком много неправильного. Он видит, как она трясёт плечами, когда злится. Как тихо смеётся, не зло, искренне, а потом замирает на секунду, будто боится, что показала слишком много. Он чувствует, как волна холода на самом деле кричит, чтобы её оставили в покое. Он знал: она не дастся ему. Не ляжет под него, даже если захочет, даже если будет мечтать об этом, нет, не ляжет.
Она не была ни с кем. Мысль пришла тихо. Член предательски дёрнулся и приятная волна прошлась по телу, рука на чуть твёрдой плоти снова напряглась. Она не держала чужих рук, не целовала чужих губ, никто не трогал её так, как хотел её тронуть он. Никто не знал, как она замирает, когда к ней приближаешься. Как в её глазах вспыхивает злость, только чтобы скрыть страх уязвимости. Никто не слышал, как у неё срывается голос, когда её задевают по-настоящему. Никто не знал её запах, этот тихий, чистый, едва уловимый.
Пол сжал сильнее руку на своём достоинстве. Волк внутри тихо зарычал вновь. Не дико, не яростно, глухо. Почти благоговейно. Девственница… Мирослава. Ей было семнадцать, эта была совсем обычная вещь в таком возрасте, но не для всех девочек. И она носила это как броню, даже не зная. Даже не осознавая, что для него ‒ это нож в печень. Он не знал, почему его так это цепляло. Может потому, что в этом есть что-то неиспорченное. Что-то, что не трогали грязными руками. Что-то, чего он не достоин.
Но волк… Волк хочет быть первым и последним. Тем, кто научит её всему. Тем, кто заберёт всё, до капли, до последнего стона, вздоха. Но он не имеет права. Чёрт… А мысль-то греет и жжёт до костей одновременно.
Он выдохнул резко, почти с рычанием и чуть расслабил руку. Пол опустил взгляд себе вниз и медленно, кругами погладил большим пальцем головку члена, размазывая своё семя задумчиво.
Конечно, он желал её, хотел обладать ею до пены у рта. Он бы вгрызался ей в шею, держал бы её бёдра, пока она не взмолилась… не потому что боится, а потому, что тоже хочет.
Но, блять… Он не может.
Он с силой плескает ладонью по воде. Мелкие волны разбиваются о грудь.
И всё же, не потому, что боится, а потому, что уважает. Не потому, что можно, а потому, что надо заслужить. Потому что, несмотря на весь жар внутри, на это блядское желание и нужду, он не хочет сделать то, после чего она снова замкнётся, снова исчезнет, снова уйдёт туда, где до неё никто не доберётся.
Он не хотел с ней этого делать. Не так, не сейчас, не тогда, когда она смотрела на него так, будто он тот, кто хочет её использовать, который хочет что-то доказать через неё. Он не хотел сломать её, он не хотел уничтожить в ней личность. Волк будет выть, царапать, ломать его изнутри, будет сходить с ума, когда она рядом. И Пол понимал, что может не выдержать этого напора, этого дикого желания при одном взгляде на неё. Рано или поздно он сломается, но человек не хотел для неё такой участи. А волку было всё равно, что он хотел и не хотел. Лэйхот уже заранее знал, что контролировать себя он не собирался до того момента, пока зубы не раскрошатся.
Но он хотел, чтобы она сама пришла. Бледная, худая, с бешенными глазами, с упрямым ртом, с трясущимися руками. Но сама. Потому что только тогда она будет не просто его. Она будет с ним по-настоящему.
Из его размышлений прервал шорох листьев, хруст веток и знакомое игривое присвистывание.
Пол не обернулся сразу, только ухмыльнулся, не прекращая медленных движений. Вода плеснула колени, когда он встал в удобную позу. Из тени деревьев показался Джаред. Он остановился, бросив беглый взгляд на друга, а потом качнул головой с усмешкой.
— Ты серьёзно, Пол? Прямо посреди белого дня? ‒ хмыкнул он.
Лэйхот только рассмеялся, не прикрываясь, не краснея, лишь сполоснул и смыл с себя всё ледяной водой и его недавнюю эрекцию как рукой сняло, яйца сжались от холода, и он вышел из воды к берегу, идя к месту, где оставил вещи.
— А что? Я на своей территории. ‒ оскалился он.
Джаред прислоняется к ближайшему дереву, скрестив руки на груди, внимательно изучает тело своего брата, которое видел уже много раз до этого, но сейчас смотрит на него с неким интересом. Кэмерон не помнил, когда видел его в таком возбуждённом состоянии, одного, ещё и таким… довольным.
— Ты больной, Пол. ‒ в голосе нет осуждения, только привычная насмешка.
Пол встряхивает волосы и вытирает мокрое тело футболкой, сверля хитрым взглядом друга.
— Смотришь на меня, как будто не делал того же после встречи с Ким.
На этих словах беззаботное лицо Джареда меняется. Мгновение ‒ и всё веселье стирается, как будто волной смыло. Он отводит глаза в сторону, рассматривая другой берег озера, задумался о чём-то и Лэйхот не сразу понимает, что что-то в Кэмероне не так.
— Не похоже. ‒ тихо бросает он. — У тебя всё иначе.
Пол замечает перемену в настроении и замирает, изучающе глядя на друга.
— Что ты имеешь в виду?
Джаред пожимает плечами, будто не хочет говорить, но потом всё же выдавливает с улыбкой.
— Не знаю. Я… защищаю, смотрю на неё, как на последний алмаз, но всё это не моё. ‒ мотнул он головой с кривой усмешкой.
Лэйхот смотрит на него хмуро, не зло, словно и сам стал о чём-то думать. Он не спеша натягивает на себя джинсы, уставив взгляд на Кэмерона, что молча смотрел куда-то вдаль. Он никогда его таким не видел раньше. Таким серьёзным и задумчивым. Почти растерянным. По его виду понятно: он не ожидал такого ответа и вряд ли когда-то задумывался о настоящих чувствах друга к его наречённой. Значит ли это, что Кэмерон всё это время намеренно и хорошо скрывал свои мысли от других?
— А Ким что?
Ответа сразу не последовало. Джаред елозил туда-сюда попавшийся камень под ноги, будто не хотел отвечать, не хотел так раскрываться, не хотел рушить свой идеальный случай с запечатлением, о котором вся стая с восхищением лепетала так, что Кэмерону теперь было стыдно признаться в жестокой правде, которая бы разбила всем розовые очки насчёт нежданного запечатления на девушке, которая ему изначально не нравилась.
— Знает, но молчит. Волк чувствует, а я… ‒ вдохнул он, пнув камень в озеро. — А я нет.
Лэйхот усмехается. Не насмешливо, скорее, с пониманием, но не ему поучать уму разуму своего ровесника. Да и Сэм за это дело тоже не возьмётся. Судьба ‒ сука. Что тут ещё оставалось им двоим сказать? Впервые Пол чувствует, что не он один запутался. Они оба смотрят на озеро и в их взгляде отражается пустота, но и она у них разная.
— Так ты чё припёрся-то? На дрочку мою посмотреть или поныть? ‒ встрепенулся Пол, натягивая на себя привычную ухмылку.
Джаред тут же подхватывает его настрой и незаметно хмыкает, переводит взгляд на него, делая потягушки.
— Сэм с Эмили собирают нас. На ужин. Сказали, без тебя не начинаем.
— Мог бы и Сэта послать. Он же теперь бабушкин мастер на все руки или нет? ‒ хмыкает тот в ответ.
— Да он бы драпу скорее дал быстрее после такого зрелища.
Оба в голос заржали и толкнули друг друга в бок, и, кинув друг другу себе руки на плечи, зашагали по узкой тропинке к дому Янг.
— Ну и как там это строительство у них прошло?
— Да как-как. Сэт доску наизнанку приколотил и Сэму пришлось почти пол забора переделывать. И то, не доделали ещё. ‒ усмехнулся он.
Пол фыркнул и качнул головой.
— Этот щенок. Ещё и хвостом своим вечно виляет.
— Ага, особенно, когда рядом тв… ‒ он осёкся и покосился на Пола, заметив, как его рука на его плече резко напряглась.
— Осторожней с языком. Она волка. ‒ повернулся он к нему и прошипел.
— Ну-ну, ‒буркнул Джаред, — просто говорю, что он смотрит на неё, как голодный щенок на мясо. А ты как на мясо, которое кто-то пытается утащить у тебя из под носа.
Лэйхот стиснул зубы.
— Хватит языком чесать, а то скоро, как Эмбри начнёшь огребать. Пошли уже, пока Сэм нас двоих пилить не начал.
Пол скинул с его плеча свою руку и зашагал быстрым шагом вперёд него, зло, уверенно, будто мчался кому-то навалять. Джаред иногда косился на него, но не решался что-то спросить, однако Лэйхот всем видом давал понять, что скорее всего вместо ответа получит кулаком по морде, если ещё хоть раз заикнётся про неё и Сэта. Почему-то сочетание этой «парочки» вызывало у него не веселье и задорство, а безудержное желание вырвать язык кому-нибудь при одном их упоминании вместе. Она точно была не Сэта, но и своей он не мог её назвать. Пока что.
«Резервация. Индейцы. Квилеты. Духи.»
