ГЛАВА XI. Тягость

      От этого видения мне стало плохо. Кто-то очень похожий, но не наш. Вообще никак. В голове стучала навязчивая мысль: Он не человек. Точнее, не полностью. И эта догадка не вызвала ужаса. Только тупую, чугунную тяжесть, словно кто-то посадил на грудь камень и сказал – так и должно быть. Всё кричало об этом ещё с нашей самой первой встречи. Все эти догадки, легенды, глупые сказки. На самом деле оказались не глупыми и не сказками. Слишком многое сходилось: как он смотрел, как двигался, как внутри меня что-то отзывалось на его голос. Это был не просто сон. Это был... он. Лэйхот, но и не он. Что-то другое в нём. То, что я не могла понять. То, что смотрело на меня через него.       Я сидела полулёжа на кровати, смотря уже несколько минут в стену под сопение старухи на соседней койке, будто это разглядывание могло как-то заземлить меня, вернуть в реальность. На коленях – блокнот. Мой блокнот. Он лежал раскрытым, как рана.         Страница – скомканная, немного помятая, с углом, подогнутым внутрь. А посреди неё, будто выцарапано чем-то изнутри, крупным, неровным почерком, с перекошенными буквами:  

«Квилеты — оборотни.»

      Те легенды Квилетов, что я когда-то высмеивала в блокноте... теперь в них не было ничего смешного. Словно рука, что писала это, дрожала. Словно страх и истина пытались одновременно вырваться наружу. Свежие чернила немного размазались, будто пальцы не выдержали давления.         Я смотрела на эти слова, и сердце било в грудь, как запертый зверь. Вот ты и нашла ответ, Мира. Вот он. Без сказок. Без метафор. Настоящий, леденящий, древний. И чем дольше я смотрела, тем сильнее внутри поднималось нечто чужое и родное одновременно. Не паника и не ужас.        Я знала. Всегда знала, что что-то было не так – с Лэйхотом, со мной, с тем, как меня тянуло к нему, как откликалось что-то внутри при его голосе. Теперь всё встало на свои места. Но у меня внутри всё было… грязно. Ни хаос, ни ярость, а именно грязь, липкая, будто бы меня испачкали чем-то, что не смоешь ни водой, ни временем. Разочарование было как нож – не острый, а тупой, давящий. Оно не вспарывало грудь, а медленно вбивалось куда-то под рёбра.         Вот и вся правда, Вененберг. Вот этот хищный взгляд, это странное спокойствие рядом с ним, это наваждение, этот ужас, когда волк внутри меня урчал от его присутствия – всё объяснилось. И вместе с этим объяснением пришло отвращение.       К себе.         Я влюблялась. Медленно. Тихо. Незаметно для самой себя. В грубого, опасного, необъяснимого Лэйхота. В его звериный запах. В то, как он смотрел. В то, как он рыкал, как смеялся, как швырял слова, как будто они были тяжёлыми камнями. И теперь от этого чувства хотелось вывернуть себя наизнанку.        Я не чувствовала страха, как ожидала бы. Вместо страха внутри было другое. Отвратительное, прилипчивое, вязкое… будто липкая паутина облепила каждую мысль, каждое воспоминание. Я чувствовала себя осквернённой.        Я села на кровати медленно, не сразу. В груди всё горело. Не от боли. От брезгливости. В голове всплывали его пальцы. Грубые, жадные. Его голос, приказывающий, ласкающий, как будто я чья-то вещь. Его губы, скользящие по моим щекам… Слишком лично. Слишком глубоко. Будто он прошёл сквозь кожу, и теперь мне не отмыться.       Я сжала кулаки. Чёрт. Почему это настолько…? Мысли путались, рвались. Меня всегда трясло от чужих прикосновений – даже от добрых. Даже от дружеских. Но с ним всё иначе. От его касания меня воротило, не просто морщилась, а тело чуть ли не выворачивалось наизнанку. Он будто сразу касался самой сути. Там, где никто не должен был быть. И это было хуже всего.       Пальцы дрогнули. Я машинально стянула с себя одеяло, как будто и ткань несла в себе его тепло. Хотелось сбросить с себя всё. Всё, до самой кожи. До нервов. До костей.       Я встала, прошлась по палате. Медленно, без эмоций. Только внутри – пустая ярость. Отвращение. К нему. К его волку. К самой себе. Почему я не закричала во сне? Почему просто не сбежала? Почему… приняла это? От этого становилось хуже. Рвотный ком подступил к горлу. Но слёз не было. Только холод в груди и боль, как будто меня выжгли изнутри. И стёрли что-то важное, оставив чужое. Его.       Лэйхот. Даже фамилия звучало как клеймо. Мне хотелось снова забраться под кожу и выдрать оттуда всё, к чему он прикоснулся. Стереть каждую частицу, где остался след. Но что-то внутри, не моё, – было против.       Он не просто грубый, вспыльчивый парень. Не просто тот, кто смотрел на меня с такой пугающей ясностью, как будто знал, как устроена моя боль. Он был другим. Моё тело помнило: во сне или наяву – это был волк. Зверь. Тьма с глазами. Хищное, дикое… и в каком-то ужасном смысле – родное.       Я с ним связана. Это не было красивым. Не было желанным. Это походило на цепь, тяжёлую и горячую, обвитую вокруг горла. И всё же я не могла её сбросить. Где-то в глубине, на том уровне, где слова не работают, я уже знала: я принадлежала ему. Не по воле. Не потому что хотела. А потому что что-то древнее внутри меня – уже выбрало. И это было не решение. Это была природа.       Он был чудовищем. Но моим чудовищем. И в этом была вся ломка. В этом было отвращение, боль и... желание. Потому что чудовище смотрело на меня не как на игрушку. А как на свою суть. На ту, что он защищает, жрёт и бережёт.       Я ненавидела Лэйхота. По-настоящему. За его нахальство, за грубость, за то, что врывался в мою жизнь без разрешения, как ураган, как хищник, которому всё равно, кого задеть. Но волк… его волк… Он во мне. Я чувствовала его. Не постоянно, нет – но иногда, когда Лэйхот говорил моё имя – полное, строгое, будто прикосновение, внутри откликался кто-то… тёплый и звериный. Чувствовала, как иногда мысли путаются с чужими. Как сердце бьётся не в такт, а в унисон с чем-то другим, глубже. Не своим.       И это выводило меня из себя. Мои чувства к Квилету – чужие. Или свои? Я же всё ещё человек. Вроде. Но почему этот зверь внутри не чувствуется как угроза? Почему иногда… спокойно с ним? Лэйхот вызывал отвращение, тревогу, раздражение. А его волк – тепло, которое я не могла объяснить. Они были разными. Один – грубый, колючий, резкий. Другой – молчаливый, пока не разразится грозным рычанием, внимательный и такой же жёсткий, дерзкий, как сам Лэйхот с заметной первобытностью во взгляде и фразах. Один ломал. Другой… обнимал изнутри. И я не знала, к кому из них меня тянуло больше.       Это пришло внезапно. Не как озарение, не как вспышка. А как боль. Медленная, но точная, как лезвие под рёбра. Я снова присела на кровать, упёршись локтями в колени, сжала лицо в ладонях, но даже темнота не помогла спрятаться от этой правды.         К Лэйхоту… Я не просто испытывала раздражение. Не просто чувствовала к нему острую антипатию, смешанную с непониманием. Это было глубже. Гораздо. Это походило на голод, от которого я упорно отворачивалась. Сначала казалось – симпатия. Неожиданная, раздражающая, которую хотелось утопить в колодце, обмотав цепью с камнем. Что-то, что можно вытравить сарказмом, острыми словами, молчанием. Но с каждой встречей, с каждым взглядом, с каждым его словом, даже самым грубым – что-то внутри начинало гудеть. И это был уже не волк.       Как будто он… слышал меня. Не как другие. Не так, как отец, или как врачи, или даже как Сэт. А будто он чувствовал мою боль, мою внутреннюю рванину, и не задавал вопросов, не пытался лечить. Просто был рядом. Угрюмый, резкий, но рядом. Вот это было страшно. Потому что я больше не могла убедить себя, что ничего не чувствую к нему. Я пыталась – клянусь, пыталась. Я злилась, отталкивала, царапалась словами. Но это не работало. Не от него. Он будто вырос внутри меня, занял собой каждую складку мысли, каждый угол взгляда, каждую трещину в защите.       А хуже всего было осознавать, что я… не хочу вытаскивать его оттуда. Ещё хуже – я не могу, как бы сильно я не старалась. Потому что, возможно, впервые за долгое время, он был тем, кто видел меня.       Мне ж этого не надо было. Я этого не хотела. Я уткнулась лбом в колени, сжимая блокнот в одной руке так, будто могла задушить в нём это чувство. Но оно не умирало. Только затаилось. Тёплое, чужое, омерзительное. Я же не такая, чёрт тебя побери. Но, судя по всему, именно такая.       Губы стали сухими, трескавшимися, но я продолжала грызть их, будто искала боль, которая могла бы заглушить то, что творилось внутри. Я начала царапать себя, неосознанно. Кожа под ногтями сразу вспухла от давления, царапала себя по запястьям, по внутренней стороне ладони – до красных следов, до мелких ссадин. Но это чувство, эта гадкая, пульсирующая теплота – не уходила. Разочарование заполняло грудную клетку, как чёрная вода. Я не могла дышать. Не могла думать.       Ну что со мной не так? Я злилась. На себя. На него. На этот долбаный волчий вой, что звенел в ушах даже сейчас. Я вжималась в стену, будто пытаясь уйти глубже, спрятаться от самой себя.       Ты что, серьёзно? Ты влюбляешься в чудовище, которое раздражает тебя до дрожи в теле? Которое вызывает в тебе желание сбежать, но ты остаёшься? Почему ты не кричишь? Почему ты всё ещё думаешь о нём?       Ногти снова скребут по коже. Я хочу выцарапать это чувство. Вырвать его вместе с корнем. С мясом. С собой. Но оно сидит внутри, будто приросло. Но, может, уже поздно.       Я сидела, согнувшись, словно у меня в груди пульсировала скрученная пружина, которую больше не могла сдерживать. Я смотрела на тетрадь и понимала, что мне уже это не нужно, в этом всём уже не было нужды. Мои руки тряслись, взгляд – затуманенный, будто перед глазами всё ещё стояло лицо Лэйхота: его злые, внимательные глаза, его рык, его напор. Всё это теперь складывалось в болезненную, обжигающую правду.       В этом блокноте я хранила всё: слухи, легенды, сплетни, заметки, догадки. Всё, что могла найти о племени Квилетов. Всё, что так жадно впитывала, как будто это дало бы мне контроль. Понимание. Ответы.       — На кой чёрт мне это было нужно? – сквозь зубы прошептала я, с отвращением пролистывая страницы.       