ГЛАВА XII. Материнская травма

      С самого утра в гараже воздух был густым – не от жары, а от взгляда Лэйхота. Я сидела за кассой, уткнувшись в старый потрёпанный журнал с картинками машин, который больше листала ради приличия, чем ради интереса. Временами поднимала глаза и невольно ловила на себе этот тяжёлый, наглый взгляд.       Он стоял с голым торсом, вошкаясь возле старого фургона. Футболку, видно, снял, чтоб не испачкать, и его спина блестела потом. Бока двигались при каждом вздохе, чёрт бы побрал, не замечать это было невозможно.       И мне стало противно.       Не потому что он был уродлив, нет, наоборот. Он был слишком... телесный. Слишком настоящий. Мужское тело само по себе вызывало у меня странное, липкое чувство. Смесь брезгливости и чего-то ещё, чего я даже назвать не могла. Казалось бы – саркастичная, спокойная, холодная, резкая я. Семнадцать лет. А смущаюсь, как маленький ребёнок, когда вижу чью-то грудь или плечи. Будто это что-то запретное. Будто человеческое тело – это вообще не про меня. И чем больше я смотрела, тем больше отводила глаза. Словно сама себя стыдилась.       Тело человека – это просто… кусок мяса. Почему все так его обожествляют? Это же мерзко. Эти потные мышцы, голые плечи, живот… Я снова перевела взгляд в журнал, уже не видя ни одной картинки. Почему меня это смущает? Я же не ребёнок. Почему хочется отвернуться и не смотреть, как будто это что-то запрещённое?       Он поднял голову, будто почувствовал мой взгляд. Встретился со мной глазами дерзко, прямо. И ухмыльнулся. Я тут же отвернулась, закатила глаза так, чтобы он видел, что мне плевать. Ну, типа плевать. Он мне не интересен. Просто «коллега». Новый. И слишком самоуверенный. Но внутри всё-таки зашевелилось, нечто раздражающее, как зуд под кожей.       В этот момент Лэйхот грохнул ящик с инструментами о пол громко, внезапно, и я вздрогнула, выронив ручку, которую держала. Сердце сжалось от неожиданности. А он, заметив это, фыркнул. Даже засмеялся. Прямо, открыто, без намёка на сочувствие.       — Да ты нервная. – буркнул он, не особо заботясь, слышит ли кто-то ещё.       Я медленно подняла на него глаза – с тем самым взглядом, как будто он мне до лампочки. Но внутри уже начинало ползти неприятное ощущение, как будто мне опять стыдно за то, что я испугалась. Стыдно за то, что он смеётся. Стыдно за то, что я не могу нормально смотреть ни на кого, не чувствуя себя маленькой, неловкой, неуместной.       Он опять демонстративно размахивал ключами, подходя к транспорту. Полуголый, с вечно раздражающей самодовольной ухмылкой, он повернулся боком ко мне и зачем-то... дёрнул грудной мышцей. Да-да, именно этим. Одной. Словно хотел сказать: смотри, я даже сиськой могу подмигнуть.       Я скривила лицо. Вытаращила глаза, поджала губы и приподняла бровь, рожу изобразила такую, будто передо мной собака станцевала чечётку. Не сдержалась, фыркнула. Господи, ну и клоун… Думал, что я сейчас растаю? Серьёзно? Сиськой своей меня решил взять? И всё равно… взгляд скользнул по нему. По ключицам. По мускулам на спине. По челюсти, когда он что-то говорил через плечо. Он был… брутальным. Беззастенчиво живым. И от этого мне становилось неловко. Неловко настолько, что казалось, сейчас начнёт чесаться кожа.       Ты мне не интересен. Неинтересен. Неинте… Заткнись.       Он снова уставился на меня с ухмылкой. И тут мимо прошёл отец. Его взгляд скользнул от меня к Квилету и обратно, а потом задержался на мне. С таким лицом на меня посмотрел, как будто... как будто я его подвела.       — Мира, иди-ка со мной на задний двор. На минутку.       Я моментально напряглась, чувствуя его недоброжелательный тон и сразу поняла, что это будет не милая беседа. Мне пришлось встать со стула и пойти за ним. Дверь в гараже со скрипом закрылась за мной, и мы с отцом вышли на задний двор. Там было пусто. Только какие-то железяки, остатки от старых машин, ржавая бочка и запах солярки, впитавшийся в воздух и кожу. Солнце било под прямым углом, слепило, и я щурилась, будто это поможет не чувствовать, как внутри всё съёживается от тревоги.       Отец остановился, уткнулся взглядом в землю, будто подбирал слова. А я стояла прямо, руки скрестила на груди, пытаясь выглядеть спокойно. Ты взрослая, не дрожи, не стой на месте, как загнанный ребёнок. Он просто скажет – ты выслушаешь. Всё нормально.       Но всё было не нормально.       — Мира, – начал он глухо, без назидания, но с этой тяжестью в голосе, от которой мурашки по спине, — ты… не заигрывай с этим индейцем. Перестань. Что это за взгляды?       Я моргнула. Несколько раз. Не поняла. Потом поняла. Но не поверила. Он поднял глаза на меня. Хмуро. Во лбу залегла складка. Глаза – холодные. Изучающие. Будто я в чём-то виновата.       — Он не тот, с кем тебе стоит возиться. Ты смотришь на него. Он смотрит на тебя. И всё это на моих глазах. Прекрати.       Мне захотелось провалиться сквозь землю. Меня будто током ударило. Тело застыло. Внутри всё сжалось, как в детстве, когда я что-то делала не так, и он смотрел на меня именно так… будто я сама виновата, что кто-то посмотрел на меня.       — Я… – я хотела что-то сказать, правда. Возразить. Хотя бы бровью повести. Но язык прилип к нёбу, а горло сдавило.       Передо мной был не просто отец. Передо мной был тот человек, который с детства учил меня – молчи, не смей провоцировать, сиди тихо, не смотри так, как будто хочешь чего-то. Тот, кто сам будто бы злился на то, что ко мне кто-то приближался. Будто бы я сама кого-то науськала. Слова застревали, как кости в горле.       — Он… – чуть фыркнул, качнул головой. — Ты не понимаешь, мужикам нужно одно. Такие, как он – они приходят, чтобы взять. Ушёл – и привет девочка с брюхом. Тебе это надо?       Мои руки непроизвольно сжались в локтях. Я всё ещё молчала. Да как он смеет так обо мне думать? И чувствовала, как в груди растёт злость – такая, что аж подташнивает. Почему ты всегда смотришь на меня так, будто я грязная? Почему ты всегда думаешь, что всё, что со мной происходит – это по моей вине?       Я не подаю виду. Я просто стою. Камень. Но в голове шумит.       — Лучше бы вообще не приближалась к нему. – добавил он тише. — И не смотри так на мужчин. Ты думаешь, что они не читают по глазам, как собаки? Один взгляд – и они уже рядом. А потом что?       Я чувствовала, как щёки начинают гореть. Как меня одновременно трясёт и будто бы парализует. Я не могла поверить, что он говорит это. Снова. Вслух. Делает меня виноватой. За чью-то похоть. За чьи-то взгляды. За то, что я просто существую.       Он смотрел на меня, как будто я пятно на полу. Как будто я – ошибка, которую он допустил когда-то, и теперь она вот стоит перед ним, дышит и смеет смотреть в ответ. Я пыталась не дрожать. Пыталась быть такой же холодной, какой всегда становилась рядом с ним. Не показать слабость, не сдать ни одной эмоции. Но внутри уже поднималось. Как яд. Как рвота. Как то, что годами не выговаривала, что застряло в горле и разъедало меня изнутри. Он снова говорил про Лэйхота, снова шептал с мерзким осуждением, как будто я специально делаю что-то грязное, как будто я сама виновата, что кто-то может на меня посмотреть. Как в детстве, как в те моменты, когда мальчишки просто здоровались со мной, а он косился и дышал тяжело, будто я его позор. И в какой-то момент я уже не смогла молчать.       — А может, мне тебе напомнить, как ты с пятнадцатилетней спал, пока мама лежала в больнице? – сорвалось с губ резко, зло, и даже больно.       Слова вылетели, как выстрел. Я сама их услышала, как будто впервые. И не верилось, что это я. Что это я это сказала. Моя грудь ходила ходуном, будто я пробежала десять километров. Руки сжались в кулаки, и я чувствовала, как под ногтями впивается кожа.       — Ты же тогда… Из-за тебя… она же… она же ребёнка потеряла, да? – прошептала я уже тише. Голос предательски дрожал. Глаза щипало от злости и стыда, и страха – самого настоящего страха.       Он отшатнулся. Не на шаг, просто резко выпрямился, как будто током ударило. Но я видела, как в его глазах что-то дёрнулось. Как будто маска на миг сползла, и я увидела: да, он помнит. Он всё помнит.       Я смотрела на него и внутри ощущала смесь такой ярости, такой лютой злости, что казалось, я сейчас взорвусь, как перегретый чайник. Но одновременно я чувствовала… себя крошечной. Никчемной. Как тогда. В детстве. Когда стояла в дверях спальни и слышала, как мама плачет. Как она кричала, чтобы он убрался. Как она потом не вставала с кровати целыми днями, потому что та беременность была долгожданной. А тут на те: выкидыш и потом я на свет появилась. Как какое-то чудо, но мать же так не считала, смотрела на меня, как на врага и целыми днями бубнила себе под нос про неродившегося ребёнка, плача, стоя у плиты.       Это из-за него. Это он. Это всегда он. А он просто молчал. И смотрел на меня, будто впервые увидел. Или впервые понял, что я уже не та, что боялась его тени.       Он вдруг рассмеялся. Не громко, не от души, мерзко, глухо, с каким-то скрежетом в голосе, как будто глотал свои же слюни от самодовольства. Смотрел на меня сверху вниз, будто я глупая девчонка, несущая чушь, и только он, великий Макс Вененберг, знает, как устроен этот гнилой мир.       — Солнце, все мужики так делают. ‒ проговорил с этой его вечно сальной снисходительностью. — Это нормально. Не выдумывай. Все изменяют, что ты драму разводишь? Никто из-за этого не умирает. Женщина должна терпеть. Ты вторая мамаша что ли?       Я не верила своим ушам. В груди всё кипело, скручивало внутренности, будто в меня залили кипяток. Он это… серьёзно? Это нормально? Пятнадцатилетняя девочка – и это, по его мнению, в порядке вещей? Я чуть не дёрнулась в его сторону, кулаки были плотно сжаты, ноздри раздувались, как у быка перед красной тряпкой. Меня колотило от злости. Как у него ещё язык повернулся меня с матерью сравнить?       — И если этот дикарь из резервации хоть пальцем к тебе прикоснётся… – он шагнул ближе, и в голосе появилась тяжесть. — Я ему руки нахрен откручу, понялa?       