— Что за… – выдохнул он с усмешкой. — Мира, это что, ты…? Ты шпионка что ли? Пишешь на нас досье? Мирослава мгновенно обернулась. Её глаза резко сузились, лицо напряглось. Она почти вскочила с кровати. — Отдай. – голос был тихим, но ледяным. В нём чувствовалось странное напряжение, будто она не просто защищала личное, а оберегала часть себя. Сэт отпрянул назад с игривой ухмылкой, но не отдал. — Ты что, роман пишешь про нас? Или это дневник сталкера? Серьёзно, ты даже про Пола тут что-то нацарапала… — Сэт! – Мирослава шагнула к нему, и он отпрянул ещё дальше, уже смеясь в полный голос. — Ух ты, злишься! Значит, правда интересно… Они начали перехватывать друг у друга блокнот. Мирослава тянула за один край, Сэт – за другой, и у последнего преимущества в силе переваливали, от чего Вененберг пришлось расслабить хватку, чтобы не порвать драгоценность. Он извивался, как упрямый ребёнок, не желая отпускать. Комната наполнилась их сдержанной вознёй, лёгким смехом, нехарактерным для всей их напряжённой атмосферы до этого. — Сэт, ты же пожалеешь! Слышишь? – выдавила сквозь зубы она, с трудом сдерживая смех. — Я просто хочу прочитать, что ты там пишешь про любовь к Полу. – подначил он, подмигнув брату. Тот едва напрягся, сжав руки в кулаки и начал переглядываться между ними, словно пытался понять, шутит ли младший или нет. — Что?! – воскликнула она, и с новой силой рванула на себя тетрадь. Вененберг не на шутку раззадорилась ребячеству Сэта, что нагло врал играючи, но сдаваться и оправдываться перед Лэйхотом не собиралась, лишь кинула в его сторону встревоженный взгляд, будто её сдали с потрохами, но истина была лишь в том, что там не было никакого признания. А как она докажет? Блокнот только из-за шалости Клироутера она показывать не хотела. Она сейчас надеялась на то, что эго Лэйхота не взлетело до небес, и снова перешла в боевую готовность отмахиваться от сарказма квилета. Любовь? К Полу? Для неё это была как злая шутка. Конечно, он ей был не безразличен, но разве она собиралась видом демонстрировать это и тем более говорить? Да она лучше бочку дерьма навернёт, чем признается в этом. В этот момент Сэт, будто почувствовав, что заигрался, неожиданно отпустил блокнот, и Мирослава, не ожидав подвоха, едва не упала назад с добычей в руках. Когда Мирослава выхватила у Сэта блокнот, на долю секунды страница, исписанная её аккуратным, но немного торопливым почерком, раскрылась прямо перед глазами Пола. Там, среди размашистых заголовков и схематичных стрелок, стояло подчёркнутое слово: «волки», а чуть ниже – «Квилеты – древнее племя, защищающее земли от вампиров». — Ладно, ладно, сдаюсь. – поднял руки Сэт. — Но если там будет рассказ про то, как ты шпионка с планом соблазнить всех из стаи – я обижусь, что меня обошли. – совсем по-детски отозвался он, сверкнув своими карими щенячьими глазами. Пол стоял чуть поодаль, опёршись о подоконник, плотно сжимая пальцы в кулак. Его взгляд скользнул по строчке, тело будто само отреагировало – плечи слегка напряглись, пальцы разжались и вцепились в край подоконника. Выражение лица замерло, как у хищника, который внезапно почуял запах крови. Он сделал шаг ближе, словно неосознанно, и уловил ещё одно слово «Квилеты – потомки волков?», написанное рядом с грубым эскизом волка. Но в этот момент Мирослава уже резко закрыла блокнот, как будто почувствовала, что кто-то проник слишком глубоко. — Что там у тебя? – почти лениво спросил Пол с прищуром, не сводя с неё взгляда. — Домашка по истории? Мирослава притихла, сжав блокнот в руках так, будто он мог удержать её на плаву среди накатывающей волны паники. Она присела на кровать, опустив глаза, будто её поймали на чём-то ужасно личном. В груди всё сжалось. Сердце будто било глухо и в животе закрутился тугой узел. — Фантазии, писанина, как ты там ещё это называл. – фыркнула она непринужденно, бросив укоризненный взгляд на Сэта, что мило улыбался, но губы его были напряжены. Пол кинул на него грозный взгляд, будто пытался мысленно ему что-то сказать, но в итоге просто зло усмехнулся. — Удивительно. Ты даже с ней умудряешься устраивать цирк, где бы ни был. – произнёс он и перевёл свой настороженный взгляд на Вененберг, что сжимала до скрипа тетрадь, но затем странно ухмыльнулся, поиграв желваками. Пол отошёл от неё назад, не сводя глаз. — Ну а что, – пожал плечами Сэт. — кто-то же должен её растормошить. – с улыбкой отозвался он. — Не вешай нос. – ущипнул он её за кончик носа и Мира тут же дёрнула головой в раздражении. Пол в ответ на это напрягся ещё сильнее и едва слышно до хруста сжал пластик в ладонях у себя за спиной, кинув злобный взгляд на Клироутера, тот тут же отпрянул от неё, поджав губы. Ревнует. Мира прижимала блокнот к груди и впервые за долгое время в ней ощущалось что-то… почти живое. Она не понимала, что именно вызвало такую реакцию. То ли сам блокнот, в который она будто в забытьи записывала свои наблюдения и догадки, словно кто-то вёл её рукой. То ли то, как Сэт с легкостью вскрыл часть её внутреннего мира. Или, может быть, дело было в том, как они сейчас смотрели на неё. Их взгляды. Сэт и Пол молча переглядывались. Лёгкая усмешка всё ещё была на лице Сэта, но за ней уже пряталось нечто другое – тонкое, почти неуловимое подозрение с переживанием. Он взглянул на неё чуть дольше, чем обычно. А Пол… он тоже прищурился, слегка наклонив голову набок, будто что-то пытался рассмотреть в её реакции. И даже его шутливая бравада на миг исчезла. — Эй, – мягко сказал Сэт, уже без дурачеств, — я же просто пошутил, прости. Мирослава резко подняла глаза – и в них вспыхнуло что-то тревожное, почти болезненное. Она не могла понять, почему внезапно ей стало страшно. Почему в груди нарастала тревога, как будто в её теле что-то чужое сдвинулось, вздрогнуло, попыталось выбраться наружу. Голос в голове молчал, но напряжение от этого только росло. — Забей. – выдавила она, стараясь звучать ровно. — Просто не люблю, когда трогают мои вещи. Пол приподнял бровь, слегка усмехнулся, но не так, как обычно. Он смотрел пристально, внимательно. — Что, Сэт тебя уже измотал? – с едва заметным недовольством он посмотрел на Клироутера, что уже поджал губы, держа руки по швам, будто не знал теперь, куда себя деть или что сказать. — Нет…, – быстро отрезала она. — устала я. Не от Сэта. Но в груди всё ещё скреблось. Что-то ворочалось, тяжёлое, неясное. Как будто границы между её личностью и чем-то другим начинали размываться. Она знала, что он подслушивает её мысли изнутри. А Сэт в это время не сводил с неё взгляда, и хоть уголки его губ всё ещё были приподняты в полуулыбке, глаза стали серьёзными. Он убрал руки в карманы худи, но плечи напряглись. Что-то в Мирославе начинало трещать по швам. Но никто ещё не знал, насколько глубоко она уже начала распадаться. «Почему они так странно смотрят…?» Мирослава смотрела на Пола из-под ресниц, чуть прищурившись, будто пытаясь распознать нечто, что внезапно изменилось в его облике. Его лицо стало жёстким, черты – заострёнными, напряжение будто вырисовывало по нему едва заметные тени. Он застыл в своей позе, словно волк, в долю секунды почуявший угрозу, и его взгляд скользнул к Сэту, тяжёлый, исподлобья, почти звериный. Пол выглядел так, будто каждое слово, вырванное из её блокнота, оставило отпечаток в его разуме. Его пальцы нервно сжались в кулак, но он сдержался, сохранил внешнее спокойствие. Только челюсть заметно заиграла от напряжения, выдавая бурю внутри. Сэт, заметив это, слегка нахмурился, но по-прежнему держался беззаботно, будто нарочно – его лёгкая ухмылка и расслабленное плечо выдавали попытку сохранить атмосферу непринуждённости. Но глаза его мельком скользнули по Полу с осторожностью, как будто он понял: за этой тишиной хрупкое равновесие. Он не был глуп, он чувствовал напряжение и не хотел усугублять, но всё же не мог позволить себе выглядеть напуганным. Мирослава перевела взгляд с одного на другого. Что-то в ней дрогнуло. Волнение. Подозрение. Пульс в висках. Она вспомнила, как волк внутри неё вдруг отозвался – лёгкое давление, почти физическое, будто сердце что-то шепнуло. Это произошло снова, стоило ей взглянуть на Пола. Что это значит? Почему именно он? Она прижала блокнот к себе, будто защищая не бумагу, а себя. — Всё в порядке? – тихо, почти беззвучно спросила она, глядя на Пола. Тот лишь медленно кивнул. — Да, но прекращай давай эту хуйню писать. И его голос прозвучал как-то слишком серьёзно, чтобы быть просто советом. А это не был совет. Его тон явно давал понять, что это был приказ, и Мирославу это насторожило. Она сидела на кровати, вжатая в матрас, придерживая у груди блокнот, будто тот был её единственной защитой от собственных мыслей. Лэйхот напряжённо стоял у окна, опёршись плечом о косяк и смотрел прямо в глаза Вененберг, от чего она неловко прокашлялась и поёрзала на кровати, пытаясь расслабиться под его тяжелым взглядом. В комнате было тихо, даже Сэт, обычно непоседливый, уже молча листал какую-то брошюру с противопожарной безопасностью, чтобы не мешать. Мирослава метнула глаза в сторону старушки, что вальяжно развалилась на своей койке, будто молча наблюдала за ними. Так ей казалось, по слепым глазам вряд ли можно было что-то разглядеть, но Мира точно знала, что та не пропускает ни единого слова. — Почему ты, а не отец? – неожиданно спросила она, переводя тему и не глядя на Пола, словно заранее была готова к какому-то уклончивому ответу. Квилет сдвинул брови, будто этот вопрос чуть задел его. Он оттолкнулся от подоконника и сделал пару шагов ближе. — Он занят. Начальник передаёт ему гараж. Много бумажной волокиты, оформление. — Он сам тебе это поручил? – голос Мирославы был тихим, но колким. — Или ты сам вызвался? Пол слегка усмехнулся, но не снисходительно – скорее с усталостью. — Я вызвался. Я не мог не прийти. Мирослава медленно подняла глаза. В ней что-то дёрнулось, волк внутри на секунду затих, будто прислушиваясь к её голосу. Сердце сжалось от этого странного спокойствия, перепутанного с лёгким тревожным волнением. — Тебя никто не просил. – выдохнула она, но в голосе не было злости. — Я справилась бы сама. — Я знаю. – серьёзно кивнул он. — Но мне не всё равно. Понимаешь? Сэт тихо хмыкнул с улыбкой, сидя на прикроватной тумбочке. — Вот это да. Признание года. Надо записать. Пол посмотрел на него, сверкая глазами. — Завались, Сэт. Клироутер лишь весело вскинул брови, изображая испуг. Вененберг наблюдала за ними, словно со стороны, и вдруг снова ощутила это странное дёргание внутри. Волк… Точно он? Или может это её чувства? Или его? Он откликался на голос Пола, как будто откликался на зов своего настоящего хозяина. И она начинала бояться, что это была не просто метафора. Она посмотрела на Пола, который снова вернул внимание к ней, и в этот момент ей стало трудно отличить – дрожь внутри была её тревогой или чем-то, что жило в ней, но не принадлежало ей. Мирослава чуть прищурилась, глядя на Пола, как будто пыталась разглядеть сквозь него – за его словами, за его ровным тоном и выверенной заботой что-то настоящее, опасное, что-то, чего она боялась понять. — С чего ты вдруг такой добрый? – спросила она, склонив голову набок. — Или только со мной? Лэйхот молча смотрел на неё, не моргая. В его глазах мелькнуло что-то – усталость, раздражение, может, даже уязвимость, но он быстро вернул себе привычную невозмутимость и дерзость. — Я не добрый. – ответил он с ухмылкой. — И не с тобой, и не без тебя. Я просто здесь. — Зачем? – её голос стал резче. — Почему ты здесь, а? Что тебе от меня надо? Он сделал шаг ближе, но не угрожающе. Стоял, глядя прямо в неё. — Ничего. – выдохнул он. — Просто хочу убедиться, что ты в порядке. — Тебя кто-то просил? – она подняла брови, недоверие в голосе. — Или ты вдруг решил, что я нуждаюсь в защите? — Ты злишься на меня за то, что я рядом? – спросил он раздражённо, нахмурив брови. — Или злишься, потому что не знаешь, почему тебе это не всё равно? Она резко отвела взгляд, губы её сжались. Волк внутри будто вздрогнул от его слов, но не рычал. Нет. Он слушал. Он узнавал её. — Я не привыкла, – прошептала она, — чтобы кто-то… оставался. Пол почти улыбнулся. Почти. Но это было не насмешливо – в этой почти-улыбке было что-то тихое и искреннее. — Ну так привыкай. – сказал он. — Я никуда не денусь. Мирослава не сразу поняла, как на это реагировать. Слова Пола повисли в воздухе, будто оставив после себя что-то тяжёлое и теплое, как плед на плечах в неожиданно холодную ночь. Внутри всё перемешалось: голос, что раньше шептал ей в голову свои мысли, будто притих; волк, затаившийся в её груди, отозвался слабым трепетом – не злобно, а спокойно. Почти одобрительно. И она не знала, чьё это было чувство – её собственное или отголосок того, кто жил внутри. Она смотрела на Пола, чувствуя странное ощущение, словно она стоит на краю чего-то большого, неизвестного, и он протянул ей руку. Без приказов. Без условий. Просто потому что хочет, чтобы она была. И это сбивало с толку. Мирослава ощущала щемящее негодование за то, что позволила себе поверить в его слова, и одновременно тихое облегчение, что кто-то всё ещё рядом. Она отвернулась, чтобы он