Вот записи про оборотней. Вот – про волков. Записки с вопросами: «Почему они такие странные?» – «Что скрывает Лэйхот?» – «Почему он чувствуется… не человеком? Думала, я умная? Открытия какие-то сделаю? Он ведь сразу знал, что я ковыряюсь в том, куда не звали. А я… лезла. Вечно сую нос, куда не нужно. Потому и получаю.       С громким выдохом я вырвала первую страницу. Потом ещё одну. И ещё. Бумага рвалась, как тонкая кожа, с хрустом и злостью. Мои руки дрожали, но вырывали строчку за строчкой, отрывая обрывки догадок, будто вместе с ними можно было стереть и это мерзкое ощущение – того, что я была чужой в их мире, ничтожной зрительницей, решившей поиграть в «узнать правду».       Листки падали на пол, как снег: беспорядочно, шумно, в истерике. В голове звенела пустота. Дура. Вот и вся ты. Всё знание твоё – пыль. Они и без тебя жили. И дальше будут. А ты никто.       Я остановилась только тогда, когда остался один огрызок тетради. Листки валялись у ног, будто раздавленные крылья чего-то наивного и юного. Сжав кулаки, глубоко вдохнула, но воздух не приносил облегчения. Только тяжесть.       Я сглотнула. Грудь сдавило. Не от страха, а от осознания того, что моя реальность снова трещит по швам. И в этот раз не потому, что кто-то врёт мне. А потому, что кто-то слишком честен своим инстинктом.       Лэйхот. Он. Его зверь внутри. Чужое, тёплое, дикое – зарычало в ответ на мысли, глухо, с угрозой, будто недовольно моим отвращением, моим сопротивлением. Этот рык не разносился по палате, он вибрировал в груди, как низкий гул под кожей, будто моё собственное сердце стало чужим, больше не моё.       Я застыла, сжав кулаки, едва не вонзив ногти в ладони, чувствовала: он здесь. Опять он. Его волк. Не часть меня самой. Половина Квилета – залетевшая в меня без спроса, как паразит. Как чужак.       Слёзы подступали к глазам, но я стиснула зубы и моргала часто, будто выгоняя их назад. Не сейчас. Только не сейчас. Но будто кто-то внутри моей головы специально начал давить на больные участки, словно выверяя, где именно я тоньше, где рвётся.       Он ни бился, ни скребся, ни умолял. Он рычал. Тяжёлый, низкий, с вибрацией, будто этот рык поднимался не из груди, а из самой земли. Внутри неё. В её костях.       — «Хватит.»       Это слово пришло не голосом, а телом. Силами, что не её. Словно внутри неё выпрямилась чья-то чужая спина, мощная и звериная. Он не просил. Он приказывал.       Она вздрогнула, зарыв ногти в бёдра. Стало душно, словно все стены палаты сдвинулись, как будто он наполнял её изнутри, тяжёлый, горячий, будто парящий зверь, ждущий её подчинения.       Ладони дрожали, ногти оставляли следы на коже бёдер, а в голове, будто эхом, отозвалось звериное дыхание. Тяжёлое, внутреннее, близкое. Оно росло в ней, будто этот зверь почувствовал запах боли, слабости. И радовался. Но не потому, что был садистом. Не потому, что его радовало страдание. Он зарычал от облегчения. Он чувствовал, что наконец, наконец она жива. Настоящая. Без маски, без иглы сарказма, без колючей тишины, которой она отгораживалась от мира. Он чувствовал: она страдает – значит, чувствует. А значит, она не черствая. Не пустая.       Он знал, как она играет холодность перед Лэйхотом. Как гасит в себе эмоции, словно боится, что её сердце слишком хрупкое, если дать ему волю. Но сейчас, наедине с собой, она дала трещину. Он увидел сквозь эту трещину. И, как всякий зверь, он радовался не слабости. А тому, что она – живая. Человеческая. Настоящая. И в этот момент он, несмотря на своё урчание и шерсть, понял её ближе, чем сам Лэйхот.       Голова пронзительно заболела в висках. Пульсация билась в черепе, будто волк изнутри пытался пробиться ко мне ближе, зашептать на ухо, подавить.       — Прекрати. – выдавила она шёпотом, зажмурившись, стискивая руками виски. — Убирайся...       Но боль только нарастала, будто зверь рычал в ответ. Не агрессивно, нет. Он давил. Тяжело, уверенно. Как хозяин. Он хотел подчинения, принятия, тишины от неё. Хотел, чтобы она наконец заткнулась, приняла.       — «Ты моя. Смирись. Ты дрожишь, потому что знаешь это.»       Грудь распирало от негодования и боли. Мирослава начала царапать себя снова – по шее, по плечу, по руке, как будто пыталась содрать с себя чужую кожу, достать до сути, вытравить чужую сущность, что не должна была быть в ней. Она пыталась выпрямиться, напрячь волю, но внутри всё плыло, как в лихорадке. Волк не кричал. Он просто был. Присутствие. Вес. Груз. Сила.       — «Не калечь себя. Я здесь, чтобы быть с тобой. Прими. Сломайся ты уже наконец!»       Она задышала чаще, резко, с трудом и вдруг… боль в висках ослабла. Как будто он, разозлившись, взял контроль, не из жестокости – из инстинкта. Потому что её дрожь была, как сигнал, что она вот-вот сорвётся, исчезнет. А он этого не позволял. Он не хотел, чтобы она разрушалась.       — «Ты моя. А я – твой.» – рык остался глухим, но в нём была та самая пугающая нежность, которую она ненавидела, потому что чувствовала, что он говорит правду. Хотела отвергнуть. Но не могла, потому что это уже было.       — Нет. Я – не твоя. – прошептала сквозь зубы, но в висках всё равно стучало: моя-моя-моя…       Его присутствие вдруг стало похожим на тёплый мех, что окутывает её изнутри. Не душит – держит. Не давит – защищает. И в этот момент Мирослава испугалась ещё сильнее. Не его. А того, как сильно она хочет поверить ему.       Она вытерла губы, как после поцелуя, которого не было. Будто даже мысль об этом волке касалась её слишком интимно. Её выворачивало. Но глубоко в душе, на самом дне, в самом глухом углу её сознания, где она боялась даже думать… ей казалось, что он греет. Что он знает её. Что только он может вынести её одиночество.       — Нет… – прошептала она одними губами, глядя в пустую стену, но волк не слушал.        Он злился. Он ревел в глубине, показывая клыки. Он чувствовал её отвращение. Он видел её мысли. И ему это не нравилось.       Она стиснула зубы, больно. Губы снова лопнули, кровь капнула на обложку безобразного блокнота. Она не хотела этого. Не просила. Не выбирала. И всё же он был. Как будто её внутреннее «я» насильно вытеснили, заселив в неё волка Лэйхота, его желания, его привязанность, его собственнический взгляд.        Мирослава содрогнулась, ощущая, что становится не собой. Что-то внутри скреблось, как под замком.       — Я не хочу быть чьим-то выбором. Особенно навязчивым.       Он отозвался сразу, резко, без пауз и вежливости. Волк зарычал в ответ, и в этом звуке было отчаяние. Грусть. Слепая преданность. От этого ей стало только хуже. Словно её слова были ложью, которую он не мог выносить.       — «Заткнись.»       Внутри всё сжалось – сердце, живот, лёгкие. Как будто её взяли за горло изнутри, но не чтобы задушить, а чтобы остановить. Чтобы не дать ей сказать больше ерунды.       — «Ты не просто выбор. Ты – приоритет. Суть. Не навязчивая, а моя. Единственная.»       Он не позволял ей жалеть себя. Не давал размазываться. Его сила внутри звучала не ласково – властно, яростно, дико. Он не умел быть человеком. И не хотел. Его злость не была злобой – это было отчаяние зверя, который не может объяснить словами, но чувствует всё с пугающей, бесстыдной силой.       — Хватит. Уходи, ты не нужен мне. – процедила она сквозь зубы, на что сразу получила боль в груди, будто он пытался выцарапать её.       — «Ты хочешь быть ничьей? Лги себе дальше. Но ты – МОЯ. И если ты не хочешь быть моей – ты разорвёшь нас обоих.» – зарычал он, елозя внутри неё яростно, как в клетке.       Она стиснула зубы, выдохнула сквозь них, держась за сердце, будто что-то ядовитое выгоняла из себя. Ногти снова впились в запястья, но уже слабее, потому что он держал её. Изнутри. Своим весом. Своим решением. Она могла бороться с этим до смерти, но… уже не могла притворяться, что он не в ней.       — «Пол может быть кем угодно. Он может бесить. Ошибаться. Убегать, как трус. Но я – не он. Я не отступлю.»       Тёплая ярость заполнила её грудь, будто волк толкнул изнутри сердце лапой, чтобы оно билось так, как он велит. И Мирослава поняла: он не просто часть Пола, он живёт в ней теперь. И от этого было мерзко, тяжело… и невыносимо живо.       Только вот в том-то и дело: Пол не убегал.        Сколько бы я ни пряталась за сарказмом, ни отталкивала его грубостью, ни строила ледяные стены – он оставался. Настойчивый. Наглый. Прямой. Как будто его не пугали ни мои загоны, ни перепады, ни язвительные выпады. Как будто всё это было неважно.       А я… я убегала. Постоянно. На рефлексах. На страхе. На боли. Все замерзали со мной, но только не Лэйхот. Он обжигал меня так, что это мне хотелось прятаться, это мне хотелось убегать от него. Бежала, потому что так привычнее. Потому что быть ближе – значит быть уязвимой. А уязвимость – это угроза. Но каждый раз, когда я мысленно вырывалась вперёд, он догонял меня. Ни с криками, ни с цепями, ни с приказами. А так, как только он умел. Словом. Взглядом. Или этим своим внутренним подзатыльником, когда его волк, сидящий у меня внутри, резко встряхивал изнутри, будто: «Очнись, дурочка. Сколько можно?»       И я ненавидела это. Ненавидела то, насколько это было точно. Насколько он видел меня насквозь, как будто уже знал, где я сверну, как отреагирую, как попытаюсь сбежать. Он не просто преследовал – он не давал мне уйти. И, в отличие от меня, не боялся признать, что я ему важна.         А я всё ещё пыталась бежать от неизбежного. И от этого только злилась. На него. На себя. На весь этот грёбаный мир.       В палате было тихо, лишь слабое тикание часов на стене и редкие вздохи старушки на соседней койке. Мирослава сидела на краю своей кровати, ссутулившись, будто груз внутри стал слишком тяжёлым даже для её стройной, худой спины. Она, не спеша достала уже засохшие салфетки из своего рюкзака, вытерла губы и ладони от крови, собрала вырванные листы с пола, порвала добротно и выкинула в мусорку, усмехаясь себе под нос нервно. И очень вовремя это сделала.       