Я стояла молча, но внутри меня всё горело. Не просто злость – это была чистая, дикая, первобытная ярость. Хотелось орать, швырнуть чем-нибудь тяжёлым, врезать ему по лицу, разодрать голосом его грудную клетку. Он говорил так, будто я – вещь. Моя жизнь, моё тело, моё право – ничто, пока он считает иначе. Будто я продолжение его, принадлежность. А сам? Сам спал с малолетней! Сам творил такое дерьмо, от которого у меня теперь блевотный рефлекс на любое прикосновение, на любое проявление «заботы». И ещё смеет тут мне говорить, как должно быть?       Я чувствовала, как уши горят, пальцы подрагивают. Зубы стиснуты, лицо как каменное, а сердце будто хочет вырваться наружу и разорвать всё к чёрту. Но я не сказала ничего. Я боялась, что если сейчас открою рот, выльется всё. И я больше не смогу остановиться. И стояла как вкопанная, слова отца выжгли изнутри всё. Казалось, я снова вернулась в то детство, где ты маленькая, где твой голос ничего не значит, где ты просто молчишь, чтобы не получить хуже.       А потом мысль… мерзкая, липкая, как слизь на коже: а вдруг Лэйхот такой же?       Ну, а что: мужчина, грубый, самоуверенный. Улыбается, когда я злюсь. Смотрит, как будто знает что-то обо мне. А вдруг он тоже потом начнёт так говорить? Что все так делают? Что мне нужно просто терпеть, как и мама терпела?       Боже. Да мы даже не встречаемся. Мы едва общаемся. Он вообще никто мне… ни… Блять. Но этот страх уже поселился внутри. Ползёт под ребра, отравляет.       И тут резкий хлопок. Я вздрогнула. Повернулась через плечо и сразу почувствовала, как спина покрылась холодным потом.       Лэйхот стоял в дверях. Он всё слышал. Он не произнёс ни слова, не шевельнулся. Только смотрел на моего отца так, будто хотел вырвать ему глотку. Глаза чёрные, прожигающие, сдержанная ярость под кожей, вся фигура напряжённая, почти вибрировал от того, как держал себя. И я, чёрт возьми, не могла понять… это было облегчением? Или стало ещё страшнее?       В груди кольнуло. А что, если он тоже когда-нибудь будет смотреть так на меня? Так же злиться, скалиться? Мужики же все одинаковые.       Мой отец с прищуром уставился на него, потом перевёл взгляд на меня. И этот взгляд… он был такой же, каким он смотрел, когда я возвращалась домой из школы, и он подозревал, что с кем-то говорила, с кем-то гуляла. Будто в каждом моём движении, в каждом взгляде была грязь.       Макс усмехнулся, губы разъехались в такой мерзкой ухмылке, что меня передёрнуло. Я уже знала этот взгляд – с прищуром, снисходительный, с наигранной заботой, за которой гниёт живая злоба.       — Геройствовать пришёл? – процедил он. — Думаешь, из-за того, что ты из этих… с резервации, я побоюсь тебя? Да ты пыль под ногами. Ты думаешь, можешь командовать моей дочерью?       Я замерла. Лэйхот тоже. Макс сделал шаг вперёд. На лице усмешка, в глазах вызов. Словно специально искал, за что зацепиться. И нашёл. Квилет не сдвинулся с места. Даже не мигнул. Он просто смотрел, как будто выжидал, челюсть дёргалась, глаза горели огнём. Как будто зверь внутри него терпел. Очень. Очень. Терпел.       — Завались, пока я тебе кабину не снёс. – почти прорычал Лэйхот, сделав шаг в сторону отца.       Макс усмехнулся. Сделал ещё шаг ближе. Теперь между ними оставалось не больше метра. Он повернулся к нему, чуть наклонился вперёд, будто собирался сказать что-то по-дружески, но из него, как всегда, полилось ядовитое.       — Так ты с ней, индеец, спал уже? Присунул ей? – он кивнул подбородком на меня, будто я вещь, кусок мяса. — Или только тянешь резину?       Я успела только ахнуть. Лэйхот двинулся почти незаметно. Без размаха, будто бы даже лениво. Кулак – прямиком в челюсть отца. Раздался глухой хруст. Голова отца резко дёрнулась вбок, как у тряпичной куклы. Его тело качнулось, он сделал два шатких шага назад, потеряв равновесие. Челюсть с неприродным звуком соскочила вбок, а потом хлёстко встала обратно, щёлкнув, как дверной замок.       Макс замер. Шок. Тишина. Даже птицы перестали петь. Лэйхот стоял, дыша тяжело, кулак ещё сжат, брови сведены, скулы дрожат. Он почти трясся. Я видела, как жилы натянулись, будто готов был прямо здесь, сейчас сбросить кожу и выпустить наружу то, что в нём сидело. Волка. Бешеного, яростного. Готового рвать.       Он удержал себя на краю. Но с трудом. Очень с трудом. Макс вытер губу тыльной стороной ладони, сморщился, глядя на кровь, но промолчал. Может, понял. Может, просто не хотел нарываться.       — Если ещё раз откроешь рот не так в её сторону, зубов у тебя не останется.       Макс глядел на него, как ошпаренный. Рука дёрнулась к щеке, кровь из уголка губы медленно стекала по подбородку.       Я смотрела на происходящее в ступоре. Мир вокруг будто замедлился. Пульс грохотал в ушах. Мой отец – тот самый, кто годами держал в страхе одним лишь взглядом, стоял униженный, растерянный. И впервые в жизни – беспомощный.       Я не знала, что чувствовала. Страх? Стыд? Растерянность? А у меня внутри всё сжалось. Он ударил отца. За меня. Я должна быть в ужасе. Я должна злиться. А я… Я чувствовала, как во мне что-то переворачивается. Слишком знакомо. Слишком страшно. Почему это чувство – облегчение?       