не увидел, как дрогнули её губы. — Привыкай… – повторила она шепотом, почти про себя, будто пробовала это слово на вкус. И ей вдруг стало страшно, что она может действительно привыкнуть. Вененберг прищурилась в ответ на его слова. На долю секунды в её глазах мелькнула неуверенность, будто она действительно не ожидала, что кто-то сможет пробиться сквозь её саркастическую броню. Но почти сразу она выпрямилась, наконец положив блокнот в сторону, и скрестила руки на груди. — Ты точно не перепутал меня с кем-то другим? Я не из тех, кто нуждается в рыцаре на чёрном джипе. Пол хмыкнул, прислонился к подоконнику обратно, не отводя от неё взгляда, резко ответил, даже с ноткой грубости, будто пытался заткнуть её. — Да мне плевать, кого ты там ждёшь. Мне не нужно, чтобы ты нуждалась во мне. – почти выплюнул он, сжав кулаки, но затем разжал, пытаясь держать себя в руках, и тяжело выдохнул, отворачивая взгляд от неё. — Мне нужно, чтобы ты была в порядке. – почти тихо сказал он и затем снова повернулся к ней резко. — А ты, Мирослава, ни хрена не в порядке и не делай вид, что всё под контролем. Она на секунду замерла. Слова ударили глубже, чем она готова была признать. Сердце в груди сделало странный рывок, как будто волк внутри неё почуял её угрозу самой себе – не физическую, а ту, от которой хочется убежать, спрятаться в лесу и зарыться в землю: близость. — Не говори со мной таким тоном. – бросила она холодно, но голос дрогнул. — Я не просила тебя приходить. Пол усмехнулся – хищно, по-мужски, с той прямолинейной уверенностью, от которой её всегда подташнивало… и от которой её сердце приятно сжималось. — А мне не нужно, чтобы ты просила. Он склонил голову набок, прищуриваясь с ухмылкой. — Ты можешь сколько угодно отталкивать, но я не отойду. Привыкай. Всё внутри неё вибрировало ‒ злость, страх, непонимание. Мирослава вдруг решительно присела на кровати, почти подпрыгнув, и её голос, срывающийся на возмущение, разлетелся по палате. — Да что с тобой не так? Почему ты вечно лезешь ко мне, будто мы знакомы всю жизнь? – она выдохнула, пыхтя. — Я не просила заботы, не просила внимания. Ты даже не знаешь меня, Лэйхот! Он стоял с той же непроницаемой, чуть хмурой рожей, будто уже заранее знал, что она начнёт этот концерт. Его губы чуть дёрнулись в ухмылке, и он пожал плечами: — Может, ты просто харизматичная, такая холодная. – нарочито протянул он, смакуя слова на вкус. — Знаешь, у некоторых такое... магнетическое дерьмо. Притягивают, даже когда шипят. — Ну так смотри, чтобы эта холодность не стала причиной твоих слёз. – бросила она резко. Пол вдруг заржал на всю палату, хлопнув ладонью по подоконнику, что тот чуть не треснул, Мирослава заметила краем глаза: даже старушка вздрогнула и начала осматриваться по сторонам слепо. Смех был такой громкий, едкий, пронзительный и грубый, что Вененберг опять пододвинулась обратно к изголовью кровати, боясь его бурной реакции на её слова. Она смотрела на него, как… как на какого-то дурачка. Чего это он? — Ты как что высрешь, хоть стой, хоть падай, Мирослава. – сквозь затихший смех сказал он, вытирая глаза от слёз. Да… Она и, вправду, его до слёз доведёт, только не безразличием. — Тебя же никто не держит. – взяла она себя в руки, пытаясь достучаться до него. — Уходи. Забудь. Займись кем-нибудь другим, я не… — Не твой тип? – перебил он и шагнул ближе с ухмылкой, но сдержанно. — Поверь, я сам не в восторге, но вот беда – ты где-то между моим мозгом и нервной системой застряла. И, видимо, надолго. – хмыкнул он. Мирослава непонимающе смотрела на него, пытаясь уловить хоть какую-то логику в его словах. Она чувствовала себя так, будто разговаривает с человеком, который знает ответ на вопрос, но упорно отказывается его озвучивать. Волк внутри чужой откликнулся чуть болезненным толчком в груди. Пол же быстро сменил тон, натянув на лицо свою фирменную маску беззаботности. — А может, это просто твой характер такой раздражающий. Я не люблю сложные задачи, но, вон, тебя решить стоит попробовать. – задрал он голову, с ухмылкой смотря на неё. Мирослава молча фыркнула, в груди гулко билось сердце. Каждое слово квилета застревали в голове как заноза. Она чувствовала эту странную тягу, но не понимала ‒ свою ли? Или того, что жило внутри неё. Она чуть отодвинулась, будто физически хотела создать дистанцию, хотя внутри у неё всё будто провалилось в пустоту. Сердце било глухо, с натугой, не понимая, на что именно она злится: на Пола, на себя, на это странное ощущение, будто кто-то внутри неё реагирует первым, раньше неё самой. — Ты ничего обо мне не знаешь. – выдавила она, глядя ему прямо в глаза. Пол дернул уголком губ, но не усмехнулся, в его взгляде больше не было насмешки, только усталое, едва сдерживаемое терпение. — Может, и не знаю, – сказал он тихо, — но это не мешает мне быть рядом. Даже когда ты сама не знаешь, кем хочешь быть. Он говорил просто. Без пафоса, без давления и это злило её. Где всё его веселье? Где вся та беззаботность и грубость, от которой плеваться хотелось? — Почему ты не сдаёшься? – почти сорвалось у неё. — Другой бы давно ушёл. Мне не нужна забота. Ты мне… – она осеклась, потому что почти сказала «ты мне не нужен», но почему-то язык онемел на последней фразе и слова застряли в горле, словно кто-то не дал ей договорить. Пол чуть прищурился, будто почувствовал что-то в её заминке. Но не копнул. — Потому что ты не чужая. Вот и всё. Мирослава хотела закричать, укусить его словами, выцарапать эту уверенность, эту наглую настойчивость. Но вместо этого просто сидела, сжав руки в кулаки, и смотрела в пол, будто искала там ответ, как в трещинах плитки можно найти объяснение себе. И снова, как уже было не в первый раз – голос внутри. Глухой, древний, не её. Волк, чужой, но теперь живущий в ней, отозвался на присутствие Пола как на дом, в который вернулся после долгой дороги. Внутри стало тепло и страшно одновременно. Ну почему это так? Сэт в это время сделал шаг, будто хотел вмешаться, но вовремя остановился. Он понимал, что Пол пытался скрыть. И впервые в глазах его мелькнуло не веселье, а печаль. Он знал: всё уже давно случилось. Пол запечатлён. И Мирослава – теперь связана с ним, хочет она того или нет. — Может, хватит ссор на утро? – Сэт вставил голос почти небрежно, но голос дрогнул. — У Миры и так пульс зашкаливает. — Я в норме. – прошептала она. Но это было неправдой. Внутри тревога, страх, растерянность. И это странное, нежеланное тепло. Волк в ней выл, но не от боли – от узнанного. Он уже выбрал. Мирослава нахмурилась, но внутри неё по-прежнему не было того ощущения, что она может спокойно и уверенно действовать. Пол продолжал смотреть на неё, не сдерживая взгляда, и это только раздражало её больше. Она откровенно не понимала, что с ней происходит – как это возможно, что она так реагирует на его слова? — Ты действительно не понимаешь, о чём говоришь. – пробормотала она, сдерживая сарказм. — Прямо как будто тебя я только и жду. Пол чуть усмехнулся, но в его выражении не было веселья – только беспокойство. — Да нет, ты не ждёшь. – сказал он спокойно. — Просто не хочешь этого признавать. Так проще. Я понял. – фыркнул он. Мирослава не знала, что на это ответить. Слова повисли в воздухе, и она отвела взгляд, пытаясь разобраться в своих собственных чувствах, которые будто не её. Как будто она не могла понять, что её раздражает на самом деле. Он не её тип, она с ним не хотела бы ничего... а тем не менее сердце её билось чаще, а внутри нарастала странная тревога. — Знаешь, – начала она, пытаясь вернуть контроль, — ты, похоже, наивный, раз думаешь, что всё так просто. И мне твоё чувство «своего» вообще не нужно. Её голос немного дрожал, но она пыталась скрыть это за лёгким сарказмом. Но Пол не отступал, даже когда её слова звучали холодно и отстранённо. Он просто смотрел на неё, как будто видел что-то, чего она сама не замечала. — У тебя это плохо выходит. – проговорил он, чуть наклонив голову, как бы оценивая её реакцию. — Не зли меня. И ты это знаешь. Вененберг покраснела от злости, но всё равно сдержалась. Всё было не так, как она хотела, всё не так, как она рассчитывала. Почему она позволила себе показывать ему такие эмоции? Почему эти странные чувства внутри неё не отпускали? Сэт стоял в стороне, наблюдая. Он почувствовал напряжение между ними, зная, что Пол не может сдерживать себя, когда речь идёт о ней. Но он молчал, как всегда, следя за тем, как девушка сдерживает свои настоящие чувства, не понимая, что с ней происходит, хотя он её чувствовал. — Мне не нужно, чтобы ты меня «понимал». – сказала она наконец, глядя прямо на Пола, как будто хотела убедить его в своей правоте. — Так что не лезь ко мне. Лэйхот не отводил взгляда. Он видел, как её глаза загораются раздражением, но при этом что-то другое скрывалось за этой маской. Он чувствовал её напряжение, его волка, сидящего в ней, отозвался на её слова, как на вызов. Но он не позволил себе показать свою внутреннюю реакцию, точно не перед бабкой, что с нескрываемым любопытством подслушивала их перепалку. Хотя кулаки так и чесались по чему-нибудь или кому-нибудь стукнуть. Сэт заметил это и поморщился, понимая, что всё это не просто игра слов. Было что-то большее в их взаимодействии, то, что они не могли даже понять или объяснить. — Мира, не надо. – сказал он с лёгким нажимом, но его тон был мягким. — Мы все не против тебя. Но Мирослава почувствовала, как внутри что-то замирает, как её собственные ощущения начинают путаться. Почему, почему эта странная тревога, когда он рядом? Волк, который был с ней, отзывался на него, на Пола, и это было неправильно. Но она не могла понять, почему она не может избавиться от этого ощущения. — Ты ещё та загадка, Мирослава. – подошёл к ней Пол ближе, наклонившись к её лицу, уперев руки в колени. — А ты – моя. Вот и держусь рядом, пока не разгадаю. Он хмыкнул с усмешкой и молча выпрямился, зашагав к двери палаты. Сэт встрепенулся и почти бегом последовал за ним, кинув на прощание Мире руку. Волк внутри будто шевельнулся, потянулся к уходящему квилету, и от этого ей стало по-настоящему не по себе. Дверь за ними захлопнулась и, кажется, старушка вместе с Вененберг выдохнула, в кои-то веке. После того как Пол и Сэт ушли из больницы, Мирослава позволила себе расслабить мышцы и легла на подушку. Её мысли снова начали путаться. Она пыталась успокоить своё дыхание и утихомирить пульс, который почему-то бился быстрее. Всё было так, как всегда: она пыталась контролировать свои эмоции, подавить их, заставить себя оставаться холодной и непроницаемой, но, несмотря на её усилия, внутри не покидало странное чувство. Она снова ощущала волну беспокойства, которая поднималась с каждым мгновением, с каждым воспоминанием о Лэйхоте. Её мысли невольно вернулись к его последнему замечанию, которое не давало покоя ‒ «Ты не хочешь это признать». Его слова были слишком точными, слишком правильными, чтобы их игнорировать. Но что он имел в виду? Почему он так аккуратно попадал в её чувства, в то, что она не хотела признавать? Это было как какая-то странная игра, в которой она не могла понять, кто кого здесь обманывает. Мирослава ощущала странное раздражение. Почему его слова так сильно её задели? Почему она не могла просто отмахнуться от него, как делала раньше? Может быть, это было просто нервное напряжение после больницы и всех этих разговоров? Или что-то ещё? Но, чем больше она пыталась убедить себя, что всё это просто влияние стресса и ситуации, тем сильнее становилось чувство, что она не может от него избавиться. Она ощущала внутри себя нечто более глубокое, нечто, чего не могла контролировать. Волк в ней откликался на его присутствие, как будто это было естественно, как будто это было частью её самой. Как будто их связь была не случайной. Сэт, с его лёгкой, игривой манерой, не вызвал у неё таких эмоций. Он был тем, кто не давал глубоко чувствовать, потому что его отсутствие не создавало ни боли, ни тревоги. Он был другом, с ним было легко. Но Пол... Пол был другим. Он нарушал её границы. Он словно вытягивал из неё те чувства, которые она боялась показать, осознать. Он был слишком близким, слишком важным, чтобы просто так отмахнуться. Мирослава чувствовала, как она сгибается под его воздействием, и, несмотря на то что она не хотела признать это, ощущала, что её жизнь в какой-то момент была связана с ним. Даже если она не могла понять, почему. Но это не было нормальным. Это не должно было быть так. Она пыталась доказать себе, что она может быть спокойной, что ей не важно, что Пол делает и говорит, но почему-то его присутствие всё равно оставляло её в тревоге и неуверенности. С каждым моментом её нерешительность становилась сильнее. Почему она вдруг ощущала боль, даже когда он был далеко? Почему её сердце билось быстрее, когда она думала о его глазах? И почему внутри неё было странное ощущение, что это уже не первый раз, когда она чувствует это в его присутствии? Нет, она не могла себе это позволить. Но в глубине души она знала: всё было не так просто. И, чем больше она пыталась закрыться от этого, тем сильнее её чувства к нему становились. И её это мучало.Дом Лэйхотов. 21:24.