Щелчок ручки двери был едва уловимым, но для неё – словно взрывом. Она не вздрогнула, только подняла взгляд, спокойно, отрешённо, как будто всё происходящее уже не касалось её.       — Доброе утро, Мирослава. – мягкий голос Рэйчел Блэк пробрался в воздух, как и положено психиатру. без вторжений, но с присутствием.       Женщина зашла в палату, сжала в руках папку, и её тёплая улыбка была почти искренней. Мирослава слегка кивнула, не отвечая.       — Как самочувствие? Спала нормально? Ничего, что я на ты? — Нормально. – коротко отозвалась она равнодушно, глядя куда-то мимо, в стену, словно от прошлой холодной истерики ничего не осталось.       На ты, на вы, да хоть на мы.       — Я вижу, что ты какая-то напряжённая. – Рэйчел присела на стул рядом, склонив голову. — Я бы с удовольствием оставила тебя здесь ещё на пару дней. Просто… немного поддержать. Но, видимо, у тебя появился влиятельный адвокат.       Мирослава медленно повела бровью, взглянув на женщину чуть более осознанно. Внутри что-то дрогнуло.       — В смысле?       — Твой друг. – Рэйчел усмехнулась.        Друг? Что это ещё за друзья такие? Вененберг нахмурила брови, пренебрежительно смотря на врача, словно та её подкалывает.       — Он пришёл ко мне вчера, заявил, что ты не в себе только потому, что вокруг неадекватные люди, а не потому, что с тобой что-то не так. Он настоял, чтобы я пересмотрела твои последние отчёты и сделала пересмотр плана. Поддержал тебя.       Поддержал? Её…? Мирослава не сразу ответила. Только опустила глаза, когда в голове всплыло имя Пола.        «Этот придурок…» – мысленно прошипела она. И всё же в глубине… что-то крохотное, нечто похожее на благодарность, шевельнулось, дрогнуло и исчезло, оставив за собой привкус раздражения. Она почувствовала, как губы невольно дрогнули, почти в усмешке. Сдержалась.       Но тут же её взгляд метнулся к Рэйчел. Женщина. Зрелая. Уверенная. Симпатичная. И знает Пола. Близко?       Рэйчел казалась абсолютно искренней. В её глазах не было ни фальши, ни сочувствия «по долгу службы» – только тёплая, спокойная эмпатия, как будто она действительно была рядом, просто чтобы быть. Я это видела. Понимала. Но не принимала.       С первых минут с ней Рэйчел вызывала у меня странное, необъяснимое раздражение. Ни за слова, ни за интонацию. Ни за то, как она мягко наклоняет голову в сторону, или как внимательно слушает паузы. Всё было правильно. Безупречно. Но где-то глубоко в груди гудело неприятное жужжание, как будто сработала сигнализация на что-то чужое. И я никак не могла понять – почему.       До недавнего времени.       Теперь же в голове всплывала только одна сцена: как Лэйхот произносит имя Рэйчел. Как будто знает её давно. Как будто между ними что-то было. Или есть. Или будет. Я не знала, не могла знать, но уже этого было достаточно, чтобы почувствовать под кожей знакомое жжение.       Может, у них что-то было? Или есть? Да хоть бы даже просто здоровались, какая, к чёрту, разница? Я пыталась отмахнуться. Но не получалось. Внутри всё сжималось. Как будто чья-то чужая ладонь легла на грудь, отобрала воздух. С какой стати он вообще обсуждает меня с ней? Почему она вообще говорит, будто он «поддержал» меня? Кто дал ему право?       И всё же, моя собственная реакция пугала больше всего. Это чувство – злое, острое, тёплое, липкое. Ревность? Я едва не рассмеялась от отвращения к себе. Неужели ревную? Его? Этого ублюдка?       Да, ревность. Тупая, злая, уродливая, пронзила живот. Но я мгновенно сбила это чувство, словно хлопнула по громкой мухе. Идиотка. Какая, к чёрту, разница. Пусть хоть с кем, лишь бы отстал от меня. Но почему-то меня это бесило настолько, что хотелось выцарапать ему глаза, с кем он говорит мягче, чем со мной.       Пол Лэйхот. С которым я провела всего несколько неловких, напряжённых встреч. Который доводил меня, бесил, выводил из себя. А теперь… поселился в мыслях. Проник под кожу. Сломал стены. Ещё и оставил подарок в душе впридачу.       Он не должен был вызывать ничего. Он не должен был становиться чем-то. А стал. Слишком быстро. Слишком сильно. И именно это выбивало землю из-под ног.       Белый дневной свет лился сквозь шторы, рисуя на полу ровные квадраты. Рэйчел Блэк сидела напротив, в своём обычном белом халате, под которым прятался вязаный кардиган. Говорила мягко, с теплотой в глазах, но чётко, записывала что-то в планшет, задавая Мирославе вопросы. Про чувства. Про восприятие. Про звуки, прикосновения, людей. Мирослава отвечала скупо, но по существу – без выкрутасов, без сокрытий. Она ни играла, ни врала, ни преувеличивала.       Рэйчел слегка нахмурилась, глядя в записи. Отложила планшет.       — Слушай, Мирослава, – вздохнула она, — мне кажется, у тебя лёгкое расстройство аутистического спектра. Плюс кое-что в твоих реакциях может указывать на посттравматическое стрессовое расстройство. Может быть… Может быть даже на лёгкий приступ шизофренического спектра, но...       Она замолчала, изучая её лицо.       — Пол говорил, ты вымоталась. Перенапряжение. Много стресса. Он… убедил меня, что тебе нужно просто отдохнуть, восстановиться. Я доверяю ему. Но я выпишу тебе таблетки. Они помогут стабилизировать мысли.       Мирослава кивнула. Её лицо было каменным. Она просто слушала. Рэйчел вздохнула, доставая рецепт.       — Ты сильная. Просто… не держи всё в себе. Хотя бы не всегда. Хорошо?       На этом их длительный разговор и закончился. В карточке – ничего лишнего. Ни слова про подозрения. Только лекарства. Только усталость. Но она уже знала – за ней наблюдают.       Она опустила глаза на свои руки. Костяшки побелели от напряжения. Вздохнула. Выпрямилась. Нацепила маску равнодушия.       — Значит, меня всё-таки выписывают? – спросила она как ни в чём не бывало, не выдавая своих мыслей.       — Да, как и договаривались, сегодня. Бумаги оформим ближе к обеду. Но ты уже свободна.       — Ясно. – Мира снова кивнула, тихо, сдержанно. Внутри всё кипело. Но на лице – ни следа.       «Спасибо, Лэйхот. Придурок ты нахрен. Но… спасибо.»       Рэйчел ещё пару секунд разглядывала Мирославу, от чего той стало некомфортно и она попыталась отвернуться от неё, хоть как-то скрывая свои увечия, что уже немного затягивались. Блэк вздохнула, вставая со стула, она открыла рот, чтобы что-то сказать, но хриплый и сонный голос старухи перебил её.       — Доктор, а когда завтрак будет? – медленно приподнимаясь на кровати, спросила она.       Блэк искренне усмехнулась, натягивая на себя дежурную улыбку.       — Кара, вы ко времени встали. Сегодня на завтрак каша овсяная.       — Это хорошо. – потянулась та, растягивая своё старое тело.       Кара посмотрела в сторону Мирославы и её лицо тут же сменилось. Старушка прокашлялась, не задерживая долго взгляд на соседке, и поспешно перевела глаза обратно на врача, натянув на себя такую же дружелюбную улыбку. Женщина встала с койки и вышла в коридор, обернувшись напоследок на Вененберг с каким-то подозрением.       Мира нахмурилась и прикусила щёку изнутри, не понимая вдруг сменившегося поведения старухи ещё со вчерашнего дня. Что это с ней? Может бабка что-то увидела? Подросток посмотрела на Рэйчел, что кивнула в ответ и, развернувшись, вышла из палаты.       Когда дверь за Рэйчел закрылась, Мирослава осталась одна, уставившись в рецепт в своих руках. Маленький клочок бумаги с длинным названием антидепрессанта и какой-то там корректирующей хренью для сна.         Она тихо фыркнула, глядя на него. Настоящий смех не вышел, только короткий, пустой звук. Таблетки…       Смешно. До колик. Смешно до противного комка в горле. Как будто какая-то химия способна изменить то, с чем я родилась. То, что всегда было частью меня. Этой чёртовой пустоты внутри, холодной отстранённости, странной боли от шума, света, касаний. Чувство, будто мир всегда был слишком громким, слишком липким, слишком давящим.         Таблетка против того, что пульсирует в крови? Против того, как дрожит кожа от любого чужого взгляда? Против той тягучей усталости от людей, от их ожиданий, от собственных эмоций, которые всегда были будто в тумане?         Нет. Я знала. Таблетки не сотрут это. Не закроют зияющие щели во мне. Я сжала бумажку в кулаке, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Моё лицо осталось всё таким же холодным, но в глазах мелькнуло короткое, злое, искреннее. Лучше бы прописали новую душу.        Я со вздохом встала с кровати, ступая босыми ногами на кафель и подошла к раковине в углу, сполоснула руки и умыла лицо. Подняв глаза на отражение, какое-то время просто смотрела в бездну своих собственных зрачков – тёмных, глубоко посаженных, окружённых синеватыми тенями недосыпов и тревоги. Лицо, которое глядело на меня, казалось мне чужим: скуластое, с колкими чертами, губы – сухие, покусанные. Ни намёка на ту мягкость, которую легко было бы любить.       Вот на таких он и смотрит. На тех, у кого голос спокойный, руки тёплые, улыбка настоящая, которая с лица не сползает. На таких, как Рэйчел. Я вдруг представила, как Лэйхот стоит рядом с той – выше её на голову, с этим своим наглым лицом, но спокойным, когда рядом та, кого он, может быть, уважает. Кого, может быть, слушает. Я сжала зубы.       А я что? Острые углы, закрытая поза, колкость в каждом слове. Я всегда была удобна только себе. Мне плевать на впечатление. Мне плевать, если я кого-то отталкиваю. Потому что мне легче держать всех на расстоянии, чем снова оказаться под кем-то. Под чьей-то властью. Под чьей-то лаской. Особенно если это – он.       Где-то глубоко внутри что-то болезненно ворочалось, будто не соглашаясь. Я чувствовала – всё это ледяное спокойствие трещит по швам, когда дело касается него. Но это мой бой. Я не буду бежать за ним, как за последним шансом. Не буду падать на колени. Если ему и правда нужны такие, как я – пусть сам разберётся, готов ли с этим жить. А если нет… что ж. Его проблемы.        Водой я смыла с лица бессонную ночь, тёмные мысли и этот мерзкий привкус ревности. Осталась только холодная решимость.

      Дом Лэйхотов. 9:34.