Квилет вышел из гаража, даже не прикрываясь, всё такой же полуголый, но с лицом, будто не довёл дело до конца. Я словно очнулась. Ноги сами пошли следом за ним, быстрым, неуверенным шагом, будто боялась отстать, будто в нём была та единственная стабильность, что осталась в этом мире. В моём взгляде что-то изменилось. Ледяная броня, холодный сарказм, вечная оборона – всё вдруг ослабло. Теперь я смотрела на Квилета с осторожной, сбивчивой надеждой. Так дети смотрят на старшего брата, когда он впервые за них заступается. Или как на родителя, способного остановить бурю одним словом.       Я не помнила, когда в последний раз чувствовала себя в безопасности. Наверное, никогда. Не рядом с отцом. Не рядом с матерью. Не рядом с самой собой. А сейчас… сейчас Пол сделал то, чего не делал никто. Против того, кого я всю жизнь боялась.       Сердце било гулко, не в груди, где-то в горле. В висках. В коленях. Мне хотелось свернуться клубком, уткнуться лбом в его спину. Просто постоять рядом. Просто позволить себе быть маленькой, слабой. Хотя бы на миг. Но… почему? Почему он это сделал? Просто так? Или потому, что считает меня своей? Или ему просто нравится вмешиваться? Или… может, он такой же, как остальные? Просто хочет получить, а потом выбросить?       — …Спасибо. – выдохнула я, почти шёпотом, сдержанно. Не глядя на него. Не поднимая глаз. Мой голос прозвучал чуждо, будто не из моего рта.       Он остановился, повернулся, удивлённо посмотрел на меня. Я выдержала его взгляд пару секунд… и быстро отвернулась.       — Я… я пойду. Закрою смену пораньше. – пробормотала, уже направляясь к дверям гаража, пока он молчал.       В груди всё сжалось. Я не знала, что именно чувствовала: благодарность, растерянность или страх, что кому-то позволила слишком близко.       Я выскочила из гаража, будто меня вырвало оттуда. Закрыла смену, даже не глядя на график, и хлопнула дверью, слишком резко. Пусть. Плевать. Пусть мир сгорит, лишь бы не стоять там ещё секунду, не видеть ни отца, ни Лэйхота, ни этих стен, пропитанных маслом и старыми обидами.       Шаги отдавались где-то внутри, как эхо. Земля под ногами казалась рыхлой, нереальной. Меня будто несло не телом, а всем нутром. Мне было мерзко. Противно. Противно до тошноты. От себя, от него, от отца, от каждого взгляда, каждого слова, каждого звука в этом долбанном гараже. От запаха металла на пальцах. От того, как у меня тряслись руки, будто я не девочка, а что-то взвинченное, испуганное, готовое распасться на куски.       Но... в этой тошноте, в этом всём...было что-то ещё. Что-то… лёгкое. Чёрт возьми, мне стало легче. Потому что он заступился. Он встал перед отцом и ударил. Потому что не стал молчать. Потому что не отстранился, как делают все. Не убежал, не свёл глаза, не сказал мне потом украдкой: «да уж, у тебя батя жёсткий».       Он просто… врезал. И всё. И это... Это чертовски приятно. И больно. Потому что я не знаю: он это сделал сам? Или потому что его волк велел? Он вообще хотел заступиться? Или это инстинкт? Животный, тупой, звериный? Он бы и за чужую девку врезал, если б его волк внутри скомандовал?       Мои мысли путались, перекручивались, как провода. Я не могла разобраться, где настоящая я, а где отражение, выдрессированное годами страха. И Лэйхот… он не должен был так делать. Не должен был видеть. Не должен был вмешиваться. Но он это сделал. Своим телом отгородил. Без слов. Просто ударом. Просто молча. Словно знал, как надо. Как правильно.       До дома я дошла едва ли в сознании. Ноги словно ватные, каждая мышца, как после марафона, хоть я и не бегала вовсе. Тело ломило, будто кости выкручивали изнутри. Знобило. Всё это ощущалось… чужим. Не моим. Как будто кто-то другой дышал за меня. Кто-то тяжелее, древнее, голоднее.       На повороте возле старой автобусной остановки меня резко скрутило. Я успела развернуться в сторону кустов и вырвала. Сначала просто сухо, а потом желчь, горячая, как яд. Меня рвало будто внутренности хотели вылезти. Глаза заслезились, горло сжало, а ладони упёрлись в холодную землю, пока тело, сгорбленное, выплёвывало не только тошноту… но и что-то большее. Это был не просто желудок. Это было что-то другое... Я чувствовала его. Его. Волка. Пола. Он не рычал. Не вопил. Он просто… управлял. Сидел внутри меня, как глухой гость, но теперь он двигался. Не словами. Не мыслями. А телом.       Он знал. Он знал, что я задыхаюсь. Что во мне слишком много страха, злости, боли. И если я не выплесну это, я задохнусь. Он не умел жалеть. Он просто взял и дал телу команду: «Сделай. Очистись. Освободись.» А я даже не сопротивлялась. Потому что где-то в этом, в этой мерзкой рвоте, в этой слабости, в этом позоре было облегчение. Будто мне, наконец, кто-то разрешил быть слабой. Хоть на минуту. Хоть через рвоту. Хоть через боль.       Плевать. Пусть так. Я выплюнула всё. Даже слова, которые не могла сказать. Даже обиды, которым было десятки лет. И осталась стоять. На четвереньках. Со жгучими глазами. С ледяными пальцами. И… с волком внутри.       Что-то тёплое капнуло из носа или, может, из горла ‒ я не поняла. Глянула мельком на жёлтую, пропитанную гнилью и злостью жижу под собой и… заметила алое. Кровь. На секунду моргнула. Плевать. Плевать, что это кровь. Плевать, что изнутри. Плевать, что, может, организм орёт: «эй, нам хана». Мне было так легко. Так грязно, противно, мерзко, но свободно. Будто с меня содрали кожу, и под ней только кости, только живое, голое «я». Без показухи. Без силы. Только слабость. Только тишина.       