Пол стоял у кромки воды, по пояс в холодном озере, глядя в темнеющее небо. Зима была тёплой, белые хлопья тонким слоем неровно покрывали сухую замёрзшую землю, ‒ первый снег припорошился на берегу. По напряжённым плечам стекали крупные капли, но он едва замечал это. В голове не отпускала картина утра, из той проклятой больничной палаты. Он вспомнил, как они с Сэтом пришли навестить Мирославу, та, несмотря на усталость, всё равно пыталась держаться колко, с ухмылкой на губах и этим вечно настороженным взглядом. И, как Сэт, этот мелкий полез зачем-то в её рюкзак, порывшись в нём по-дурацки, улыбаясь… Как вытащил оттуда блокнот. И вот, короткая стычка, он хохотал, а она пыхтела в злости, перебрасываясь шуточками. Его тогда крутило как в мясорубке. Их взгляды. Её злая ухмылка и раздражение на младшего. Сэт и Мирослава сцепились в какой-то идиотской возне. Она даже улыбнулась. Настояще, пусть и резко. Он смотрел на них: на Сэта, на этого щенка, вечно лезущего со своим добродушием, и на неё ‒ слишком упрямую, отчуждённую, но с этими чёртовыми зелёными глазами, в которых всё равно плескалась теплота, пока она смотрела на Сэта. А Клироутер вёл себя так непринуждённо, по-детски, что Лэйхоту хотелось встрянуть. Его волк ощетинился, каждая мышца в теле напряглась. Он был готов вцепиться в младшего, встряхнуть его, выплюнуть злость ему прямо в лицо. И Мирославу тоже. Хотелось схватить её за плечи, потрясти, заставить посмотреть на него по-настоящему, не глазами, полными недоверия или раздражения, а увидеть его. Его злость, его терпение на исходе, его ублюдскую привязанность, что не давала ему покоя. Волк внутри уже рычал тогда, навострился. Это не была обычная ревность. Это было что-то первобытное, глубокое. Намного сильнее, ‒ как если бы кто-то протянул руку к его добыче, к тому, кто принадлежал стае, но не ему. Каждый взгляд Вененберг в его сторону казался пустым, и он чувствовал, как его зверь выгибается под кожей, задыхаясь от этого собственнического желания ‒ забрать, увести, спрятать от чужих глаз. Блокнот раскрылся не вовремя и Пол вспомнил, как мелькнула страница, как будто выстрел ‒ неровный, размашистый, словно писала в спешке, в порыве. У него тогда внутри что-то застыло. Он уловил взгляд Клироутера и тот тоже понял. Их глаза встретились, коротко, почти без слов, и в этой тишине среди шуток проснулось осознание. Сэт смолк, Пол сжал кулаки. А потом просто сделал вид, что ничего не заметил. Мирослава что-то выискивала, знала. А если знала, то насколько много? Как долго он ещё сможет притворяться, что всё нормально? Что он обычный парень, который решился навязаться в её скромное общество? Что он решил быть просто с ней рядом? Он провёл рукой по лицу, смахивая капли воды. Ему не нравилось, что она знала больше, чем должна. Нет, Лэйхот уже знал, что раскрытие его тайны близко и ему лишь оставалось гадать, в какой момент это произойдёт, как она отреагирует. Не сбежит ли, не оттолкнёт ли его, не отпрянет ли, как от какой-то гадости? Пол был почему-то уверен, что Мирослава примет этот факт, как обыденность, как какую-то простую вещь, что она уже знала давно, но лишь ждёт подтверждения, его подтверждения. Она тогда так сжала блокнот в руках, прижала его к себе и так испуганно посмотрела, не с виной, не с раскаянием, ‒ с сожалением, что её на чём-то поймали. Лицо стало вдруг отстранённым, как будто кто-то без спросу вломился туда, куда не следовало. Она не злилась, нет, просто что-то скрывала. Глубоко, намертво. Тишина вокруг была вязкой, почти густой ‒ только шум листвы и редкие всплески воды. Он втянул носом воздух. Запах леса. Озера. Свободы. И тень чего-то другого, – её. Ветер едва тронул поверхность воды, а в голове проносилось всё разом. Лицо отца Мирославы – суровое, настороженное, взгляд пронизывающий. Пол помнил этот взгляд ещё с первого визита, и тогда в нём было что-то такое, что задело. Слишком пристальный. Слишком узнающий. И всё же в этих глазах была странная знакомая черта – он увидел в них её глаза. Это осознание пробило внутри какую-то тонкую грань. Мирослава. Упрямая, раздражающая, резкая. Каждый раз будто царапала своими словами и колючими взглядами. Но её раздражение не вызывало в нём злости. Оно вызывало отклик. Оно будто включало в нём что-то, не волка даже, а что-то глубже. Он всегда звал её только так – Мирослава. Полным, чётким, будто имя само по себе было заклинанием. Ни «Мира», ни тем более чего-то игривого или ласкового. Только Мирослава – с нажимом, с голосом, в котором всегда звучало то ли раздражение, то ли вожделение. Это имя он словно смаковал, протягивал слоги, будто проверяя на вкус. Иногда плевался им, когда она бесила до трясучки. Иногда говорил его почти шёпотом, сдерживая срыв, будто боялся сорваться на то, что за ним стояло. Но он ни разу не позволил себе укоротить его. Это имя подходило ей. Целиком. Оно было острым, как она сама. Полным, как её тишина. Твёрдым, как её взгляды. Это было не просто имя. Это было утверждение, признание, напоминание ей и самому себе, что он видит её полностью, не облегчаемую и не упрощённую. Он не стремился сделать её мягче или проще – наоборот, он хотел видеть и принимать её всю. С её отстранённостью. С раздражением. С колкостью и ядом. Мирослава. Он произносил это имя, когда злился. Когда думал о ней. Когда смотрел, как она упрямо отводит взгляд. Иногда, когда она слишком резко огрызалась – он выговаривал «Мирослава» медленно, шипя сквозь зубы. Когда был спокоен – говорил твёрдо, как будто прикасался к ней словом. Когда злой – отрывисто, грубо, будто давал предупреждение. Когда в духе – с ноткой насмешки и игривости, но так по-родному. И каждый раз, как бы сильно она его не бесила, он звал её так, словно звал её по-настоящему, от души, по-своему искренне. Он вспомнил, как она сидела в палате, исхудавшая, почти прозрачная. И как эти глаза – её глаза, вспыхивали, когда она пыталась его оттолкнуть. А он не мог уйти. Не мог. И не понимал почему. И всё же пришлось, хотя ноги явно тянулись не назад домой. Не в дом, где тебя никто не ждет, не туда, откуда хочется сбежать. Дом был слишком близко, слишком реальным, и в нём ждал не только запах дешёвого табака и старого машинного масла, но и отцовский взгляд ‒ тяжёлый, угрюмый, как у самого Лэйхота, но набыченный, как у быка перед разгоночным рывком. Он стоял у кухни, с кружкой чая и отвёрткой в руке, уставившись на него так, будто в Поле было всё неправильно, всё не так. Слишком дерзкий, слишком прямолинейный, грубый, как и сам он. И после утреннего спора, когда Пол бросил фразу, что не собирается «воровать чужой гараж», ‒ там, дома, было ещё холоднее, чем снаружи. Он не хотел возвращаться в этот холод, не хотел видеть, как отец молчит, как будто всё понял, но всё равно был разочарован, что Полу не надо большего. Холодная вода врезалась в кожу, как пощёчина, но от этого ему было лучше. Только в этой тишине он мог не быть сыном своего отца, не быть частью стаи, а просто Полом Лэйхотом. Тем, кто пытается понять, что делать с девчонкой, чьё имя его волк выговаривает с благоговением. Раздражение к её отцу было простым: инстинктивным, почти животным. Тот хотел держать её подальше от всего. Прятать, контролировать. Сам он не был таким. До поры до времени. Но раздражение от Мирославы… было другим. Оно не хотело укусить, оно хотело приблизиться. Понять. Почувствовать. Волк внутри тихо пошевелился. Не рвался наружу. Он просто был рядом. Молчаливо, настойчиво. Он тянулся к её образу. Пол опустил голову, плеснул водой на лицо, будто хотел смыть с себя всё это – мысли, образы, привязанность. Но даже вода не помогала. Она была в нём. Как будто уже давно. Он сжал пальцы в кулак, сдерживая себя. Это было не просто влечение, не просто любопытство или юношеский азарт. Она сидела в нём – прочно, будто стала частью его самого. Её голос, её взгляд, даже то, как она саркастично морщила нос, цеплялось за память, как крючок. Слишком живо. Слишком остро. Он закрыл глаза. Перед ним – Она. В его воображении она появилась будто из воздуха – такая же упрямая, вздёрнутая, как в палате. Босиком, с распущенными волосами, что спадали по плечам влажными прядями. Он представил, как она стоит у самого края воды, чуть нахмурившись, с тем самым взглядом – в упор, будто вызывая. Этот вечно затравленный взор, направленный на него, словно она старалась всем видом показать, что кроме отвращения и презрения к нему ничего не испытывает. Но это не отвращение. Это сопротивление. Это её щит, который ему хотелось сбросить, сломать, разорвать. Пол не был глухим и уж точно не слепым. Он видел, как она тщетно пытается отмахнуться от него, как от назойливой мухи. Такая неприступная, что хотелось её подавить, заставить лечь в землю, прижать голову к коленям, но она не такая. Непокорная. Никогда не позволит к себе подойти и сама бы она не подошла. Никогда бы не подошла первой. Слишком гордая. Она бы никогда не позволила ему дать такую надежду. В тонкой белой рубашке, что закрывала её почти до колен, глаза полны упрямства, кожа на фоне бледного неба кажется почти светящейся. Она стоит рядом на берегу, с насмешкой поднимает бровь, как будто всё знает. И в то же время – уязвимая, незаметно для себя тянущаяся к нему. Она снова говорит что-то язвительное, криво усмехаясь, но взгляд при этом – ранимый, будто умоляющий: «Пойми меня». Желание прикасаться к ней – не только телом, но и душой – разрывалось внутри него. И в этой боли было что-то священное. Что-то, что нельзя разрушить словами или временем. Даже её острые, обжигающие отстранённостью фразы не могли вытолкнуть её из его мыслей. Он глубже вдохнул, пытаясь прогнать напряжение. Холодная вода озера омывала тело Лэйхота, но она не охлаждала ни бурного воображения, ни горячей крови. Он стоял в озере, весь напряжённый. Его пальцы были сжаты, челюсть скована. В голове гудело. Чёртова девчонка. Он поднял голову, закрыв глаза, проводя мокрыми ладонями по своим влажным жёстким, как смоль, чёрным волосам, пытаясь унять дрожь в теле. Он снова видел её. Мирославу. Её глаза, вечно выжидающе-ироничные, будто