      В гараже пахло металлом, маслом и пылью. Лэйхот стоял склонившись над своей белой «Торнео», оголённые мускулы на спине напрягались, когда он медленно и с усилием выправлял вмятину на боковой двери – ту самую, которую в ярости вогнал туда кулаком с месяц назад. Его челюсть сжата, взгляд сосредоточен. Каждый удар ладони отдаётся глухим звоном по железу, как будто он выбивал не просто вмятину, а собственную злость.        — Тряпку дай. – рявкнул он, не отрывая взгляда от работы.       — Ага, щас… вот! – Сэт тут же протянул тёплую влажную ткань, подсаживаясь ближе, как пёс, который жаждет хоть какого-то внимания. — Слушай, Пол, а может я тоже поеду с тобой за ней?       Пол даже не повернул головы, просто вздохнул и стиснул зубы. Металл снова прогнулся под его руками.       — Нет.       — Да я тихо, вообще мешать не буду! Просто… важно же ей показать, что она не одна. А я… ну, я вроде как тоже её друг. И…       — Сэт. – перебил Пол, наконец повернувшись и глядя на него снизу вверх, исподлобья. — Ты всё ещё пацан. С вечно млеющей мордой и глазами щенка. Она и так на грани, а ты ещё там маячить собрался.        Сэт поморщился, потупил глаза. Ему было неприятно это слышать, но он понимал: Пол не из тех, кто станет гладить по голове.       — Я просто хочу помочь. – пробормотал он.       — Тогда молчи. И не мешай. Я сам за ней поеду. Без тебя, понял?       Сэт сжал губы, кивнул, отодвинулся, занялся чем-то в углу гаража, стараясь не отсвечивать. Он молча сидел на верстаке в гараже, наблюдая, как Пол с каким-то остервенением ковыряет дверь своей машины. Тяжёлые удары кулака отдавались гулкой вибрацией по всему пространству, но Клироутер даже не вздрагивал. Он знал – это не злость на машину. Это борьба Пола с самим собой.       Брат… Старший, сильный, но такой сломанный внутри. Он видел больше, чем Пол хотел бы показывать. Видел, как в плечах того копится напряжение, как пальцы так и норовят превратиться в когти, когда тот думает о Мирославе. Как Пол, за всей своей силой, грубостью и смехом, медленно сгорает.       И Сэту было... чертовски жаль его. Он знал, что Мирославе будет с Полом тяжело. Даже слишком тяжело. Лэйхот был силой природы – неудержимой, дикостью, требующей от неё куда больше, чем она сама могла сейчас дать. Вененберг была хрупкой для него, несмотря на все её каменные стены, что она воздвигла вокруг себя. Как только квилет их сломает, эта нежная роза с шипами, до боли ранимая и уязвимая, – начнёт увядать.        Мирослава была сильной, несомненно, так считал Клироутер. Но какой ценой? Она ведь была девчонкой. А девчонок, пусть и таких, но надо защищать, лелеять. Она выросла с боевыми шрамами, которые не видно снаружи. Она не даёт трогать свои раны грязными руками, но Пол… Пол трогал. И раны, и шрамы, и даже сердце мог затронуть, а она шипела в ответ, колола его словами, чтобы защитить себя.        Но он знал – Пол не сможет по-другому. Он не мог быть ласковым, терпеливым, нежным. Он мог только держать, защищать, хватать зубами судьбу, чтобы не отдать.        А если бы Сэт полюбил её? Он бы знал, что он не стал бы претендовать на неё, как на собственность, не рычал бы на всех подряд, говоря, что она «его», да, он бы говорил: «ты – моя», но это было бы не собственничество, это была бы ответственность. Заботливая, нежная, которая и нужна была Вененберг, это была бы тёплая звериная ласка с преданностью, на которую был только способен Клироутер.        Сэт сжал в руках гайку, рассматривая её со всех стороны, лишь бы чем-нибудь себя занять, чувствуя, как внутри растёт беспомощное сочувствие.       «Ты стараешься, брат, я это вижу. И всё равно будет больно. Вам обоим.»       И всё, что оставалось ему – быть рядом. Даже если Пол в ярости швырнёт в него инструментами. Даже если наорёт или захочет забиться в одиночество. Сэт всё равно останется.       Пол снова склонился к машине. Его ладони легли на железо, горячие, натруженные. Но в голове уже был не металл, а она. Мирослава. С её недоверчивым взглядом, сухими колкостями, с этой невнятной слабостью, которую она так яростно прячет. Он сам себя не узнавал, что он вообще делает?        Почему именно её собирается забирать? Потому что она наречённая? Потому что волк внутри рвётся к ней? Или потому что, чёрт возьми, он сам хочет её рядом. Чтобы больше не видеть её в этом больничном халате. Чтобы знать, что с ней всё в порядке. Чтобы успокоить эту грёбаную ярость внутри себя.       Он ненавидел, как Сэт говорил о ней – даже вежливо. Как будто кто-то другой может быть рядом. Волк внутри ощетинился от одной мысли. Сэт – брат, да. Но в такие моменты Полу хотелось вцепиться ему в горло. Отогнать. Убрать подальше. Его раздражали эти намёки, детские фразы о «наречённой». Он сам не понимал, чья она сейчас. Но знал одно: если Сэт хотя бы ещё раз назовёт её так, он вышвырнет его из гаража вместе с инструментами.       Он хлопнул ладонью по железу, выдохнул, посмотрел на свои руки. Они дрожали. От сдержанной ярости. От желания уже сейчас поехать и забрать её оттуда. И он поедет. Один.       Пол выдохнул и стал снова вправлять вмятину руками, стараясь слишком сильно не давить, чтобы не превратить машину в комок из металла, вжимал пальцы в дверь, будто тот был не машиной, а чьей-то глоткой, которую нужно было удержать, пока не заткнётся. Злость внутри не была волчьей, нет, волк молча рычал, свернувшись клубком, довольно щурясь от запаха её, что фантомом витал в воздухе, не вмешивался. Это злило ещё сильнее. Потому что Лэйхот… ревновал.       К чёртову Сэту Клироутеру. К этому вечно щебечущему пацану, с его растянутой футболкой, ясными глазами и абсолютно безобидным лицом, которому даже бабка Квила доверила бы свои секреты. Пол хотел ему вмазать, не потому, что тот сделал что-то не так, а потому что существовал. Потому что ей с ним было легко. Потому что она – эта чёртова девчонка с пустыми, уставшими глазами и ядом на языке – позволяла Сэту трогать свою душу. Хоть немного.       А ему, Полу? Она даже не смотрела в глаза дольше трёх секунд. Он знал, Сэт бы и в машину ей дверь открыл, и рюкзак понёс, и дебильную шутку вкинул по дороге. И она, может, даже улыбнулась бы, из вежливости или из того странного, мутного тепла, которое бывает между человеком и кем-то, кто искренне хочет тебе добра. Пол скрипнул зубами. Нет. Хрен ему. Ни малейшего шанса. Даже запаха её ему нюхать не даст. Потому и отказал. Даже не моргнул.       «Сейчас ещё предложит цветы купить по дороге». – мысленно прошипел Пол, отворачивая гайку с колеса, хотя резьба давно уже была сорвана.         Волк внутри молча ворочался. Собственничество. Ревность – вещь не волчья. Это человек скалится на соперника. Волк же просто считает территорию своей. Мирослава – его. Его. И даже если она вся покрыта шипами, как ёж на нервах: она принадлежит ему.        Полу, правда, этого было мало. Он хотел, чтобы она сама захотела принадлежать. Чтобы не вырывалась, не отворачивалась, не говорила этим своим сухим голосом: «Проваливай, Лэйхот». Хотел, чтобы хотя бы один раз она посмотрела на него не как на грязь под ногами, а как на выбор. Свой. Не навязанный. Не проклятый.       Но сейчас, пока этот чертёнок Клироутер подбирал ещё один ключ и строил из себя полезного помощника, Пол только намеренно молчал. Потому что знал: скажи что-то ещё – и он рявкнет, сорвётся, и тогда точно не поедет за Мирославой. А этого он допустить не мог.       Лэйхот не обернулся, когда Сэт в очередной раз подался ближе, шаркая кроссовками по бетонному полу. Лэйхот знал, что сейчас будет. Опять. Этот пацан упёртый, как баран, добрый до тошноты и до смерти надоедливый.       — Пол… – тихо, будто в церковь зашёл. — Может, всё-таки взять меня? Ну, просто… ты ж знаешь, с ней…         — Не начинай, Сэт. – глухо. Пол затягивал болт так, будто закручивал собственную ярость обратно в грудную клетку. — Я один.       Сэт почесал затылок, переступая с ноги на ногу.       — Да я не мешать. Просто, ну, вдруг что. Она будет... в безопасности.       Пол замер. В безопасности?         Он медленно выпрямился, развернулся. Сэт даже не отступил, не успел. Слова только начали оседать в воздухе, а уже в груди заскреблось.       — Что ты сейчас сказал?       — Ну, – Сэт поднял руки, ладони наружу. — я не это имел в виду, ты знаешь. Я просто подумал, что вдруг ей будет спокойнее, если…       Глаза Пола резко сузились.       — Спокойнее, если рядом буду не я?       Молчание. Только далёкий скрип дерева за гаражом, ветер да напряжение в воздухе, как перед грозой. Волк в нём поднялся на лапы, шерсть встала дыбом. Не на Сэта: на само предположение, что он – угроза для неё.       — Ты думаешь, я могу ей навредить? – шагнул он в его сторону, скривив лицо в злости.       — Нет! Пол, да ты чего… я вообще не…       — Выметайся!       Сэт поднялся на полпальца, чуть было не начал что-то лепетать, но замолчал, когда Пол пнул рядом с ним тележку с инструментами. Железки загремели, разбросались по бетонному полу, одна отвёртка отлетела ему под ноги. Лэйхот пошёл на него, не сдерживаясь, будто каждый шаг – это «давай, сука, скажи ещё слово».       Сэт отступал, руки всё ещё подняты, но теперь уже от страха, не из примирения.       — Пол, извини, я не…       — Беги, блять, пока я тебя не разорвал. — зарычал Лэйхот.       Пол швырнул ящик с инструментами так резко, что он с грохотом пролетел в сантиметре от головы Сэта и врезался в стену гаража, рассыпав по полу металлический звонкий дождь.       Воздух задрожал от напряжения. Сэт, хотя и дернулся на долю секунды, не побежал, не отступил ни на шаг. Он стоял прямо, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели, глядя на Пола. Сердце колотилось в груди, страх подступал к горлу ледяной волной, но он гнал его прочь. Это был его брат. Его стая. И он верил: Пол не причинит ему вреда... не сильного, по крайней мере.         Лэйхот медленно подошёл, тяжело дыша, лицо его было перекошено злостью и чем-то почти звериным. Он навис над Сэтом, почти прижимаясь лбом к его лбу, дышал горячо и тяжело.         — Следи за языком, щенок. – процедил он, низким рычащим голосом, от которого воздух вокруг словно сгустился.         Сэт стиснул зубы, глядя ему в глаза, и, несмотря на страх, не отвёл взгляда. В его груди вспыхнула упорная детская решимость: да, он моложе, слабее, но он всё равно часть стаи. И он не позволит Полу полностью сожрать его своей яростью. Между ними несколько секунд стояла глухая, дикая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Пола и потрескиванием дерева где-то за стенами гаража.        Сэт не произнёс ни слова, лишь коротко кивнул. Пол смотрел на него ещё пару мгновений, затем резко развернулся, бросая через плечо.       — Брысь отсюда, пока не передумал.         И Сэт, собрав остатки достоинства, медленно вышел из гаража, не показывая спины до последнего. Он знал: Пол его всё равно ценит. Просто его любовь  тяжёлая, как и его характер. И иногда она проявлялась через железные кулаки и рычащие угрозы. Но это всё равно была любовь. Тяжёлая. Грубая. Братская. Настоящая.        Но, уходя, Клироутер всё-таки бросил взгляд в его сторону. Виноватый. Грустный. Будто понимал, что правда задел Пола. И, может, даже хотел извиниться. Но Лэйхот уже стоял посреди гаража, с тяжёлым дыханием и гудящей яростью в груди. Волк внутри бил хвостом, возбуждённый.         