Я перевернулась, а потом просто рухнула в траву, ещё покрытую остатками ночного снега. Холод моментально вцепился в поясницу, в лопатки, в виски. Но я не шевелилась. Пусть. Пусть вгоняет внутрь ледяные пальцы, пусть тело онемеет ‒ только бы больше не чувствовать. Прикрыла глаза. Не закрыла – прикрыла. Чуть-чуть. Чтоб мир стал размытым. Чтоб исчез. И пусть это выглядело как отчаяние – я впервые за долгое время почувствовала себя живой. Ни хорошей. Ни правильной. Ни сильной. Живой.       Я лежала на спине в холодной траве, полузасыпая, полубредя. Живот скручивало от боли, мутило, горло саднило от рвоты, но тело будто не могло остановиться ‒ его ещё выворачивало. Казалось, Лэйхот во мне выл, извиваясь, пытаясь выплюнуть изнутри всю гниль, всё, что гложет и царапает.       И тогда будто кто-то врезал по памяти дубиной. Осколок. Такой чёткий. Такой омерзительный.       Комната.       Я, совсем маленькая. Наверное, лет семь или восемь. Или шесть? Я не помню точно, не хочу помнить. Мама ‒ уставшая, раздражённая швырнула на него подушку, сказала что-то вроде «иди спи с дочерью, раз нажрался». Она тогда была опять на нервах. Он… Он пришёл. Упал рядом со мной в кровать. Тело пахло пивом, чем-то кислым и жирным, как прокисший пот. Мне хотелось спрятаться под одеяло, провалиться сквозь матрас, стать маленькой, исчезнуть.       Отец ложился близко. Слишком. Клал руку мне на талию, гладил. Медленно. Как… как будто это было не отцовское прикосновение. Как будто он… хотел тепла. Не родительского. Дрожал весь, выдыхал мне в шею, бормотал, как я на маму похожа, что она меня не любит… а он ‒ любит. Очень. Я не понимала. Но чувствовала: что-то не так. Что-то неестественное, липкое, мерзкое. В голове детское «это неправильно», но слов нет.       А потом, когда я подросла, он… сажал меня к себе на колени. Держал крепко. Смеялся, щекотал, трогал… чуть выше колена. Говорит тихо, «ничего такого», «ты же моя дочка». От отвращения хочется содрать кожу, но я улыбаюсь, потому что так безопаснее. Я дёргалась, мне было неловко, мерзко, но я не могла объяснить почему. Ведь «папа так любит». Ведь «папа шутит».       И сразу другое, режущее: тринадцать, школьный двор. Я просто разговаривала с одноклассником про домашку, а он, стоя у машины, орёт опять пьяный: «шлюха», «проститутка». Плюёт мне под ноги. Глаза у него мутные, злые, будто грех не в нем, а во мне. А ночами он сам шёл к другим, оставляя маму плакать в подушку.       И разговоры о сексе. Грязные, липкие шутки, когда я бегу в другую комнату, закрываю дверь, а он смеётся за стеной. Я тогда думала, что это «нормально», что я сама какая-то «неправильная», если мне противно. Он убедил. Он смог.       Почему я молчала? Почему не сказала маме? Почему я забыла это на годы?       Нет. Я не забыла. Я похоронила это глубоко. Потому что это было страшно. Потому что если это правда… если отец действительно это делал ‒ тогда всё, что я знала о семье, было ложью.       Сейчас я вспомнила. Я вспомнила. Как я могла забыть? Ярость вспыхивает и гаснет. Память прятала это, чтобы я жила. А теперь выпустила, чтобы я больше не врала самой себе.       Меня снова вырвало в траву. Горло соднило, и рвота была уже почти чёрная, с тонкой алой прожилкой. Снег медленно падал на моё лицо. Холодно. Но мне было… спокойно. Впервые. Потому что я помнила. Потому что я знала, откуда эта мерзость внутри. Это не моя вина. Я была ребёнком. И он должен был защищать меня. А не… это. И теперь он ещё осмелился смеяться. Говорить, что все мужчины изменяют. Что оторвёт руки Полу. Я бы сама ему оторвала. Сейчас. Если бы встала.       Каждое воспоминание бьёт током. Душу выворачивает наизнанку: значит, не чудилось. Значит, правда было. Не моя вина. Не моя. Внутри ‒ рёв, глухой, звериный. Волк Лэйхота поднимается, как шторм под ребрами, рычит так, что дрожит грудная клетка:       — «Мы ему руки оторвём. Глаза вырвем. За каждое слово. За каждый взгляд.»       Я физически чувствую, как он топчет мою боль, как требует крови. И в этом рыке ‒ странная, постыдная… опора. Он ненавидит то, что причиняло мне боль, а не меня. Впервые кто-то в моей голове на моей стороне. Даже не я сама.       Я вся дрожу, и меня снова тянет, но уже пусто. Только чёрная желчь и алые нитки на снегу. Плевать. Пусть выходит всё. Хочется вывернуться, остаться одной голой нервной жизнью без этой грязи.       Я закрываю глаза, впечатываясь затылком в мокрую траву. Небо мутно-серое кружится над головой. В висках тяжёлая пульсация: ритм волка, обещание мести. Я впервые не отталкиваю его. Пусть рычит. Пусть будет моим оружием. А я… я позволю себе ненавидеть. Не себя ‒ его. И, чёрт возьми, дышу впервые без вкуса вины.       А внутри, в самой глубине, как будто волк – этот чёртов Лэйхот снова затаился. Не спал. Не ушёл. Слушал. Чувствовал. Был. И я лежала. Снег таял под моей щекой, а мир, наконец, замолчал.