она знала о нём больше, чем говорил сам себе. Этот тон – холодный, колкий, защитный. Он злился. Она раздражала его. Но почему тогда в груди сжималось, когда она отводила взгляд? Почему волк внутри становился тише, спокойнее, стоило ей просто быть рядом? Стоило ему просто вспомнить о ней? Почему ему с ней было приятно холодно, несмотря на его сорока двухградусную температуру? Она была для него миражом. Сколько бы он за ней ни гнался, дистанция между ними не сокращалась. Пол выдохнул резко, сдавленно. Она не нравилась ему. Она не в его вкусе. Упрямая, дерзкая, чересчур отстранённая. Но в тот же миг волк внутри зарычал тихо, преданно, как будто не соглашаясь, как будто напоминая. — «Она – твоя. Наша.» Наша. Слова волка пронзили грудь, будто когти прорвались наружу и вгрызлись прямо в сердце. Пол вздрогнул, остановился по грудь в воде и стиснул зубы, будто этим мог выдушить голос изнутри. Пальцы дрожали от напряжения, а в голове плескалось что-то дикое, беспокойное, будто кто-то терзал его изнутри. — Заткнись. – прошептал он сквозь зубы. — Она ничья. Она сама по себе. Но зверь внутри ощетинился в ответ. Она твоя. Твоя с первого взгляда. Твоя по крови, по инстинкту. Пол сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он едва не выл от злости. Да кто он вообще такой, чтобы иметь право на неё? Она – закрытая, холодная, бьющая током от одного взгляда. Говорит, будто с ножом под языком, смотрит с недоверием. Её глаза – цвета зелёной травы, дерзкие, и в них нет даже намёка на то, что она способна подпустить его ближе. Имя звучало в нём, как зов, как тоска, как молитва, о которой он сам не просил. Волк внутри него не рычал, не бесился. Он лелеял её. Держал её образ в себе, как сокровище. Он словно прижимал её к себе мысленно – не с вожделением, не с яростью, а с тем самым тёплым звериным инстинктом, который зовётся принадлежностью. Словно знал – она его. И всё же – не его. Но внутри было тепло. От этого ощущения, как будто не кровь, а огонь разносился по венам. Тепло исходило из груди, поднималось к горлу, к щекам, к пальцам. Волк сейчас не ревновал, не злился. Он просто чувствовал. «Она принадлежит. Мне. Нам.» — Она… – выдохнул Пол, будто впервые признал это вслух. Его губы дрогнули. Сердце дёрнулось. Он не знал, как объяснить это словами. Его мозг отторгал, но тело… Тело реагировало. Тело ведь никогда не врёт? Реагировало на её голос, на её запах, на воспоминания, как она сжимала губы в раздражении, как упрямо поднимала подбородок, как холодный огонь вспыхивал в её глазах. Но волк видел другое. Он чувствовал то, что она прятала. Боль. Одинокую девчонку за сарказмом и раздражением. И лелеял её. Бережно. Словно кость, выдранную из пасти смерти. Словно она – последняя в этом мире. Единственная. И Пол, хочешь не хочешь, чувствовал это на себе. Она отталкивает. Она не хочет его рядом. Она ранит, как будто всё время защищается, будто он – угроза. Но он всё равно тянулся к ней. Вспоминал, как она сидела на больничной койке, упрямая, сжимающая зубы от раздражения, но в её взгляде была боль. Та, которую она никому не показывала. Только в этот миг он увидел, насколько она на самом деле сломлена. Она была в его волчьем сердце, а значит – всем. Он дрожал, стоя в холодной воде, почти ледяной, но не от холода, точно не от него. Напряжённый до судорог в плечах. Сосны на другой стороне озера колыхались по ветру. Мирослава стояла перед ним не физически, но в голове ‒ так чётко, будто только что вместе с ним она зашла в воду. Пол застыл на берегу, взгляд его был пуст, но внутри… внутри бурлило. Не просто вспышки гнева, не просто эмоции, а что-то куда глубже. Примитивнее. Сильнее. Волк в нём снова зашевелился – не бешенством, не рёвом, а глухим, низким урчанием, будто изнутри рвался голод, животная потребность, которой было мало просто видеть её. Острая, выжигающая изнутри, пульсирующая в висках, в пальцах, в каждом мускуле, что сжимался от одной мысли о ней. Он хотел чувствовать её. Касаться. Впитывать запах её кожи, держать её близко, чтобы она дышала его воздухом. Чтобы её дрожь отзывалась в его пальцах, чтобы её голос скользил по нему, как ногти по спине. Не как мужчина. Как зверь. Как существо, которое познало свою половину – ни разумом, ни сердцем, а телом. Инстинктом. Контроль. Он хотел чувствовать её под собой – не только телом, но и разумом, животным внутри него. Хотел видеть, как она теряет свою колючесть, как взгляд теряет резкость, как её упрямство тает, когда он рядом. Чтобы в её зелёных глазах вместо раздражения появлялось смирение – ни страх, ни подчинение, а признание того, кто он для неё. Что он – сила, стена, граница её мира. Чтобы она не могла ни отвернуться, ни уйти, ни забыть. Доминирование было в крови. Он – альфа по нутру. Даже если не вожак – он был рождён, чтобы держать, направлять, охранять. Мирослава – дикая, непокорная, с чёртовым острым языком – вызывала в нём желание сломать эту броню. Не унижением. Нет. Силой. Не жестокой. Стойкой, мужской, тихой. Чтобы она сама захотела опереться, подчиниться ‒ не из слабости, а потому что он сильнее, он её укроет, он её мир. Его волк рычал внутри. — «Она не должна никуда уйти. Она – под нами. С нами. Всегда.» И от этой мысли у Пола сжималось горло. В нём бушевало нечто древнее. Не «влюблённость». Не «влечение». А чистый, инстинктивный захват. Желание быть её началом и концом. Мирослава. Мирослава. Мирослава. Имя звучало, как команда. Как зов. Как яростное требование крови. Его волк не умел быть нежным. Внутри него пульсировала потребность владеть. Не насильно – нет. А до костей. До дыхания. До самой сути. Чтобы она принадлежала – телом, запахом, даже голосом. Чтобы даже её тонкие ресницы дрожали ради него. Его ладони сжались. Плечи напряглись. Волк рвался вперёд. Он не различал границ, не знал сомнений. Она – его. Она – нужна. Прямо сейчас. И в этом желании не было пошлости. Только звериная тоска. Голод. Инстинкт. Он закрыл глаза. Образ Мирославы не исчез. Теперь она уже стояла ближе, почти прижималась к нему, он мог чувстовать её горячее дыхание на своей шее. Одежда её прилипла к коже. Она приблизилась к нему. Без слов. Только взгляд. Никакой маски. Только она. Настоящая. Он чувствовал, как бешено колотится сердце. Она сводила его с ума, доводила до белой горячки своим характером, но теперь он знал: не будь её рядом, он бы точно свихнулся. Он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть образ, выбить её из мыслей. Бесполезно. Она жила в нём. В его инстинктах. В его волке. В каждом бешеном вдохе. Пол сжал кулаки. Глаза её... те самые глаза, вечно недовольные, раздражённые, но с тонкой трещиной уязвимости внутри. Его волк чувствовал её – ни характер, ни тело, ни поведение – а суть. Голодную, пустую суть, которую хотелось чем-то наполнить. Хотелось кормить, поить, засовывать руки в её мысли и выдёргивать оттуда мрак. Это сводило с ума. Фигура у неё была странная, такая не возбуждала. Слишком хрупкая, не от мира сего. Кости – как будто не под кожей, а под стеклом. Но именно в этой эфемерности, в этом болезненном противоречии между её телом и ледяной отстранённостью, его волк рвался к ней. Как будто если прижать её к себе – к груди, к животу, к шее – она станет целой. Живой. Он закусил щёку, позволив своей руке бродить по жаркому телу от плечей до локтей, от груди до талии. Зачем ему всё это? Зачем эта пустая оболочка так вгрызается в его голову? Он был не слабый. Но именно её боль его волк считывал, как свою. Её боль уже была больнее собственной. Он едва усмехнулся. Волна тепла прошлась по спине. Волк внутри чуть дрогнул, почуяв близость образа. Почувствовав, как будто она действительно где-то рядом. Он видел, как она едва касается его рук своими тонкими холодными пальцами. Осторожно, но без страха. Как будто знала, что он не причинит ей вреда. Пол провёл рукой по мокрой шее, медленно, будто чувствуя её прикосновение. И всё же он злился. На себя, на неё, на этот чертовски живой инстинкт, что выл внутри с каждой её тенью в его голове. Но образ оставался. Она была внутри него ‒ раздражающе яркая, упрямая и до боли настоящая. Рука скользнула дальше по ключицам, ниже, – к груди, твёрдому прессу, напряжённым мышцам там. Тяжесть нависала между его бёдрами. Словно это она трогала его. Словно это она сейчас вызывала в нём видимую дрожь и нарастающее возбуждение. Будто это было наяву, в реальности, на этом чёртовом берегу, в этой морозной воде, что не помогала остыть разгоряченному телу квилета. Мгновение и короткий, резкий вдох пронёсся шепотом, когда рука скользнула ниже. Веки задрожали, челюсти напряглись. Пол облизнул пересохшие губы и охлаждённой рукой коснулся головки твёрдого члена, представляя её касания. Воздух резал лёгкие, будто ножом, каждая капля на коже обжигала холодом. Но он стоял. Даже сейчас, стоя в ледяной воде, он дико возбудился, тело предательски откликнулось, будто наплевав на холод, на снег, на всё. Грудь прерывисто поднималась и опускалась, мышцы подрагивали, а изо рта вырывался пар, как от зверя в стойке. Снег падал на его плечи, таял и тут же исчезал на горячей коже. Озеро дышало тишиной, поверх воды шла рябь, но всё внутри него кипело. Мирослава стояла рядом с ним, прижимаясь своим мокрым телом в рубашке к его груди, покрывая загорелую шею лёгкими обжигающими поцелуями. Холодными, колючими, которые были присущи только ей, но эта боль была приятной. Его руки блуждали по её тонкой, хрупкой талии, пояснице, бёдрах, что он бессовестно сжимал до синяков её нежную кожу, которые показывали, что она его, что только он смеет так касаться её, только он может причинить ей такую боль. Он аккуратно обхватил член ладонью и его дыхание стало чаще. Пульс загрохотал в ушах. Он чувствовал, как под кожей поднимается жар, словно сам волк в нём выгрызает путь наружу ‒ хочет к ней. Её запах, её голос, даже то, как она бесилась. Каждая мысль о ней, будто бензин на огонь. Волк внутри рычал, тихо, хрипло, будто в предвкушении. Квилет стиснул челюсти, запрокидывая голову чуть назад.Понедельник. Психиатрическое отделение Сиэтла. 20:30.