Это чувство… оно было звериное. Грязное. Пол ощущал его в каждой косточке, в каждом сухожилии, как будто его мышцы сами сжимались от бешенства. Собственническое – не объяснишь словами, не вычеркнешь. Как будто его волк не просто запечатлелся – он вырезал имя Мирославы клыками на ребрах Пола, и теперь каждое упоминание её кем-то другим отзывалось болью и злостью. Она. Его. Мирослава – его оголённый нерв. Его граница. Его проклятие.        И Сэт… глупый, наивный Сэт, со своими добрыми глазами и мягкими словами, посмел открыть рот и вставить её имя в предложение, где звучало «безопасность». Как будто Пол – опасность. Как будто Пол тот, от кого её надо защищать.       Его чуть не вывернуло. Реально. Желудок скрутило, будто внутри завёлся паразит, пожирающий его изнутри. Волк бросался на прутья клетки, скрёбся когтями изнутри груди. Он рвался наружу, зарычать на весь лес, зарыть морду в её запах и унести её от всех, кто смеет даже подумать о ней.       Пол закусил щёку изнутри, пока не пошёл вкус металла. Вдох. Выдох. Он обернулся на машину, свою чёртову машину, которую сам же когда-то искалечил, так же, как теперь хотел калечить Сэта, просто за слова.       Нога дёрнулась. Почти. Почти! Но он заставил себя остановиться, впился пальцами в крышку капота, будто удерживал сам себя от чего-то хуже. Пальцы побелели.       Он даже не понимал, откуда столько злости. Нет, понимал. Это была не просто ревность. Это было право. Инстинкт. Волчье «моя» то, что невозможно отнять, не получив в морду когти. Только он имеет право думать о ней. Только он может говорить её имя. Ты слышишь, пацан? Даже голосом её касаться не смей.       Пол зажмурился. Его знобило, как в лихорадке. Он был человеком, но внутри волк продолжал рычать, выжидая момента, чтобы сорваться с цепи. И всё, что сдерживало его сейчас – это мысль о ней. О её лице. Её руках. Её запахе.       Лэйхот грубо выдохнул и убрал домкрат из под машины, напоследок взглянув на повреждённое колесо, надеясь, что по дороге оно не отвалится, сел в машину, хлопнув дверью.        Он гнал по шоссе, будто за ним неслась стая голодных волков, хотя на самом деле – волк сидел внутри него. Затаившийся, но не успокоившийся. И каждый оборот колеса был как удар сердца: рваный, злой, нетерпеливый.       Пол стиснул руль до побелевших костяшек, а потом краем глаза заметил вмятину. Свежее пятно на капоте, будто чья-то пятерня вдавила металл, оставляя след ярости.       Он зарычал, не открывая рта. В горле дрожало, волк внутри всё ещё не мог забыть утреннюю сцену с Сэтом, и теперь, даже наедине с дорогой, ему хотелось кого-то укусить. Чёртова тачка. Чёртова вмятина. Чёртова тяга к ней.       Он понимал: будет жёстко. Она, скорее всего, даже не посмотрит на него, с её пустым, каменным лицом, с этим поганым блокнотом, в котором она, как он догадался, уже написала обо всём. И о нём. Но всё равно ехал. Как на войну. Как домой. Как к своей. Плевать, что она этого ещё не приняла. Волк принял.       Каждый километр дороги отдавался дрожью в пальцах. Машина дрожала тоже, она будто знала, кого и зачем везёт.       Мирослава вышла из больницы медленно, будто каждый шаг отдавался эхом внутри её черепа. Солнце било по глазам, белое и холодное, как игла под кожу. На ней была её обычная, мешковатая одежда – чёрный балахон с обвисшими рукавами и старые спортивные штаны, больше похожие на тряпку. Волосы сбились в узел, будто она сама не могла дотянуться до расчёски. Но шла она с видом такой тяжелой уверенности, словно не выжила, а вернулась с войны.       Пол стоял у машины, прислонившись к двери, и пожирал её взглядом, как зверь, засевший в засаде. Челюсть сжата, глаза чуть прищурены, будто бы опасался, что она свернёт с дороги, убежит обратно за ворота. Но она шла прямо к нему.       Он двинулся ей навстречу, и как только оказался рядом, молча обнял её, даже не спросил разрешения, ему было плевать. Она чуть качнулась вперёд. Пол схватил её не потому, что хотел быть нежным. А потому, что больше не мог терпеть. Волк внутри с самого утра рвался наружу: рычал, выл, таскал по кругу мысли о том, как долго она была далеко, как никто не охранял её сон, как другие – те, кто не из стаи, проходили мимо, дышали рядом, смотрели. Даже врачи. Даже та, Рэйчел.       Полу было до одного места, что она человек, и что она еле на ногах держалась. Плевать на чужие взгляды, на её границы, на тонкие, хрупкие, вроде бы «человеческие» понятия личного пространства и он просто вырвал рюкзак с её плеча, как будто тот мешал ему чувствовать её ближе. Как будто ткань между ними – враг. Закинул себе на спину её вещь и прижал Вененберг к груди так, что даже её кости хрустнули. Грубо. С жадностью. Так, как скучают не люди, а звери. Он вдохнул её запах, крепко, резко, будто заглатывал его всей пастью.       — Хреново ты пахнешь. – пробормотал он ей в висок, но на самом деле ему не нужна была свежесть.        Ему нужна была она – любая. Даже вымотанная, с пустыми глазами, с медленным шагом и одеждой, свисающей с неё, как из гниющих ниток. Он даже не прятал своего внутреннего зверя. Пусть знает. Пусть помнит, кому принадлежит. Он обнял её, потому что его волк скулил всю неделю. Потому что ночью в его сне она умирала без него, исчезала. Потому что только так он мог себя убедить, что она всё ещё здесь. Живая. Его.       Неважно, отвечает ли она. Неважно, что стоит, как деревянная. Главное – не уходит. И он не собирался извиняться за эту близость. Никогда.       Она не обняла его в ответ. Только стояла, дыша громко, неровно, в его грудь, будто в ней застряли слова, которые она никогда не скажет.       Пол закрыл глаза на секунду, и его ноздри расширились. Она пахла больницей, железом, злостью. Им.       — Пошли. – буркнул он и, не отпуская её, развернул в сторону машины.       Мирослава не сопротивлялась. Она просто дышала. Глубоко. Словно тонет. Словно сдалась – на сегодня. Он открыл перед ней дверцу, не сказав ни слова. Не потому что хотел быть галантным. А потому что иначе её туда просто занёс бы на руках. Когда она села, он молча хлопнул дверцей и обошёл машину, садясь за руль, будто заводил не двигатель, а самого себя.       Путь из Сиэтла в Форкс растянулся, как вечность. Машина двигалась плавно, даже тихо – редкость для дикого животного, каким был Пол Лэйхот. Он кидал взгляды на неё украдкой. Она сидела, будто вся жизнь вышла из неё вместе с больничным халатом, будто одежда на ней была не её, а просто оболочка.       Он чувствовал, как салон меняет запах. Раньше – сосна, смола, старое железо, бензин. Его. Чисто его. А теперь…        Вишня. Роза. Как будто вишнёвый сад вдруг решил расцвести прямо в его чёртовой «Хонде». Он вдыхал её, злой, грубый, и не знал, хочет ли прижаться к ней носом в шею или стукнуть по рулю кулаком.       — Ты есть хочешь? – спросил он, пытаясь не выдать раздражения.       — Нет.       — Пить?       — Нет.       Её голос был ровный. Даже не холодный. Мёртвенно-спокойный. Как будто всё, что было внутри, ушло. Как будто волк в ней – замолчал. А он знал: не замолчал. Просто от него прятался.       Он стиснул зубы. Одна рука на руле, вторая – сжимает подлокотник. Глаза впились в дорогу, но взгляд дрожал. Он любил и ненавидел её молчание больше любого крика.       — Ты опять такая… ласковая? — процедил он, как яд сквозь зубы.       Она не ответила. Только сидела, не оборачиваясь. Лобовое стекло, холодное отражение, упрямый затылок.       — Бонусом идёт к твоей больничной карте?       Он не выдерживал. Не потому что хотел поссориться. А потому что чем дольше она молчит, тем громче орёт его волк внутри.       — Или это бонусом идёт к твоей больничной карте? – повторил он чуть громче, будто проверял, дышит ли она вообще.       Мирослава повернула голову на долю секунды, мельком глянула на него.       — Ага. Опция «не выноси мозг» включена по умолчанию. Твоя любимая, разве нет?       Пол чуть не улыбнулся. Вот она. Острая. Ядовитая. Живая. Но он сразу же выпрямился за рулём, злой. Это была не та ярость, которая заводит. А та, что царапает внутри. От того, что не тех слов он ждал. Не было той искры.       — Пытаешься меня отвадить? – он щёлкнул пальцами по рулю. — Или с тобой это дефолтный режим общения?       — А может, это ты мне мозг выжег своим визитом, как маньяк. – голос у неё снова стал ровным. Слишком. Только пальцы на коленях сжались.       — Маньяк? – усмехнулся он. — Это ты на что намекаешь?       Она замолчала. Просто смотрела в лобовое стекло, вгрызаясь взглядом в проносящиеся сосны, будто могла убежать от собственных мыслей, если будет смотреть достаточно долго. Пол чувствовал, как в ней варится что-то – тяжёлое, вязкое, невыносимо человеческое. Но это было не просто злость.       Это была правда. Он знал: она знает.        Уже всё. И от этого у него внутри что-то стягивалось, волк напрягся, затаился, будто перед ударом. Пол всё ещё цеплялся за надежду, может, получится не говорить. Может, она промолчит.       Но Мирослава повернула голову. Медленно. Уверенно. Глаза тяжёлые, как будто век не спала, но слишком ясные.       — Посмотри в зеркало, Лэйхот. – произнесла она спокойно, но с такой ясностью, от которой мороз прошёлся по коже.       Она заглянула ему в глаза и почти шепотом, но чётко произнесла.       — Na'li chon'kae.       Пол не понял сразу. Потом понял. Это был квилетский. Чистый, звучный, правильный. Он вцепился в руль, весь наклонился к ней, словно силясь заглянуть под кожу. Внутри него… что-то рухнуло. Не в грудной клетке. Глубже. Как будто эта фраза – ключ к чему-то, что он упрямо держал закрытым до последнего. Он чуть не шикнул вслух, резко свернув на обочину. Машина встала. Он повернулся к ней, не трогая, но впиваясь взглядом.       — Откуда ты знаешь? – спросил он резко. Не про него. Не про тайну. — Язык. Откуда ты его знаешь? Мирослава вздрогнула, но не отвернулась.       — Я не знаю. – голос у неё стал почти безжизненным. — Он… звучал во мне. Каждую ночь. Внутри. Рычание, как песня. Я просто… запомнила.       Пол сглотнул. Его волк. Его кровь… или душа… или хрен знает что, но она запомнила.       Мирослава отвела взгляд, будто её тоже выворачивало от происходящего.       — Я не хотела этого знать. – тихо сказала она. — Я просто хотела понять, кто ты.       Он сжал руль так, что скрипнуло дерево под кожей.       — Так вот оно что. – он хмыкнул. — Ты думаешь, что это я тебя выбрал?       Она молчала.       — Да если бы я мог, я бы тебя стороной обходил, Мирослава. – он нарочно чётко выговаривает её полное имя. — Но ты… ты воняешь во всём, чем я дышу. Ты в каждой грёбаной мысли. Даже если ты молчишь. Даже если злишься. Даже если ты хочешь, чтоб я исчез.       Мирослава отвела взгляд, но щёки её налились кровью. Слова Пола были как удар, но не от злости – от того, что она слышит в них правду.       — Ну-ну, молчи. – хмыкнул он зло, заводя обратно машину.       Он рванул коробку на себя, включив первую передачу и повёл машину вперёд, но взгляд снова упал на неё: упрямая, как кость в горле, холодная, будто только что вытащили из реки.         Мирослава смотрела прямо, будто через лобовое стекло можно было сбежать. Не на него, не в сторону – только вперёд. Поджала губы, и он заметил, как напряглись её скулы, как тонкие пальцы вцепились в ткань штанов. Она кусала нижнюю губу, и когда Пол бросил взгляд чуть ниже, увидел алое пятно. Кровь. Свою же кожу прокусила.       