Резервация. 17:21.

      Пол сидел на поваленном бревне на краю поляны, закинув одну ногу на другую, спиной опираясь о толстый ствол, раскинув руки вдоль. Его лицо было как высеченное из камня: челюсть сжата, взгляд в точку, где кто-то из стаи орал, месился в снегу и получал по рёбрам. Он даже не моргал.       Сбоку на бревне сидел Квил, болтал ногой и с интересом следил за схваткой Эмбри и Джареда, но время от времени косился на Пола. Тот не смотрел на него вообще. Словно был где-то за горизонтом.       Прошло две недели. После выписки она снова стала прежней. Язвительная, сдержанная, холодная, как будто ничего не произошло. Ни ухмылки. Ни взгляда, который бы говорил: «Ты мне нужен». Только редкие насмешки, как иголки ‒ не ранят, но колют неприятно.       Он понимал, что она так защищается. Но от чего? От него? Волк внутри Пола бесился. Бродил под кожей, грыз нервы, скулил, он не понимал, почему они не рядом. Почему она отталкивает? Почему делает вид, что всё по-старому?       А ведь теперь всё не так. Он запечатлелся на ней. Его волк выбрал её. Это было необратимо. Каждый её вдох резонировал в груди, каждое её движение притягивало его, будто цепью. Он чувствовал, как она злится, как она устаёт, как ей плохо, ещё до того, как она сама это осознавала. Он бы умер за неё, не задумываясь. И знал: волк внутри не позволит ей быть с другим.       Но она... как будто не слышит. Или делает вид, что не слышит. И от этого Пол чувствовал себя как пёс, привязанный к будке, которому не открывают дверь. Он сжал кулаки. Суставы хрустнули.       Иногда Лэйхоту казалось, что его жизнь превратилась в затянувшееся испытание на терпение. И каждый день он проваливал его по чуть-чуть. Особенно, когда приходил в гараж.       Мирослава сидела за кассой, как будто приклеенная. Спокойная, сдержанная, с холодным, невозмутимым лицом, будто он просто шум фона. Ни взгляда, ни намёка на прошлое. Ведёт себя так, будто его не существует. Щёлкает по клавишам, листает какие-то бумаги, отвечает на звонки. Никакого внимания. Никакой реакции.       И тогда в голове Пола, как назло, всплывала та дурацкая сцена, от которой его волк до сих пор подвывал от злости, как он с идиотским энтузиазмом притащил ей варёную вагину коровы. Варёную. В кастрюле. Горячую.       Он думал, что рассмешит её. Или хотя бы удивит. Что она скривится, плюнет, но потом всё равно улыбнётся. Что-нибудь. А она посмотрела на него… как на дебила. Просто молча закрыла дверь прямо перед его носом. Он тогда ржал как сумасшедший. А потом долго сидел на крыльце с кастрюлей, уставившись в точку, думая: какого чёрта вообще...       Теперь она будто отгородилась ещё больше. И чем дальше, тем крепче она становится. Пол почти не видел Мирославу, только слышал, как звонит телефон или хлопает кассовый ящик. Но Макс, отец Мирославы, был постоянно рядом. Этот мужик будто чувствовал, когда Пол на пределе. Как тот упрекал его недовольным тоном за то, что Лэйхот взял «его» ключ, как он в ответ сказал, что «здесь всё общее», как они чуть не подрались взглядами тогда. Макс, как всегда, закатил глаза и начал очередную лекцию: о порядке, уважении и «как тут всё устроено». Пол слушал в пол-уха. Его волк внутри уже нервно топтался, как зверь в клетке.       Он ненавидел этот тон ‒ поучающий, снисходительный. Макс говорил с ним, как будто он мальчишка. Вёл себя так же, как и его отец. И Пола это бесило. Лэйхот злился просто от самого его голоса. Глухо, изнутри, будто в ноздрях вставали искры. Он еле сдерживал себя. Еле держался, чтобы не ударить. Чтобы не заорать. Чтобы не поставить жирную точку кулаком прямо посередине его лица. Каждый день. И каждый день он уходил из гаража с перекошенной челюстью, не от удара, а от злости.       Всё это время она молчала.       Наблюдала. Или делала вид, что не видит. Полу становилось тошно от этого равнодушия. Как будто он один что-то чувствовал. Как будто всё это было неважно. А волк внутри выл, скребся, скулил.       Он замечал. И пусть Мирослава изо всех сил делала вид, что всё как всегда: с сарказмом, с этой своей ледяной ухмылкой и вечно полуприкрытыми веками ‒ она была сломана. Давно. Задолго до их встречи. И Лэйхот это чувствовал шкурой, внутренностями, костями. Слишком тихая. Слишком незаметная. Она не встречалась с ним взглядом. Отстранялась, когда он приближался. Казалась безразличной, почти фальшиво. И это бесило. Она что, теперь фантом?       