Мирослава сидела, уставившись в блеклый потолок палаты, качалась взад-вперед, лишь бы занять себя чем-нибудь. Больничная тишина давила особенно сильно сегодня. Последние пару дней ей навязчиво отписывался Пол со своей его заботой, и она сдержанно отвечала ему, как и всегда. Каждый день здесь был, как день сурка, ничего нового, зато у Лэйхота делов было полно, ещё при этом умудрялся возмущаться о том, какие поганые у них инструменты в гараже и грозился заменить их на новые. Отец об этом, кстати, сразу похвастался и голос его стал свежее, когда услышала его по телефону. Может индеец его так развеселил? Скрасил его одиночество. Ну, оно и к лучшему. С разрешения Рэйчел Блэк телефоном своим она могла пользоваться, поблажка была благодаря квилету и как бы ей не хотелось, но лишь в мыслях у себя его поблагодарила, ‒ вот, что значит иметь связи. Не хотелось ей, конечно, думать, каким именно способом её он уговорил, а может и не уговаривал вовсе со своей харизмой. Ещё бы, даже девушки постарше млеют от одного его вида, и почему-то эта мысль неприятно отозвалась в душе подростка, но она быстро и грубо стряхнула это чувство как от бессмыслицы. Не хватало ей ещё кого-то ревновать. Естественно, писал ещё и Сэт. Часто, слишком часто, но Вененберг ничего странного в этом не заметила. Они же… вроде как, были уже друзьями? Если их странное взаимодействие можно было так назвать. В отличие от дружелюбного переживания Клироутера, волнение Лэйхота выглядело как подачка, как обвинение в том, что она вообще лежит в этом дурдоме. Сегодня последняя ночь. Завтра ‒ выписка. Странно, будто не радость, а тревога подкатывала к горлу. Не то, чтобы она хотела оставаться здесь, но вроде как и привыкла к своему состоянию, той пустоте, которая неожиданно рассасывалась в присутствии Лэйхота и ей это не нравилось. Да что там присутствие, от одной только мысли в сторону этого придурка. Она повернулась на бок, поёрзала, скомкала в руках угол простыни. И только собиралась зажмуриться ‒ вибрация. Тихая, короткая. Телефон мигнул. Она приподнялась на локте, взяла мобильник с тумбочки. «Ты там ешь вообще? Если нет, то после выписки будь готова жрать говяжью пизду. Говорят, ещё тот деликатес.» Ни здравствуйте, ни насрать… Она уже привыкла к его похабному поведению, но сегодня… сегодня на несколько секунд ‒ тишина внутри. В голове как будто цепь перегорела. Мирослава молча уставилась в экран. Брови медленно поднялись, потом нахмурились. Её губы дёрнулись, но ухмылка не сформировалась. «Что это вообще? Что за… идиот…?» И всё же, она прочитала сообщение, не удалила его, не выключила экран. Просто уставилась в него, как в какую-то странную живую нить. Пульсирующую, наглую, знакомую. Слишком живую для её мертвого взгляда. «Он придурок конченный. Кто вообще так пишет…?» Но вместо раздражения ‒ уголок губ дрогнул. Почти незаметно. Почти неуверенно. Глупо. Грубо. Бестактно. Но он помнит. Он пишет ей. И это «будь готова» ‒ словно не угроза, не шутка, а его извращённая, грубая забота, которую она не могла понять, от которой ей хотелось то ли блевать, то ли смеяться, пока связки не надорвутся, то ли насмехаться так же жёстко и грубо, то ли… отвечать так же беззаботно и непринуждённо, будто так и надо. С его стороны это выглядело так, как почти вслух говорил ей «я приду», «я не отпущу», «ты не одна». Эта странная ухмылка расплылась вдруг по её лицу и она едва слышно хмыкнула. Старушка на соседней койке уловила этот шум и повернулась к ней, оторвавшись от своих рисунков. — Это тот мужчина, да? ‒ с улыбкой спросила Кара, почувствовав возникшую тёплую ауру от соседки. Кара. Так звали эту женщину. Они успели узнать только имя друг друга за неделю здесь. Точнее, так казалось Мире. Мирослава опешила немного, но взяла себя в руки и прокашлялась, смывая с себя это волнение от сообщения. — Можно и так сказать. — У вас с ним роман? ‒ как-то игриво спросила старуха. Вененберг громко усмехнулась и покачала головой многозначительно. — Да, как «Война и Мир». Сволочь. Но… Не совсем чужая сволочь. Как бы она ни пыталась это отрицать. Она легла обратно на подушку, телефон всё ещё в руке. Волк внутри неё будто тихо пошевелился, не агрессивно, просто живо. Женщина хихикнула и странно посмотрела на неё с улыбкой. Мире не понравился этот взгляд и она долго хмурилась, смотря на соседку, зная, что та не может видеть её лица, но старуха была хоть и слепой, однако могла чувствовать любое изменение в людях. Старушка вдруг что-то начала шептать, глядя в пространство перед собой. Она разговаривала уже не с ней. Губы её двигались медленно, осторожно, словно она выбирала слова не для себя, а для кого-то ещё. Мирослава не слышала этот странный разговор, но через минуту она поняла: Кара не просто бормочет, она ждёт ответа. Вененберг замерла, прислушиваясь. Женщина склонила голову чуть набок, точно ловя чей-то тихий голос. Её пальцы нервно сжали край одеяла, дыхание стало осторожным, как у человека, который не хотел спугнуть невидимого собеседника. Пауза. Потом старуха резко замолчала. Её руки расслабились, губы дрогнули, лицо сделалось странно пустым. Она медленно, очень медленно повернулась к девушке и посмотрела ей прямо в глаза. Этот взгляд был другим. В нём не было ни безумия, ни страха, ни растерянности, только осознание. Глубокое. Тяжёлое Мира не отвела глаз. Она вдруг почувствовала, как внутри неё он снова шевельнулся, тревожно и непонятно. — Что? ‒ с резкостью в голосе спросила она, напряжённо смотря на старуху. Та не ответила, лишь медленно улыбнулась, но улыбка вышла какой-то неправильной, натянутой. В коридоре, уже ожидаемо, раздался вымученный, громкий, равнодушный голос медсестры, давая всем присутствующим указание: быстро ложиться в кровать и спать до утра, не шаркаясь в коридоре. Мирослава послушно укрылась одеялом и отвернулась от странного поведения женщины. Загадка ещё та эта Кара, но мучать себя перед сном не стала. В палате было прохладно. Окно было открыто уже два дня из-за тёплой погоды на улице и было принято совместное решение с женщиной не закрывать его на ночь, чтобы никто не задохнулся от жары. Вененберг лежала с закрытыми глазами. Шороха на соседней койке она не слышала уже несколько минут и затем послышался храп. Тихий, но отчётливый, чтобы не дать Мирославе полностью провалиться в сон. За окном вдруг заскрипела решётка, будто кто-то царапал её или пытался погнуть. Мирослава старалась не открывать глаза, думая, что это от ветра коррозия даёт о себе знать, но любопытство взяло вверх. Она распахнула глаза и прищурилась, пытаясь уловить какой-то силуэт за окном в ночи. Тени деревьев колыхались, а чуть ниже чьи-то большие массивные руки раздвигали прутья без труда, головы не было видно. Подросток привстала на кровати в панике и дёрнулась к окну, чтобы закрыть его, но не успела. Большая, массивная фигура забралась внутрь – грациозно, по-звериному. И стояла в лёгких шортах, без футболки и куртки в такую погоду, с обнажённым телом, пар от дыхания поднимался в холодном воздухе. Но он не чувствовал холода. Он чувствовал только её. Старушка на соседней койке спала, тихо посапывая, будто её дыхание подчёркивало тишину. Прутья позади больше не скрипели, криво сместившись по обе стороны. «Это что…? Что за сила такая? Кто это?» Горячие руки моментально завели ей кисти за спину, прикрыв другой рукой рот. Она подняла медленно глаза, чувствуя у себя на носу чужое дыхание. В темноте она распознала этот взгляд. Тёмный, тяжелый, прищуренный, знакомый… родной. Увидела его силуэт в полутьме. Сначала замерла, вглядываясь. Он стоял у её кровати. Лицо в полутени. Дыхание тяжёлое. Грудь вздымалась. В темноте его лицо казалось не его. Глаза – чересчур блестящие, движения – неестественно плавные. Он стоял у её койки, тяжело дыша, словно только что перестал сдерживаться. Она удивлённо посмотрела ему в глаза, узнав его, и вскинула брови, как бы спрашивая: «Пол?» Он не ответил сразу. В его глазах было что-то... дикое. Она почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось – как будто чужая сущность внутри напряглась... но не от страха. От странного, тягучего узнавания. Он не отвечал сразу. Его взгляд был тяжёлым, прицельным, и в нём смешивалась ярость, жажда и что-то почти болезненное. Пристально, внимательно смотрел. Не так, как смотрят люди. Это был хищник, животное, которое обдумывало каждый свой шаг. В глазах – пламя. Не злость. Не похоть. А что-то... первобытное. Слепой инстинкт. — Тебя... – хрипло выдохнул он, — проверить пришёл. Ты есть-то нормально начала? Или опять воздух жрёшь? Мирослава абсолютно была обескуражена его поведением и ничего не отвечала, не могла и не знала как. Казалось, что он вовсе не то хотел сказать, что он через силу выдавил из себя это. Она ошарашенно смотрела на него. Вроде бы обычный сарказм. Но в его голосе что-то треснуло. Волк внутри неё откликнулся глухо, как будто пробудился ото сна. Она ощутила мурашки по спине. В груди – дрожь. Но не от страха. От чего-то другого. От чего-то, что она не могла объяснить. Он без предупреждения повалил её на койку, придавив своим телом и стал медленно разглядывать её черты лица. Молча. Напряжённо. Как волк, рассматривающий свою добычу перед нападением, но Мирославе не было страшно. Она хлопала глазами, изучая незнакомый ей взгляд, который она видела впервые на его лице и не пыталась противиться. Ждала его следующего шага. Пол наклонился ближе. Низко. Его дыхание касалось её щеки. Волк внутри у неё тихо заурчал – неосознанно. И она снова это почувствовала. Он отпустил её руки, но рот держал закрытым, будто боялся, что та начнёт кричать, а Мирослава просто не понимала, что происходит. Осознание до неё ещё не дошло, что именно квилет хотел с ней сделать. Пол уложил её поудобнее на матрас, приподняв её бёдра. Пружины тихо и неприятно скрипнули под их весом. Больничная рубашка чуть задралась, оголяя её плоский живот. Он осторожно положил на её кожу свою обжигающую ладонь, будто прикасался к хрустальной вазе. Касания его были на удивление нежными и аккуратными, словно он не собирался делать чего-то неприступного, словно не хотел её брать грубо. Относился к ней так бережно, как будто не хотел причинить ей боль, но взгляд оставался диким. Нечеловеческим. Его другая ладонь крепко лежала на её губах, а вторая рука задрала ещё больше подол ненужной для него одежды, оголяя выступающие рёбра. Он гладил каждую её косточку, вычерчивая контур ребра, впадину между грудью, маленький животик снизу, что чуть выступал, нежно и двумя пальцами щупая его, но ухватить конкретно его не получалось и он переключил своё внимание повыше. К груди. Дрожащая от желания рука потянулась ещё выше, задирая рубашку почти к самой шее. Вот тогда-то Вененберг и посмела вздрогнуть от страха. Осознание осмелилось придти только сейчас. Она начала вдруг мотать головой судорожно, наконец поняв, что Пол сюда не любезничать о погоде пришёл и не нежиться, как маленький щенок в кровати. Он собирался взять её грубо, жёстко, как дикий волк в сезон спаривания, даже если она не захочет, а если и захочет, то это будет лишь приятным бонусом ему. Она всколыхнулась и попыталась спрыгнуть с кровати, хватаясь за боковины койки, но даже не успела и этого сделать, как её притянули за ноги обратно опаляющие огнём сильные руки. Квилет усадился на её бёдра сверху, но не всем весом, чтобы не задавить. Он вдруг резким движением сорвал с себя бесполезную ткань шорт, что та слетела с него, как шапка с головы на ветру. Теперь Лэйхот сидел на ней полностью голый и как-то по-звериному смотрел на неё, да так жадно, что она от страха нахмурилась и уставилась на него, оглядывая его тело. Руки были прижаты под его бёдрами. Он