Он не выдержал.        — Хватит. – выдохнул глухо, будто самому себе. Но она не отреагировала.       «Чего у тебя в голове, а?» – хотелось заорать. Хотелось встряхнуть, распахнуть её, вытащить, наконец, хоть один настоящий, живой, человеческий взгляд. Ни это каменное лицо, ни эту пустоту, ни эту стену, в которую он каждый раз врезался лбом. Волк внутри уже ворчал, ёрзал, царапался: наша… почему она молчит, почему не смотрит?       — Ты чё, кожу с себя сожрать хочешь? – процедил он, сдерживая ярость. — Или надеешься, что кровь тебя отвлечёт от меня?       Он говорил резко, но голос дрогнул. Только сам не понял: от злости или от той тяжёлой тревоги, что теперь витала между ними, как смог над гниющим лесом. Он видел, как её плечи чуть дёрнулись, совсем чуть, едва заметно. Ответа не последовало.        Он снова посмотрел на дорогу. Руки на руле напряглись так, что костяшки пальцев побелели. Она была рядом. Но от этого было только хуже. Пол вывел машину на трассу, подбавил газу, но злость не утихала. Она сидела рядом, живая, целая, наконец-то рядом, а будто её и нет. Камень. Тень. Упрямый, молчаливый кусок льда. Глаза перед собой, ни тебе взгляда, ни звука. Только дыхание, короткое, частое. И запах. Цветочный, сладкий. Чёрт.       «Сука… Ну как с ней общаться, когда она такая?» – злость клокотала под рёбрами, будто пинающийся зверь, жрущий изнутри. Она молчит, как будто он ей враг. Как будто не он, блять, наизнанку выворачивался. Не он всю эту грёбанную неделю пытался не разбить череп о бетон, думая о ней. Не он с утра до ночи носом землю рыл, лишь бы вытащить её из этой ебанной больничной коробки.       Он сжал руль так сильно, что скрипнули пальцы. Волк внутри рыкнул глухо, как гудящий мотор в животе. Хотел вырваться, сорвать с неё эту грёбаную стену. Прижать, дышать в её шею, вцепиться в кожу и оставить следы, чтоб знала, чтоб помнила, чтоб не могла отвернуться.       Да он не просто с ней общаться хочет. Не хочет быть ей просто знакомым. Не другом. Ему не нужен её «привет», ему нужно, чтобы она жила им, как он ею. Чтобы во сне, в голове, в теле – всё было про него. Про них. Про то, что они связаны, мать твою. Но как ей это сказать? Как объяснить, когда она и смотреть на него не хочет?       «Говори, кричи, бей, чёрт с тобой, только не молчи так.» – пронеслось в нём, и злость дала трещину.        Он метнул взгляд на неё. Ранка на губе стала чуть больше, и капля крови поползла вниз и в его голове щёлкнуло. Хватит. Хватит притворяться, что сдерживается.       Руль на мгновение остался без внимания. Он наклонился к ней, обхватил затылок ладонью и резко потянул к себе. Грубым, рвущим движением. Его рот прижался к её губам – не мягко, не прося, а требовательно, жадно, как умирающий поцелует воду.         Мирослава дёрнулась, но его рука в тот же миг сжала её затылок, и он вдавил её в себя, как будто хотел впаять в собственное тело. Его губы впились в её губы не поцелуем – укусом, требованием, диким клеймом. Она тут же морщится, шипит от боли, но он уже слизывает её кровь, шумно, жадно, будто только что вернулся с жаркой пустыни.       Она замерла, словно ошеломлённая, поняла – если не вырвется сейчас, случится что-то страшное, и попыталась вырваться, отстраниться, но он не позволил. Он вгрызался в её губы с напором, с голодом, будто неделя без неё – это был не срок, а ад. Машина чуть повела в сторону, но он ловко вернул её обратно на дорогу, будто знал, что справится, даже не глядя.       Её тело напряглось, как струна, руки упёрлись ему в грудь, но толку, будто каменную стену пинать. Она мотает головой, отводит лицо, но он только сильнее сжимает её, удерживает её затылок, заставляя принять этот поцелуй. Губы её сухие, потрескавшиеся, а кровь солёная, свежая, и он будто пьёт её.       Мирослава не отвечает. Она не умеет. Не хочет. Не знает, как. Это чуждо, мерзко, болезненно и слишком интимно. Он так близко, что дышит ею. Её протест бесполезен. Его хватка не просто крепкая, а звериная, не отпускающая. Как будто даже волк в нём рвётся наружу через этот поцелуй. Он рычит низко в горло, когда она снова пытается вывернуться, и только ухмыляется, чувствуя, как она бессильна.       Вененберг на секунду подняла взгляд мельком, с тревогой на лобовое стекло, как будто в надежде, что они не снесут придорожное дерево, но он продолжал вести машину так, будто у него было тысяча рук, а не две.         Она попыталась укусить его за язык, с вызовом, с отчаянием, с протестом, но он лишь рыкнул в ответ и хищно усмехнулся прямо в поцелуе. Не отпустил. Наоборот, сильнее вжал её к себе, словно её оживший протест только подлил масла в огонь. Наконец-то.       Это был их первый поцелуй. Жадный, резкий, слишком дикий, чтобы быть красивым, и слишком настоящим, чтобы забыться.       Её пульс колотился прямо под пальцами, которыми он удерживал её, и в этом бешеном ритме он слышал то, что хотел: она его чувствует. Хоть и боится, хоть и злится – чувствует. И его волк заворчал внутри, довольно, низко, зарываясь в её запах, в этот вкус крови, боли и возвращения.       Лэйхот отстранился с коротким хриплым выдохом, будто его душили все эти дни, а теперь дали глоток воздуха. Он смотрел на неё в упор: на раскрасневшиеся щеки, растрепанные волосы, взгляд, в котором больше не было пустоты. Было бешенство, была злость, было недоумение. Но не было равнодушия. И это всё, чего он хотел.       Она смотрела на него так, будто он только что перегрыз ей горло, но при этом не убил, оставил жить, чтобы помнить. Отдуваясь, Мирослава отвела взгляд, стиснула зубы, как будто сама себя удерживала от того, чтобы не сорваться на крик. И всё же она не отвернулась совсем. Не ушла внутрь себя, как умела. Она была здесь. С ним.       — Ну хотя бы так. – выдохнул он полушёпотом, больше для себя, чем для неё. — А то уж начал бояться, что сдохла там в больнице без души.       Внутри у него всё клокотало. Волк рычал одобрительно, расправляя воображаемую шерсть, тёплым зверем свернувшись в груди. Он был доволен. Он чувствовал её. Она снова живая.        Мирослава не ответила, только глядела на него исподлобья, дыша тяжело, как после драки. Потом резко отвернулась, выплюнула кровь и слюну в открытое окно демонстративным презрением, как будто сам он – это горечь, грязь и обида.       — Мерзость… – прошипела она, оттирая губы рукавом мешковатой кофты, так яростно, будто хотела стереть с себя сам факт поцелуя.       Пол смотрел на неё в упор, а она, заметив его взгляд, ещё больше надулась, как ребёнок, у которого отобрали игрушку и назвали слабым.       — Надеюсь, скопытишься от моей крови. – бросила она.       Мирослава отвернулась к окну, губы поджаты, брови сведены к переносице, дулась, как девчонка, которую обозвали глупой.       Пол не сдержался – расхохотался. Сначала низко, грудным смехом, потом громче, искренне. Как будто вся неделя тишины и злости с него спала. И жёсткий ответ наречённой его не оскорбил, слишком уж хорошее настроение теперь было, но в другой бы ситуации Лэйхот точно церемониться не стал и высосал бы с неё всю кровь похлеще, чем пиявка.       — Блять, Мирослава, ты такая…  – не договорил, просто протянул руку и взъерошил её волосы, мягко, но с тем самым наглым самодовольством, от которого хотелось дать по башке.       Она вздрогнула, но не отодвинулась. Только нахмурилась ещё сильнее, заливаясь краской. Пол склонился ближе и быстро чмокнул её в макушку.       — Не дуйся, злючка. Я тебя не сожру. Пока что.       Вененберг продолжала упрямо глядеть в окно, поджав губы, но пальцы на коленях сжались в кулаки. Она не знала, как сдержать всё, что поднималось внутри: злость, унижение, растерянность… и это чёртово тепло, от которого было тошно.       Машина мягко замедляется у её дома. Старенький частный, скрипучий. Всё вокруг казалось блеклым после стерильных стен больницы, и в этом было странное, липкое облегчение. Как будто возвращение к боли — это тоже своего рода утешение.       Они сидят молча. Мирослава с руками на коленях, с глазами, смотрящими в пустоту. Пол с цепко сжатыми пальцами на руле. Волк внутри рвётся дышать ею, хотя она сидит в полуметре. Машина пропиталась её запахом, а он всё равно чувствует, будто задыхается. Минуты проходят. Ни один не торопится нарушить молчание.       — Я ж не шутил. – выдал он внезапно, не отрывая взгляда от лобового стекла.        Мирослава медленно, с сомнением поворачивает к нему лицо.       — Что?       Он криво усмехается, всё так же смотря вперёд.         — Завтра жрать будешь говяжью пизду. Родители Эмили завалили корову – мясо свежее, вон уже разделывают. Сам заберу, сам приготовлю.       Она морщится, как будто он только что предложил ей вылизать жопу медведю, и с таким же выражением отворачивается, словно он прямо сейчас из кармана достанет это зрелище, но он только ухмыляется. Ухмылка была хищной, при этом довольной, как у зверя, что нашёл добычу, не торопясь рвать её на куски. Он видел, что её воротит от таких слов. И это его радовало.       Она сидела рядом: тихая, худая, будто выжженная изнутри неделей в больнице. Её балахоны теперь свисали с плеч, как на вешалке. Видно было каждую кость, каждую теневую линию под скулами. Раньше не замечал, а теперь будто билось в голове: худая слишком. Худая и упрямая, черт бы её взял, даже трогать её лишний раз боялся, вдруг доломает.       Его волк урчал. Не от голода: от заботы. От дикого, животного желания накормить. Откармливать, как кота с улицы, чтобы осталась. Чтобы перестала скрываться в одежде, в своей закрытости, в этой нарочитой холодности. Он хотел сорвать с неё и то и другое.       — Слышишь? – буркнул он, боковым зрением косясь на неё. — Будешь жрать, пока снова в эти шмотки не влезешь, как человек, а не как анорексичка. – это было вовсе не подколкой, а угрюмым приговором.       Он не спрашивал. Он решал. Так же, как решил, что она будет с ним, даже если сейчас делает вид, будто не замечает его взглядов, будто хочет исчезнуть. Да хоть пусть прячется под сотней слоёв – он всё равно чувствовал её. И накормит, и вытащит. Хоть из-под земли.       Мирослава тут же скривилась, как будто он плюнул ей в душу. Оскорбилась. Щёки налились цветом, взгляд стал тяжёлым, обиженным. Она отвела его, но не успела скрыть, как резко заёрзала пальцами: нервно, прерывисто, будто пыталась стереть с себя что-то.       Она знала. Знала, что с весом у неё беда, иногда голодала нарочно, чтобы не стать «слишком». Чтобы одежда болталась, чтобы тело терялось под слоями. Чтобы зыркать на неё даже не смели. Чтобы не считали привлекательной. Чтобы воротились от одного только болезненного вида. Контроль. Власть над собой. Но он будто всё увидел. Словно рентгеном прожёг.       Пол протянул руку, хмыкнув, и попытался ущипнуть её за бедро, грубо, по-свойски, будто хотел смутить. Но под пальцами тонкая, остро-угловатая кость, выпирающая. Лэйхот нахмурился. На лице на миг промелькнуло нечто чуждое ему – тревога.       Он тихо выдохнул сквозь зубы, чуть прищурился, но не отнял руки. Только пальцы легли уже мягче. Словно волк внутри замер, чутко наблюдая, почему она такая хрупкая.        — Если ещё раз вздумаешь не жрать, я тебя сам буду кормить. Вёдрами. Рис. Курица. И чтоб с маслом. – процедил Пол сквозь зубы, глядя на неё с той звериной прямотой, от которой мороз бежал по коже. — Думаешь, я шучу?       