весь слегка дёргался и тяжело дышал, даже в темноте было видно, как его грудная клетка вздымается, как переливается от лунного света его рельефное тело и как выступают вены на его руках. Он ничего не говорил, совсем, лишь стал мацать её миниатюрную грудь, что со свободным пространством умещалась в его ладошке и ей стало мерзко. Настолько мерзко и противно, что ей даже кричать не хотелось, только прожигать его ненавистным взглядом. Опять это блядское чувство предательства засело в груди. Гнусное чувство стыда и отвращения. Всё ведь только налаживаться стало или ей всего лишь так казалось? — Лэйхот, ты… – тихо прошептала она, словно боялась услышать не тот ответ, но он не дал ей продолжить свой допрос, лишь прильнул от страха к холодным губам, от чего тут же их зажгло опаляющим жаром. Он целовал её нежно, иногда отстраняясь, но лишь для того, чтобы просунуть свой язык поглубже. Вдруг подключилась горячая рука квилета, стала спускаться ниже вдоль живота. Она не отвечала ни на его поцелуи, ни на его ласки, а только онемела от ужаса. Его язык блуждал в её рту, как ему казалось, не напористо, но Мирослава хмурилась от мерзости. Лэйхот ей не отвечал и ничего не говорил, чем и начал ещё сильнее пугать. Она попыталась отодвинуть его от себя, выползти, перевернуться, но всё без толку, Вененберг была, буквально, вдавлена в изголовье кровати, а попытки его оттолкнуть или ударить были бесполезны. Он был словно каменная статуя, что не двигалась с места независимо от того, с какой силой на неё давят. Квилет отстранился от неё и тут-то уже её глаза полностью привыкли к темноте. Она не видела его расширенных зрачков, зато видела это лицо, полное удовлетворения, он довольно улыбался и облизывал губы. Оглядел её всю с головы до ног, иногда прерывисто дыша, будто уже представлял, какие вещи он будет сейчас вытворять. Нет, это был не он. Не тот Лэйхот, которого она знала, это было животное. Люди так себя не ведут. Он вдруг тихо зарычал. Да, зарычал! От чего она ахнула и попыталась быстро сползти с кровати, пока он ослабил хватку ногами и оглядывал её, да только на что она надеялась? Мирослава неудачно стукнулась локтем об прикроватную тумбочку, когда попыталась встать, он снова дёрнул её за ногу, от чего она плюхнулась обратно на койку с громким скрипом животом вниз. «Да как старуха не слышит! Проснись, женщина!» Мысли путались, но в глазах была ненависть, злость, обида. Глубокая и тяжёлая, как ватное покрывало. Его касания с каждым вдохом, с каждым рыком становились грубее и жёстче. Пол стал стягивать с неё больничные уродские штаны, придавив её ноги своим телом, лишь приподнялся для того, чтобы полностью их снять. «Он. Раздевает. Меня.» Это мысль так остро врезалась ей в сознание, что она, набрав в грудь воздух, завизжала, что есть мочи на всю больницу. — Помогите! Только получилось не то, что она ожидала, мерзкий и тихий хрип не вышел даже за пределы её койки, словно она потеряла голос, словно связки затвердели. Лэйхот на это никак не отреагировал, продолжил, как ни в чем не бывало. Мира осознала всю свою беспомощность, но сдаваться ещё не решалась. Если она и должна умереть, то точно не от разрывов, точно не от изнасилования и уж тем более не от его рук. Она стала извиваться под ним, как гусеница, пыталась ударить его пятками его спину и встать на руки, скинуть его с себя, но свободной рукой он лишь придавил её к кровати, хватаясь за шею. Она сдавленно замычала от боли и от давления на всё тело, было такое ощущение, что оно вот-вот раздавится под его массивной грудью, что легла на неё в этот же момент. Её ухо опалило горячее дыхание насильника и она тут же заёрзала головой от его мокрого и противного языка, что коснулся виска Мирославы. — Не смей, Лэйхот! – прошипела она сквозь зубы, сохраняя грозность в голосе, несмотря на весь ужас, но на её слова он никак не реагировал, казалось, будто он и не слышит. Голова у него думала совсем о другом и ему было плевать на то, хочет она этого или нет. Она стала понимать, что перед ней не человек, а зверь, дикий зверь, что, такое ощущение, не спаривался с самкой уже несколько месяцев. От этой мысли она стала ещё больше пытаться выползти из под него, но силы покидали. Её удары были слабыми, как будто котёнок бьёт лапой человека. Ей показалось это какой-то игрой, где он хочет увидеть, что она пытается защититься или победить его, выбежав пулей из под его стальной хватки, стала стараться хотя бы выползти из под его сильных ног, что уже до боли сдавили её бёдра. Неужели он это делает только потому, что хотел её так сильно трахнуть? Неужели вся это забота, всё это внимания было только ради одной цели? Но тот Лэйхот, которого она знала, – был другим, а сейчас перед ней… молчаливая тварь. Она просто не знала, как описать это странное чувство незнакомого ей… человека. Он ласкал её спину, целовал её своими мерзкими губами, что только неприятно обжигали тело. Мирослава пыталась остановить его словами, действиями, но тщетно. Мольба не была услышана. Он стал пытаться снять рубашку, но она крепко прижала к себе руки, пытаясь остановить его, однако он просто грубо разорвал её, так легко и быстро, что она не успела даже осознать этого. Ткань разлеглась под ней, освобождая полностью оголённую спину. Вдруг она почувствовала холод в ногах и свободу, но ненадолго, он резко развернул Миру и снова сел на её бёдра, прижав ноги так, что она могла ими пошевелить. Обхватил кисти и поднял вверх над головой, взглянул на неё, на её обнаженное тело, будто изучал её реакцию. Он смотрел на неё по-другому. Не с похотью, но со странной страстью. А она показывала ему всё отвращение и омерзение к его личности, он приоткрыл рот, довольно усмехаясь. Мирослава нахмурилась и заметила, как его слюна чуть вытекла, сверкая на уголках его губ. Его взгляд изменился и он перестал ухмыляться, заметив выражение лица Вененберг. Разочарование смешанное с животной преданностью. Мира этого не поняла и харкнула ему в рот, надеясь, что его это отрезвит, но он лишь вскинул брови и облизнул губы, смакуя её же слюну на вкус. В груди раздалось довольное утробное рычание и непонятное навязчивое… возбуждение снова окатило её волной. Какого чёрта? Почему она так реагирует? Он зацокал и замотал головой, но не произнёс ни слова, будто разговаривать разучился, только и мог рычать. Он опустился своими губами ей на шею и чуть куснул её, нежно, словно боялся слишком сильно прокусить её бархатную кожу, втягивая в себя, от чего она едва слышно простонала и стала пихать его своим животом, но и эти попытки были бессмысленны. Теперь ей стало страшно не от него. А от того, как она реагирует. От того, что ей нравится то, что он издевается над ней. Он ведь насилует её против воли, а внизу пульсирует так, как будто это их первая брачная ночь. Мирослава задрожала от своей реакции и стала стыдливо смотреть в потолок, занемев от ужаса. Она чувствовала, как он ухмыляется сквозь нежные и грубые поцелуи, будто этого и добивался. Будто заранее знал, что всё так и будет. Его губы перешли на грудь, стал дразнить её языком, водя им то по одному соску, то по другому, но она лишь поджимала губы, не зная, как избавиться от нарастающего чувства стыда. Это не было больно, он это делал аккуратно, без давления, но с ноткой грубости, в его действиях проскакивало что-то странное и Мирослава не могла понять, кто на самом деле перед ней. Она так долго извивалась под ним, но в итоге решила отступить. В прошлый раз она его обломала, а сейчас он даже её не слушает, делает то, что давно желал сделать. Мира поняла, что её главная ошибка была в том, что позволила ему почувствовать её реакцию на его действия, дала позволение продолжать этот кошмар. Всё тело болело от его ног, от его омерзительных, но в то же время таких необходимых ласк. Он целовал её везде. Хотелось вытереть себя до скрипа и помыться с хлоркой, обмазать себя навозом, чтобы даже не смел больше подходить. — Пожалуйста… – тихо и спокойно попросила она, смирившись. — Я тебя умоляю, Лэйхот. – ещё тише проговорила я, будто шипя сквозь зубы, сама понимая, что его это не остановит. Даже сейчас она не умела просить нормально. По-простому, ласковее. Не получалось. Прямолинейно, честно и грубо, словно слова её звучали не как просьба или мольба, а как приказ. И, кажется, приказ этот сработал. Он застыл на месте и оторвался от засосов, поднял свой взгляд, в котором читалось какое-то обожание, с которым сам Пол на неё никогда не смотрел. Может он вообще латентный психопат и его только возбуждает, когда жертва молит его о пощаде? Она не знала и знать не хотела, да и никогда бы не стала истерить, зная, что это может усугубить ситуацию. Она медленно и осторожно вытянула руку, касаясь его жёстких, лохматых волос, поглаживая, как своего щенка. Но это был не щенок, а голодный серый волк, которому не хватало ласки. Квилет, не моргая смотрел на неё, и затем в груди впервые за всю эту ночь разрослось тепло. Рычание стало не яростным, не грубым, – довольным, сытным, желанным, словно только этого и хотела сущность внутри от своего хозяина. Мира поняла ход игры. Она была наедине с его волком, что завладел их телами. Пол медленно ухмыльнулся с фырканьем, словно ощутил такую же реакцию и так же медленно, дразня, стал раздвигать ей ноги. Она сжала губы и напряглась, когда поняла, что он собирается делать, и стала пытаться сжать их обратно, но он лишь смотрел хитро, как хищник ухмыляясь ей в лицо. Она не стала пинать его ногами, как ей хотелось, чтобы избавиться от этого странного тянущего чувства внизу живота. Он увидел, что Вененберг уже не сопротивляется и резко притянул её к себе, ещё шире раздвинув её колени, заглядывая своими безумными, полными преданности и желания глазами прямо ей в лицо. Она не понимала, на что это было сейчас похоже. На добровольное изнасилование или жалкий сюжет дешёвой порнушки. Понимание своих эмоций пришло не сразу. Вся это дрожь, всё это возбуждение, это предвкушение – было не её. Чужое. Волк внутри двоих зарычал. Она чуть нахмурилась, не зная, как себя с ним вести, но не сопротивлялась, чувствуя, как зверь внутри заставляет её подчиниться ему. Он напористо и страстно прильнул к её маленьким пухлым губам и запустил руку под бельё, что обожгла её промежность. Пол стал что-то нащупывать там, она сразу поняла, что он ищет, и попыталась одной ногой сжать ему руку, придавливая его ладонь вплотную к вагине, думая, что она сможет обездвижить его так. Как бы она сейчас не храбрилась, секса она не хотела вообще. А тем более такого, но пытаться властвовать в своём же теле и разуме было всё труднее из-за подселенца внутри. Полу было всё равно на её попытки и лишь довольно прорычал, когда почувствовал влажные складки средним пальцем. Мирослава прикрыла глаза, поджав губы от раздражения, будто её поймали на чём-то. Он продолжил гладить самое чувствительное место на её теле, большим пальцем начав вычерчивать круги на бугорке и безымянным пальцем ласкать её вход. Вененберг не хотела тешить его ещё больше надеждой и не издавала ни звука, молча смотря в потолок. Всё это было для неё странным. Как человек, она ощущала мерзость и отвращение к ситуации, но волк внутри неё заставлял думать об этом иначе, посылая странное возбуждение по телу, словно как какой-то паразит, который управляет ею, контролирует каждый её вдох. Но почему именно сейчас, в этот момент он начал действовать, начал показывать, что он имеет над ней власть? Лэйхот никуда не спешил, ещё вся ночь была впереди. Она даже потеряла счёт времени, ей казалось, что прошла целая вечность, но на улице солнце не торопилось вставать. Она вдруг ощутила, как он проталкивает палец дальше, но упёрся во что-то, Мирослава