Он будто рыкнул, не громко, но с той тяжестью, которая заставляла тело сжаться в комок. Его взгляд прожигал, и в нём не было ни капли шутки. Ни капли равнодушия.       — У тебя не получится умереть с голоду, если ты рядом со мной, ясно тебе? – добавил он жёстко, почти зло, хотя голос его дрогнул на последнем слове. Не от страха: от того, что волк внутри зарычал, стоило представить, как она тает на глазах. Как исчезает.       Он злился. Злился, потому что не знал, как донести до неё, что её нельзя терять. Даже если она сама от себя хочет избавиться. Под злостью – глухое, выматывающее беспокойство. За неё. За то, какая она худая, как в балахонах этих теряется. Как будто исчезает, прямо рядом с ним.       Пол всё это время не просто говорил – его ладонь лежала на её бедре. Грубая, горячая, тяжёлая. Он как будто намеренно не двигал её, просто держал, будто таким способом пытался убедиться, что она тут, рядом, что не рассыпалась за эту неделю в прах. Большим пальцем он медленно провёл по внутренней стороне её бедра, нащупывая под мешковатой тканью хоть немного мягкости, хоть каплю плотности, как будто искал подтверждение, что она не исчезает. Не растворяется на его глазах.       Мирослава молчит. Упрямо. Гордо. Словно ребёнок, что не слушался своих родителей. Ей говорят, как надо, а она вертит головой, считая, что сама знает, как лучше. То и дело воротит слюну на языке туда сюда, не зная, как поступить: сбросить руку квилета и выйти из машины или позволить и дальше о ней… заботиться? Грубо, по-собственнически, такая забота была лишь свойственна Лэйхоту, которую она нехотя, вынуждена была принимать.       — Вот. – буркнул он себе под нос, едва ощутимо щурясь, когда пальцы зацепили чуть более тёплое, мягкое место на её ноге. — Мясо есть, но надо ещё.       Говорил не нежно, но пальцы скользнули чуть медленнее, почти бережно. Почти. Но потом что-то в нём сжалось, он резко убрал руку, будто испугался собственной привязанности. И всё же, прежде чем отдёрнуть, сжал её бедро в ладони, чуть крепче, чем надо, будто ставил на ней свою метку запахом, касанием.        — Ты больной. – наконец хрипло выдаёт она.       Она поворачивается к нему и толкает в плечо не сильно, но резко. Позволила себе хотя бы так выпороть его за грубость, за эту навязчивость, за эту непрошеную заботу, которая почему-то грела её, медленно, но верно.        Он даже не шелохнулся, только ухмылка стала шире.       — Кто бы говорил.       — Отвали, придурок.       — Скучала.       — Нет.       Он не отвечает. Только смотрит на неё. Долго. Внимательно. Глаза у него совсем не весёлые.       — И всё равно скучала. – говорит тихо.       Мирослава опускает глаза. Не отвечает. Не соглашается. Но и не отрицает. Ей хотелось просто вылететь из машины от этого непривычного взгляда в её сторону и уже заелозила на сидении, как Пол, вдруг прочитал её мысли и с каким-то недовольством вздыхает.       Квилет потянулся через неё и открыл дверцу, даже не спросив – просто приказным движением. Мирослава уже тянулась к ручке, но его близость вывела её из себя. И прежде чем вылезти, она резко щипнула его за нос: коротко, злобно, со всей накопленной за неделю яростью.       — Эй. – сказал он, но без настоящей боли, скорее удивлённо и… забавно.       — Идиот. – бросила она, не глядя на него, вылезая из машины.       Пол нахмурил брови, обводе её взглядом. Ни капли боли. Он мог бы сказать что-то напоследок – поддеть, кинуть фразу, но замолчал. Просто смотрел, как она идёт к крыльцу в своих мешковатых шмотках, будто каждый шаг давался ей с боем.       Она даже не обернулась. Не попрощалась. Не кивнула.       Когда Мирослава уже тянулась к двери дома, дверь машины со стороны Пола открылась и с тихим скрипом захлопнулась. Он шагнул за ней – не спеша, но уверенно, как будто хотел, чтобы она обернулась. Но нет. Она поднялась по ступеням крыльца, и в этот момент дверь дома отворилась.       На пороге стоял её отец, угрюмый и сутулый, в рабочей форме с мазком на лице от масла, с лысой башкой и сигаретой в зубах. Глаза щурятся от яркого света, но, заметив Пола, он ещё больше хмурится, не злобно, скорее, опять с недоверием, как будто что-то подозревает, переглядываясь между Мирой и Полом.       — Лэйхот. – кивает он. — Спасибо, что привёз.       — Как обещал. – отзывается Пол, закидывая руки в карманы и чуть приподнимая подбородок.       Мирослава слышит их голоса, уже ступив за порог, но не задерживается. Бросает рюкзак у стены, как будто он весил тонну, и уходит по коридору, с каждым шагом стараясь выкинуть из головы его взгляд, его голос, запах хвои, сосны, впитавшийся в одежду. Слышит в пол-уха, как отец отвечает что-то невнятное.        — Слушай, на выходных собрался в гараже поковыряться. Старый фургон заскрипел, как шлюха в мороз. Приходи, а?       — Буду. – спокойно говорит Пол.        — Отлично. Тогда к десяти подойдёшь. – кивает он ему на прощание и дверь за ним захлопывается.       Пол ещё пару мгновений стоит у своей машины, смотря на окно комнаты Мирославы и усмехается себе под нос, понимая, что теперь они будут видеться каждый день и больше.        Мирослава закрывает за собой дверь комнаты. Садится на кровать. И вдруг снова этот жар под кожей. Опять всё слишком близко, слишком его. Он уже проникает даже в эти стены. Даже в отца. Словно всё вокруг – теперь его территория.       Я сидела на кровати, не двигаясь, как статуя, застыв в полусогнутой позе. Передо мной – зеркало, старое, чуть мутное, с легкими трещинами по краям. Я смотрела на своё отражение... и будто не видела его.        Всё в комнате стояло: книги на полках, одеяло, лениво сползшее на пол, занавески, тяжело повисшие в неподвижном воздухе. Всё стояло. Всё было здесь. Всё стояло... а я падала.       Мысль пришла тихо, но разрывала изнутри. Падение было странным – не стремительным, не мучительно быстрым. Нет. Оно было мучительно медленным, как капля воды, ползущая по стеклу.         Только вот куда? В бездну? Полную неосязаемого отчаяния и боли? В колодец, бездонный и ржавый, где на дне торчат фантомные шипы и куски арматуры, готовые разорвать меня в клочья? Или просто в нескончаемую тьму, глухую и вязкую, без единого проблеска, без надежды, без права на спасение?         От одной этой мысли меня замутило. Не от страха. Нет. От мерзкой тягучей пустоты внутри. И самое отвратительное было не само падение. Не страх боли. А ожидание. Ожидание, что в конце что-то будет. Что-то ужасное. Что-то, что будет хуже самой смерти.         Я судорожно втянула воздух, но не могла выдавить ни вздоха, ни слезы. Просто сидела там, одна в комнате, одна в себе. И всё, что я чувствовала – это как каждую секунду меня затягивает всё глубже и глубже, и никакой Сэт, никакой Лэйхот, никакие таблетки уже не могли дотянуться до той части меня, которая падала.       Я смотрела в зеркало так долго, что моё собственное отражение стало казаться чужим. Бледная кожа, под глазами синие тени усталости, сухие, потрескавшиеся губы. Взгляд, полный настороженности, почти дикости – как у животного, загнанного в угол.         Как... как такой вообще можно заинтересоваться? Девушка, которая боится в глаза смотреть... Девушка, которая вечно косит взглядом, будто ждёт удара... Девушка, которая не знает, как нужно жить, как нужно чувствовать, как нужно любить...       Меня передёрнуло. Настолько мерзко стало от самой себя, что хотелось разбить кулаком это чёртово зеркало, стереть с лица эту жалкую, надорванную оболочку. И тут внутри, где-то в груди, словно ворочаясь в глубине души, раздался низкий, глухой рык.         — «Не майся ерундой.» – раздался голос волка. Тяжелый, уверенный, настойчивый.        Он звучал так, будто плюнул на её жалость к себе, скомкал её мысли в комок и с отвращением швырнул в сторону.         — «Ты – моя. Тебя такой достаточно.» – прорычал Лэйхот, его голос вибрировал у неё в груди, как будто изнутри рвал её застывшую душу на куски.         Вененберг сделала глубокий вдох, чтобы не начать ругаться с внутренним голосом.        — «И мне плевать, как ты на себя смотришь. Я вижу то, что моё. И этого хватит, чтоб весь мир поставить на колени, если потребуется.»       Она сжалась в себе, опустив голову. Ей хотелось кричать. Хотелось сбежать. Хотелось зарыдать. Но она просто сидела, как вкопанная, как и всегда, потому что от этих слов внутри души что-то встрепенулось. Что-то тёплое. Что-то живое.        С глухим вдохом она встала с кровати, словно вырывая себя из этой вязкой трясины мыслей. Не стала ему отвечать, махала на него рукой, как на бессмыслицу. Двигаясь на автомате, будто следуя каким-то ритуалам выживания, она пошла в ванную.        Горячая вода лилась по волосам, по коже, смывая напряжение и ту странную липкую грязь уныния, что впиталась в неё за последние дни. Она долго и тщательно мыла волосы, пока не почувствовала, как их тяжесть исчезает вместе с каплями воды.        На лице, покрытом тонкой сеткой усталости, появилась маска – густая, белая, с лёгким ароматом ромашки. Она смотрела в зеркало на свое обмазанное лицо и впервые за долгое время не чувствовала отвращения, скорее, странную пустоту.         Ногти, обломанные, с заусенцами, аккуратно подстригла, стараясь не думать ни о чём, просто следуя за движениями рук, как будто приводя в порядок своё тело, она могла собрать заново и свою рассыпающуюся душу. На тело нанесла любимый крем с ароматом вишни – тёплый, сладкий запах почти мгновенно наполнил небольшую ванную комнату. Мира закрыла глаза, вдыхая его, как будто он был якорем, удерживающим её в этом мире.         Когда она вернулась к зеркалу, увидела своё отражение снова – мокрые волосы, чистое лицо, ровные ногти, кожа чуть блестела от крема. Конечно, её не отпустило. Но где-то на самом дне души мелькнуло крошечное ощущение: может быть, она ещё может быть живой. И это было лучше, чем ничего.       Она закончила приводить себя в порядок, стоя перед зеркалом, где ещё блестели остатки пара на стекле, но вдруг почувствовала это: внутри лениво, но довольно заурчал волк.         Глухой, вибрирующий звук разнёсся по грудной клетке, как раскаты грома. Он скалился внутри, явно наслаждаясь её запахом – этим тёплым, вишнёвым ароматом, который теперь струился по комнате.       Я вжалась пальцами в край раковины, почти физически ощущая, как его собственническая, тяжёлая энергия начинает растекаться по венам, как яд. Отвращение вспыхнуло острым, жгучим зарядом.       Я резко отстранилась от зеркала, будто могла сбежать от того взгляда, который не видела, но чувствовала кожей.       Как он смеет так реагировать? Мне было мерзко, невыносимо отвратительно, что кто-то – пусть даже это внутренний волк, мог смотреть на меня с таким вожделением, хотел прикасаться, вдыхать мой запах, как будто я какая-то игрушка.       Вспомнился Лэйхот. Его взгляд – тяжёлый, прожигающий. Его губы, грубо впившиеся в рот. Его рука, сжимающая бедро. Тошнота резко подкатила к горлу. Я зажмурилась, прижав ладонь к губам. Меня снова чуть не вырвало, как тогда, в машине.         Каждая сцена вспоминалась обрывками, будто чужая, грязная плёнка. Почему? Почему это вызывало такую реакцию? Ведь Лэйхот был мне… не противен. Не чужд. Но сама близость, сама телесность, это бессовестное вторжение в моё пространство казалось чем-то неправильным, постыдным, болезненным.       И хуже всего было то, что я не помнила. Не могла вспомнить, откуда во мне это. Откуда это отвращение, эта паника перед прикосновением, перед чужой жаждой. Только липкий страх где-то внутри, спрятанный за семью замками. И теперь он вырывался наружу, вместе с болью, которую я не умела объяснить.       Волк внутри неё насторожился. Он почувствовал её рвущуюся изнутри ярость, отвращение, дрожь, отголоски тошноты, страх перед собственным телом. И сам замер, сбитый с толку. Он не понял. Не сразу. Но тут же отозвался – глухо, с силой, властно, будто припечатывая каждое слово.       — «Я имею право.»       Слова не прозвучали в голове, они отдались внутри груди, в лёгких, как будто кто-то сжал их изнутри и не отпускал.       Я вспыхнула. Резко. Право?        У меня аж дыхание сбилось. Право? Сука, право? Смотреть на меня так? Думать так? Вонять собственничеством, когда я едва держалась на ногах? Когда только вышла из больницы? Вся бледная, худющая, как вобла, еле языком ворочающая, а он говорит, что, мать твою, право имеет?       Гнев охватил меня с такой силой, что пальцы сами сжались в кулаки. Я задышала тяжело, словно хотела броситься.         — Да я тебя сейчас… – прошипела я, не обращаясь ни к кому конкретно, но в голове ярко вспыхнул образ – пальцы, сжатое горло, резкий рывок.        Я хотела вцепиться. Задушить. Разорвать. Принудить к молчанию. Только… в кого? Он – неотделим. Он внутри. Ни человек, ни волк – нечто между. Нет лица, нет тела, нет точки, в которую можно ударить. Я злилась, как будто меня заперли с незримым агрессором в одной комнате без дверей. Ничего не сделать. Ни кулаками, ни словами. Только гнев, только это глухое, горячее желание сопротивляться, несмотря на невозможность. Не пойду же я прямо сейчас Лэйхота душить. Хотя…  Хотя, будь он здесь – вполне могла бы попробовать.       Волк внутри вдруг начал укачивать меня. Не словами – ритмом. Глухая, тёплая вибрация прокатилась через грудную клетку, затопила живот, пальцы, плечи. Это было как тихий, едва слышный гул, который заполнял пространство внутри меня, словно моё сердце теперь билось в такт чужому дыханию.         И мне… Черт возьми, стало легче. Как будто кто-то снял с меня пару камней, придавливающих к полу, и позволил сделать первый нормальный вдох за последние сутки. Вот же тварь какая хитрая, знает, как хозяйку успокоить.        Я тяжело моргнула, склонив голову набок. Мышцы, сведённые судорогой, постепенно расслаблялись. Дыхание стало ровнее. На секунду я даже подумала: Может, так и должно быть? Но тут же, как хлыстом по лицу, вспомнила, почему мне приходилось терпеть это. Эта вибрация, это успокоение – не по моему выбору         И это уродливое, скалящееся собственничество всё ещё было там, глубоко в основе всей этой «заботы». Оно не ушло, не испарилось, не растворилось. Просто притаилось. Как гнилой зуб под пломбой.       Я знала: стоит дать слабину – и всё пойдет по наклонной. Я надеялась, безумно, отчаянно, что Лэйхот не сорвётся на меня, что удержится. Что не раздавит меня своим звериным «моё». Но в глубине души понимала: эта надежда, как сопля на морозе. Стоит только стереть – и всё, кранты.       Экран телефона мигнул, и на нём высветилось сообщение от Сэта. Простое, тёплое.  «Привет, как ты? Если что-то нужно, просто скажи. Я рядом.»       Никаких намёков. Никакого давления. Только чистая, безусловная забота. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли белые пятна.         Ну почему не он? Почему не этот мальчишка с солнечной душой, который, казалось, вообще не замечал грязи этого мира? Который видел в людях только лучшее и не пытался зацепить, укусить, прожечь насквозь своим вниманием?       Сэт… Он как свет. Как светлый луч, который пытается пробиться сквозь тучи, освещая всё вокруг своей мягкостью и добротой. Я видела в нём то, чего нет у других людей, ту чувственность, которая дана не всем. Он как тот самый взгляд, который ты не можешь забыть, потому что он как будто понимает тебя без слов, не требуя ничего взамен. В нём нет жестокости, нет остриё, нет той тяжести, которая бы разрывала меня изнутри. Он просто… светлый. В его присутствии не чувствовалась боль, не чувствовался страх, не чувствовала, как шевелится в тебе что-то тёмное и дикое. Он не заставлял меня нервничать, не заставлял сомневаться в себе и не требовал ничего сверх того, что я готова дать.         А Лэйхот… Лэйхот – сырой, примитивный, простой. Он как тот дикий зверь, который не знает другого пути, кроме как брать, хватать, забрать себе, что ему нужно. В нём не было мягкости, в нём не было той доброты, как у Сэта. Его жизнь – это борьба, его мир – это схватки, выживание, всё сквозь призму силы. Он такой, какой есть. И в этом его честность. Он не пытался быть другим, не строил из себя что-то возвышенное, не тратил силы на игры. Он просто… был. И если мне было нужно что-то от него, я знала, что он даст это – или заберет, если так нужно.       Сэт был другим. До абсурдности добрым. Таким светлым, что от него у меня иногда болели глаза – непривычно было смотреть на кого-то, кто не ждал от меня ни клыков, ни когтей. Если бы только могла... Но внутри меня сидела совсем другая тень. Не Сэт. Лэйхот. Грубый. Едкий. Прямолинейный до злости. Он не нёс в себе света: он был оголённой жилой, током бьющей при каждом соприкосновении.       Я смотрела на телефон, на это короткое, искреннее сообщение Сэта с трясущимися руками, перечитывая эту фразу «Я рядом» снова и снова. Ну что мне ответить? Я как будто хотела раздавить всю теплоту и нежность, исходящую от этих слов. Но как бы ни хотелось спрятаться за чью-то мягкость, я знала – моя дорога уже выбрана. И выбрана кем-то сильнее меня самой.       Сэт бы относился ко мне как к хрустальной вазе. Он бы оберегал меня. Спрашивал на каждом шагу: «А тебе не тяжело? А ты не устала? Может, присядем?» Он бы никогда не сказал грубого слова, не задевал меня на больных местах. Он бы, наверное, и не понял, что внутри меня не просто девочка, а целая каша из ярости, страха и безысходности.       А Лэйхот? Он уже относился ко мне иначе. Не как к кому-то, кого надо жалеть или защищать. А как к кому-то, кого надо держать, жрать глазами, подавлять своей волей, не давая сделать и шага в сторону. И стоило мне только подумать об этом сравнении, как волк внутри мгновенно ожил. Он скалился, пуская короткие, рычащие вибрации по моему телу, и в его рыке звучала явная угроза.         — «Даже не вздумай думать в сторону щенка.»       От этого рыка у меня внутренности скрутились в узел. Злоба вспыхнула, горячая, яростная. Что он себе позволяет? Что они все себе позволяют? Но стиснув зубы, я всё же промолчала. Бесполезно было ругаться с голосом, который теперь был частью меня. Бесполезно было мечтать о мягких руках, когда меня держали когти.       Я снова сжала телефон в руках, и взгляд опять упёрся в экран, но мысли уже не могли сосредоточиться на простых словах Сэта. Он был такой теплый, заботливый, но… это как бы был не тот мир, к которому я привыкла. И вот, в этот момент, я снова вспомнила Лэйхота – его грубость, его жёсткость, его невыносимое присутствие.       Заботился ли он обо мне? Слово «забота» казалось чуждым в контексте наших отношений. Но разве он не следил за тем, чтобы я не исчезла куда-то, не пропала в этом мире? Разве не он, несмотря на свою жёсткость, заставлял меня оставаться на месте? Даже если это было не по моей воле.       Он как бы был рядом, только вот это «рядом» было слишком навязчивым. Он не даёт мне дышать, не даёт и шагу ступить куда-то. Его способы заботы такие непривычные. Он мог не говорить слов, мог не ласкать руками, но его действия были совсем другими. Всё время держал меня близко, не отпуская, втыкая когти в душу, требуя, чтобы я была рядом, чтобы я не ушла, даже если это было мучительно.       Забота ли это? – вопрос, который терзал меня, не давая покоя. Мне было сложно поверить, что его действия, его внимание, даже если оно было с грубостью, могут быть настоящей заботой. Он же не щадил меня. Вообще. Не искал мягких слов для того, чтобы утешить, не ждал согласия. Он просто делал. И от этого всё сжималось.       Может, это и было его заботой? Такой, как он умел. Но на этом фоне я чувствовала только напряжение, болезненную привязанность и обиду. И если бы не волк, который каждый раз напоминал о своём праве на меня, я бы точно подумала, что это всё просто игра. Он заботился обо мне… Заботился обо мне так, как не позволил бы Сэт. Грубо, настойчиво, по-своему, но заботился же? Это не простое прикосновение, это удар, это пламя, которое может сжечь. Это ни утешение, ни оберег, ни ласка. Это огонь, который горит, не думая, что с ним будет завтра.         Может, это и к лучшему. Может быть, мне и нужен был Пол, потому что его забота, защита – это не какой-то мифический идеал, не фантазия о том, каким он должен быть. Он – реальность. Его жестокость, его грубость, его сила — это то, что я могла увидеть, почувствовать, и, может, даже пережить. Он не заставлял меня мечтать о чём-то недостижимом, не создавал фальшивых иллюзий о том, каким он должен быть. И его не нужно было пытаться понять или искать, он как открытая книга, полная сломанных страниц, без прикрас и без фальши.         Да, может быть, это и был мой путь. Ведь если бы мне суждено было быть рядом с кем-то другим, то, наверное, это был бы Сэт – светлый и добрый, но всегда такой… далёкий. А Лэйхот… Он рядом, всегда рядом, хотя бы потому, что всё, что между нами – это настоящее столкновение, не какое-то притворство. И это, наверное, и есть то, что мне нужно.       Мне стало так тяжело от этой мысли. Как будто я не на своём месте, не в том времени, в котором мне положено быть. Всё это ощущение будто я – ошибка, как если бы мир вокруг был слишком громким, слишком ярким, а я слишком тусклая и блеклая, чтобы в этом всём существовать.       Мне ничего не хотелось. Вид человека мне стал тягостен: я хотела быть одна. Мне стало тошно смотреть на людей, их взгляды, их слова, их движения. Всё вдруг обострилось до какой-то невыносимой чёткости, я чувствовала каждое дыхание, каждое слово, каждый взгляд, и они все резали меня. Они чужды мне, как будто я пыталась быть частью чего-то, что мне не принадлежало.        Я не хотела общаться. Я не хотела видеть этих людей, их выражения лиц, их разговоры, даже их присутствие рядом с собой. Это как ненавистная мелодия, которую не можешь выкинуть из головы, как тяжёлый камень в груди, который всё давит, давит, давит, пока не хочется просто исчезнуть. Я хотела зарыться в одеяло, спрятаться под ним, чтобы мир не мог меня найти. Чтобы ни один звук не пробивался, ни одна мысль не могла меня тревожить. Просто тишина. Только тишина и темнота, чтобы никто не мог снова навязать мне свои взгляды и ожидания.       Я не понимала, почему мне так трудно с этим всем. Почему вдруг я не могла даже нормально смотреть на людей, почему их присутствие вызывало у меня физическую боль. Почему их слова проникали внутрь и начинали жечь? Я не хотела быть здесь. Я не хотела быть такой.        Но что было настоящим, а что просто страхом и собственничеством, я так и не могла понять. И вот этот разрыв между тем, что я чувствовала, и тем, что я думала, всё ещё рвал меня изнутри.