вдруг открыла рот в немом крике. Это было так больно! А это ещё только один палец! Она не представляла, что будет с ней, если он засунет в неё что-то побольше. Он понял, что дело не идёт. Пол не поленился и опустился своей головой прямо к промежности, опаляя ту жарким дыханием, словно хотел «разработать» её, при этом довольно усмехаясь, будто сорвал какой-то джекпот. Он отодвинул в сторону бельё и вдохнул запах, но она лишь сжалась, говоря своему телу, чтобы оно снимало возбуждение быстрее, чем он успеет, что-то вставить в неё. Квилет высунул язык и стал аккуратно им водить по половым губам. — Нет, Лэйхот, не надо. – спокойно попросила она его, прикрыв глаза от беспомощности. Тело предательски реагировало на его ласки, но мозг… Мозг не шёл в разрез с этим, и Мирослава противилась «взрослым» играм. Это был непонятный для неё опыт. Да, она была невинной, но не святой, конечно, она ночами мастурбировала, только вот она не вставляла в себя ничего и делала это настолько редко, что уже и не припомнит, что за ощущения это были, но сейчас… Сейчас было всё совершенно иначе. Отвращение и возбуждение шло рука об руку. И она понимала, где её чувство, а где чужое. Он утробно рычал, пока вылизывал её внутри, влагалище сдавливало его язык и он довольно выпускал пар, сжимая её бёдра до посинения и боли, как бы массируя, оставляя синяки. Метит. Только и проскочила мысль в голове Вененберг. Запахом, слюнями, руками. И честь её вдруг стала не бесценна, как она себе твердила, да, она имела какую-то ценность, но эта стоимость была такая, которую Лэйхот себе мог позволить, посмел позволить. Наверное, только сейчас она окончательно убедилась в том, что не хотела жить никогда. А если и существовать, то только с успешной карьерой, деньгами и здоровьем, но ни разу не семья, ни разу не замужество и партнёрство. В её жизни не было места для секса и интрижек. Это был не секс, а уничтожение личности, чести и гордости путём подчинения, манипуляции. Мирослава начала вспоминать передачи, что шли по каналу, где показывали дикую природу. Помнится выпуск с бедной беременной антилопой, где ей пришлось на открытом поле рожать детёныша, пока её промежность рвали на части гиены, чтобы побыстрее отведать этого ещё неродившегося малыша. Вот и сейчас она, равнодушно рассматривая потолок палаты, думала, что он, не церемонясь, превратится в волка и начнёт разъедать лоно, что, как назло, ещё сильнее начало пульсировать от его грубого, горячего языка. Он так жадно пытался его вылизать, что она успела издать нервный смешок. Стонать она не собиралась. Считала это никчёмным продуктом, которое придумало само общество, чтобы удовлетворять таких мужланов, как Лэйхот. Обиды и боли никакой не было, осталась лишь злоба и ненависть перемешанная с чуждым ей желанием. Мирослава просто лежала с закрытыми глазами, слушая противные хлюпы где-то внизу. Вененберг неожиданно услышала скрип койки и почувствовала, что внизу обдало всё холодом и горячий нос, упирающийся ей в губы пропал, она приподнялась на локтях и посмотрела на него. Он снова уставился на неё с блеском в глазах, с этой наглой, довольной ухмылкой, которая была похожа на животный оскал и будто чего-то ждал. Мира смотрела на него пустым взглядом, но глаза уловили что-то ещё. Она опустила свой взор на его бёдра и увидела этот каменный кол. Глаза округлились, ужас снова подкатил к горлу, Мирослава задеревенела от страха, снова посмотрела на его лицо, заметив светящиеся от желания глаза. Он понял, что она поняла. Он сделает её взрослой. Женщиной. Теперь она уже будет не девочка. Это Нечто, что напоминало больше зверя, чем человека, смотрело на неё так желанно, так страстно и дико, что она совсем не оставила надежды на то, что Лэйхот проснётся, очухается. Она даже отталкивала его, когда поняла, что не сможет дать ему то, что для него было привычно. А привычно было для него то, что он сейчас делает. Да, он не трогал её, но так ведь было до поры до времени. Видимо, просто устал терпеть, решил взять силой. Ну да, кому понравится девка, что даже от простых объятий дёргается в недовольстве? Рассудок её возвращается в реальность, когда она понимает, что что-то упёрлось в промежность. «Всё.» Только и произносится в голове, когда он резким толчком будто разрывает внутренности. Она сдавленно простонала от боли и её лицо тут же накрыли горячие мозолистые руки. Пол взял в ладони её щеки и стал нежно целовать её губы в каком-то детском жесте. Она опешила от такого и просто тяжело дышала, не зная, что ей делать: привыкнуть и позволить ему закончить дело или попытаться отшвырнуть его от себя, тем самым навредив себе ещё больше, но… Вредить ему ей не хотелось. Она вцепилась одной рукой в простынь, а другой в его руку, с каким-то слабым отчаянием смотря на него, молча прося о чём-то. Всё её больное и осквернённое тело наполняется еще большим отвращением и желанием, когда он не поддаётся ей. Лэйхот дал привыкнуть к нему, он издавал довольное тихое рычание, чувствуя, как стенки её плоти намертво сжимают его член внутри, словно ему действительно приносил удовольствие этот процесс. Мирослава чуть успокоилась и стыдливо сжалась, как маленький котёнок, не решаясь смотреть на него: большого, доминантного волка, который заставлял её испытывать дрожь и нежелание одновременно. Он действовал, медленно, будто боялся порвать её, но затем вдруг начал набирать темп и стал долбить, с каждым разом входя глубже по самое не балуй, не смотря на тесность внутри. Она открыла рот от боли, но, как и всегда, молча терпела всё. Мирослава запрокинула голову, хватаясь последними силами за жизнь, из неё вырывались и больные, и сладкие стоны, прерывисто вдыхая воздух. На всю палату раздавались шлепки со скрипом, и Вененберг дико удивлялась тому, что никто ещё не пришёл на шум. — Моя маленькая девочка… – прорычал он, тяжело дыша и крепко держа её за бёдра, толкаясь до упора. Он вдруг перекинул одну её ногу ему на плечо, а в второй рукой держал за другую ляжку, открывая для большего вхождения в неё. Приятная волна окатила её тело и разум. Внутри неё он резко дёрнулся, будто соглашаясь со словами Лэйхота, но Мирослава болезненно скривилась. Чувство предательства не покидало её. Пол ею пользовался. Вот, что она поняла. Он знал её настоящую реакцию, настоящие чувства, но всё равно продолжал это делать. Из её рта могли бы выходить крики каждый раз, когда он увеличивал напор, но она лишь стиснув зубы, кусала свои губы, и когда он вдруг остановился, войдя в неё по самые яйца, она поняла, что он самый омерзительный ублюдок. Мира почувствовала обжигающую боль вместе с горячей жидкостью, что вышла вместе с его хозяйством. Она захлопала глазами, пытаясь стереть пелену и песок, что находился перед взором. Попыталась прижать к себе ноги, лишь бы он больше не трогал её, ноги тряслись не от оргазма, а от страха, что он не оставит её сейчас, что это лишь начало. Раз сделал это один раз, посмеет и второй, и третий. Несмотря на боль, и горевшее влагалище, она медленно накрыла себя одеялом и стала клацать зубами, задевая иногда губу, что уже начала сочиться кровью. Пол вдруг встал, отходя от кровати и забился в припадках, послышался хруст костей и громкий стон от боли. Перед ней теперь стояла другая тварь. Ну как, другая… Та же, только в своём истинном обличии. Мирослава замерла и страшилась двигаться, вжавшись в матрас койки, не сводя взгляда с чудовища. По облику она распознала волка, но он был слишком огромным. Слишком пугающим. Слишком пристальным. Слишком… слишком сочувственным для такого зверства. Животное смотрело на неё с удовлетворением, первобытным, дикими и необузданным. В глазах горел огонь, но вместе с этим просочилась и тёплая нежность. Он внимательно изучал её, словно взглядом говорил: «Вот мы и встретились». Вененберг тяжело дышала, будто боялась, если она остановится – умрёт, а сейчас бы ей этого и хотелось. Волк заскулил и в этот же момент раздался жалобный скулёж с рыком, будто он с кем-то боролся внутри. Он задрожал и стал лапами терзать горло, скуля, словно он чему-то противился. Мирослава непонимающе смотрела на эту картину, не зная, что делать. Хотелось помочь животному, но вовремя остановилась, когда его страдания прекратились и перед ней стоял снова обнажённый Лэйхот, даже в какой-то степени растерянный. Её палач не смел отводить от неё обеспокоенного взгляда смешанного с осознанием. Он смотрел на неё так, будто видел первый раз. Его руки начали трястись и он стал бегать своими глазами по её измождённому лицу, словно стал понимать, что только что произошло. — Мирослава… Мирослава… Девочка моя… – едва слышно прошептал он с болью в голосе. Всю его выученную дерзость, грубость смыло как рукой. Она не понимала, кто перед ней и лишь отодвинулась дальше к стенке у кровати. Пол выставил руки перед ней, словно безоружен, и коленями залез на матрас, придвинулся к ней аккуратно, боясь ещё больше причинить боль, тихо и неуверенно положил свою дрожащую ладонь на её плечо, ошарашенно смотря ей между ног, где виднелись капли крови и их выделений. Он вдруг прижал её к своей широкой груди и Вененберг впервые разрыдалась, высвобождая всю боль, злость, ненависть… нежность, заботу, ласку и переживание в одном лице слёз. — Моя девочка… – опять прошептал он, зарываясь лицом в её волосы и вдыхая запах. Она крепко вцепилась двумя руками в его плечи, до боли сжимая его, словно хотела навредить ему, показать, что он с ней сделал, достучаться до него. Мира не должна была прижиматься к нему так. Он заставил испытывать её мучения, о которых она будет вспоминать с замиранием, но почему-то только в нём она видела утешение, только в нём видела поддержку и того, кто сможет защитить её, уберечь от другой боли, несмотря на то, что самую страшную боль ей может причинить только он и никто более. — Иди сюда, моя маленькая… Пол усадил её к себе на колени, придерживая за её тонкую талию, почти не касаясь. А в движениях его сквозил страх, несмотря на всю решительность помочь ей избавиться от боли. Мирослава ещё сильнее зарылась в него, носом уткнувшись в его шею, тихо всхлипывая. Она дрожала и он вместе с ней. Осознание к Лэйхоту пришло сразу: как раньше уже не будет. Его маленькая девочка уже не девочка. Он сделал её такой. Пол стиснул зубы, едва не рыкнув вслух. Злость подкатила к горлу, но теперь это была его собственная злость. Не волка. Нет. Теперь всё стало иначе. — Плешивый… – вобрал он всю ненависть в своё шипение. Волк внутри заскулил, чувствуя боль наречённой и неприятно зацарапал грудь Пола, подначивая его и дальше успокаивать ребёнка. Ребёнка, сука! Лэйхот ещё больше запыхтел, но сдержал порыв выдрать себе пульсирующий член. Эрекция стала проходить, как только начал ощущать её горячие слёзы на своём плече. Он осторожно, но твёрдо отодвинул её от себя, беря её лицо в ладони по-собственнически, но мягко, смотря на неё с едва заметным раскаянием и с чувственностью начал целовать её щёки, глаза, пытаясь унять её боль, словно в его действиях сквозила волчья натура. Он облизывал её лицо, слизывал слёзы в нежном жесте, как бы прося прощения. Мирослава тихо усмехнулась абсурдности ситуации, но никак не его внезапной заботе, которой она охотно поддавалась, несмотря на всё желание отстраниться от него, оттолкнуть, как можно дальше. Она просто не могла, что-то ей не давало и она уже знала, что именно. Ей хотелось слезть с него, посмотреть на него со всей ненавистью и отвращением, дать понять, что он самое мерзкое существо для неё на этой планете, отродье, к которому она никогда не приблизиться, но понимала, что все её попытки отмахнуться от него будут ничтожны.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!