Но волк знал. Чувствовал, как дрожит в ней что-то, что не видно снаружи. Она не просто отстранилась, она будто опасалась. Или боялась. Не его ‒ себя рядом с ним. И это вызывало у зверя желание грызть всё подряд, выть, требовать объяснений. Потому что это была не она. Не та, кто бросался ядом, смеялась зло и метко, смотрела прямо в глаза. Теперь же не смотрит. Не говорит. Не дергает его ни словом, ни ухмылкой. И от этого у Лэйхота внутри всё горело.       Он пытался не думать. Сидел вечерами на берегу, швырял в воду камни, дёргал член чуть ли не до крови, слышал, как волк внутри выл и метался. Потому что тот чувствовал ‒ это не равнодушие. Это маска. Защитная. Глупая.       Если он ей безразличен ‒ зачем она так внимательно следит, когда он ругается с Максом? Почему она вздрагивает, когда он рядом, а потом выпрямляется, будто на войне? Почему у неё пальцы сжимаются, когда он просто кидает ключ в ящик?       Потому что она не спокойна. Не равнодушна. Просто подавлена. И вот это... Вот это ощущение, что она не позволяет себе чувствовать ‒ било по нему сильнее любых её слов. Он злился. На неё. На себя. На всё это тупое молчание между ними. И он начинал бояться ‒ может, так и останется. Что если запечатление ‒ это только его часть? Его иллюзия. А ей просто плевать?       — Что, опять в астрал ушёл? ‒ лениво бросил Квил, не отрывая взгляда от дерущихся волков.       Пол молчал. Квил фыркнул, но ничего не сказал. А внутри Лэйхот выл. Оголодавший зверь, запертый в темнице, от которого отвернулась его стая. Отвернулась или не замечает?       Сзади потрескивал под лапами свежий лес: кто-то рыкал, кто-то дышал сквозь стиснутые зубы, глушил удары в животы и плечи, но для него всё это было как за стеклом. Приглушённое, неважное.       Перед глазами снова и снова вставал Макс. Его рожа, кривая, самодовольная. Этот мерзкий смешок. «Ну что, спал с ней уже?» Пол сжал кулак так, что в костяшках хрустнуло. Даже не от злости. От отвращения.       Он должен был размозжить ему лицо. Не просто ударить. Не испугать. Размозжить. Вдавить в бетон. Чтоб не открывал больше пасть. Но… он не смог. Не из жалости. Не потому что пожалел. А потому что увидел её. Как она, будто тень, метнулась за его плечо, как будто боялась, что он сейчас сорвётся, что кто-то снова сделает больнее. Глаза её... не те были. Ни ярости, ни сарказма. Только страх. Растерянный, детский. Она всегда смотрела исподлобья, колко, резко, будто заранее готова была вцепиться в лицо любому, кто сунется.       А тут... Чёрт, она казалась такой маленькой. Беззащитной.       — Ты чего, оглох, блин? – Квил толкнул его плечом, по-дружески, но крепко. — Тебя уже третий раз зову. Земля-Полу. Приём.       Пол мрачно вздохнул, встряхивая головой, будто бы хотел вытрясти все эти образы.       — Чё?       — Говорю, ты чего взвинченный такой? С утра как кабель в течке.       Пол скрипнул зубами.       — С Максом сцепился. Батя Мирославы.       — И?       Пол взглянул в темно-зелёную тень деревьев, туда, где среди листвы мелькали силуэты стаи.       — Говорил со своей дочерью, как… ‒ замолчал он, нахмурившись, а затем махнул рукой, не решаясь продолжить. Она даже не рыпнулась тогда. Стояла, как прибитая.       Квил медленно кивнул, ничего не говоря. Потом слегка повернулся боком к Полу, скрестив руки на груди.       — Ты в ярости, потому что вспомнил мать?       Лэйхот ощетинился сразу, как только услышал слово «мать». Вся суть волка в нём сжалась, как натянутая струна, готовая рвануть в любую секунду. Он не рычал – замер, будто на грани взрыва, как перед броском. Челюсть стиснулась так, что скрипнули зубы, пальцы скребли по коже ладоней. Пол резко обернулся.       — Что?       — Ну, ты всегда психуешь, когда кто-то трёт тему семьи, особенно если девчонок трогают. Я просто… думаю, может, это триггер. Потому что твоя…       — Осторожнее, Квил. ‒ голос Пола стал глухим, как гул грозы. — Не тебе копаться в моей башке.       — Не копаюсь. Просто наблюдаю. Твоя мама ушла, когда тебе восемь было. Отец держался, но ты с тех пор еще больше стал комком злости. Может, Мирослава тебе напоминает тебя самого. Брошенность, злость, страх ‒ всё в ней. Только она снаружи закрыта, а ты ‒ изнутри.       — Пошёл ты, психолог хренов. ‒ он скривился, но не дёрнулся.       Потому что в глубине где-то это звучало… правдой. Он снова вспомнил взгляд Мирославы. Как она стояла, опустив плечи. Не язвила, не смотрела исподлобья. Она была ребёнком. Сломанным, угрюмым ребёнком, который всё ещё ждал, что кто-то его спасёт. И Пол… Не знал, спасает ли он её ‒ или себя.       — У тебя материнская травма, брат. ‒ в сотый, наверное, раз протянул Квил, уставившись на угли в костре, будто вычитывал из них психоанализ.       — Тебе нужно в себе убить эго. Пока ты вожак самому себе ‒ ты тупо буксуешь на месте. Посмотри на Сэта, парень же без грамма злобы, вообще. Чистый, как горный ручей. Душа раскрыта ‒ и смотри, как он растёт, как развивается.       — Развивается? ‒ Пол хмыкнул, ссутулившись, уперев локти в колени. Его голос был насыщен ядом, но взгляд ‒ лениво-насмешливый. — Да он, блять, щенок ещё. С чистой душой, ага, а мозг, как у дохлого оленя. Спасибо, не надо мне такой просветлённости.       — Ты просто боишься взглянуть в себя глубже. ‒ продолжал Квил, будто не слышал. — Знаешь, почему тебя цепляет Мирослава?       Пол метнул в него взгляд сбоку. Тот самый, от которого у нормального человека язык бы онемел. Но Квил был из стаи, ему хватало безумия, чтобы не отступать перед своим братом.       — Она ‒ это ты. ‒ сказал он. — Точнее, твой образ матери, проецированный на неё. Такая же холодная, отстранённая, неприступная. Ты хочешь подступиться, но не знаешь, как. И тебя это бесит. Ты хочешь, чтобы она открылась, как мать когда-то должна была, но не смогла.       — Заткнись, Квил. ‒ едко бросил Пол, сжимая кулак.       — И она, заметь, ‒ не слышал Квил, — с тобой ведёт себя тоже, как с матерью. Типа ты должен быть надёжным, терпеливым, выслушивать весь её яд, но стоять. Как мама должна была стоять перед тобой. Только ты не мать, Пол. Ты ‒ ребёнок, которого забыли.       Пол медленно выпрямился, подняв голову.       — Повтори. ‒ сказал он тихо, слишком тихо.       — Тебя забыли. И ты бесишься, что она не спасает тебя от этого. ‒ спокойно закончил Квил, поворачиваясь к нему.       Пол подался вперёд.       — Да пошёл ты, знаешь куда? ‒ прошипел он, скалясь. — Ты, блять, читал три книжки от силы по психологии и думаешь, что можешь залезть мне в череп и разложить по полочкам, кто я? Да ты сам ходячая травма, Квил! У тебя от бати остались только сраные советы и «всё пройдёт».       — Если бы. ‒ тихо сказал Квил, глядя в землю. — Вот в этом и боль.       Внутри поднялось что-то едкое. Не злость – боль. Противная, прожигающая изнутри. Старое, забытое, вытесненное. Он не вспоминал мать. Он отучил себя помнить.       Но эти слова вытянули из него всё. Всё грязное, острое, детское. Он помнил, как она смотрела на него – с упрёком. Вечно. За всё. — Опять подрался?! Ты что, животное?

— Почему ты не можешь быть, как другие дети?

— Почему ты всегда такой?!       С самого начала он чувствовал, что не такой, что в нём слишком много, слишком остро, слишком дико. А она будто только это и видела – его ярость, его бешенство. И не пыталась понять.       Он остался с отцом. Мать ушла. Холодная, ровная, не прощающая. Не плакала. Не объяснила. Просто сказала: «Тебе лучше с отцом». И ушла. С тех пор – пустота. Никаких писем. Ни звонков. Ни слов. Он будто никогда не был её сыном.       И Мирослава… Она была до жути похожей. Та же холодность. Та же отстранённость, будто держала его на вытянутой руке, чтобы не прикасаться к его ярости, не видеть, не чувствовать.       Лэйхот вздрогнул внутри. Слова Квила ударили в самое нутро. Он мог вынести насмешки, подначки, за которые потом кто-то из стаи жёстко отхватывал, даже ругань до крови, но не это. Не касание к той ране, что он всю жизнь прятал даже от себя. Он едва не бросился на него. Потому что это было больнее, чем зубы Сэма в горло. Пол взорвался.       — Я-то свою мать не помню! ‒ рявкнул Пол, вскакивая на ноги. Его голос сорвался с обычной грубости в нечто гораздо более дикое, необузданное. — С чего бы мне на неё злиться, а? Идиот ты, Квил!       Он шагнул вперёд, грудь вздымалась от ярости, вены на шее вздулись. В глазах никакого контроля. Чистый зверь, прорвавшийся наружу. Квил медленно поднял руки, не в оборону, просто успокаивающе. Но это не помогло.       — Ты не злишься, потому что не помнишь. Ты злишься, потому что не дали понять, за что. И это бесит тебя, Пол.       Щёлк. Этого было достаточно. Пол взвыл. Не голосом ‒ нутром. Он, не сдержавшись, мгновенно превращается в волка. Его тело распухает и меняется, мышцы становятся крепче, а шерсть покрывает его кожу, как броня. Он чувствует, как молниеносно его тело обретает силу. Бешеная ярость заливает его сознание, не давая никакого пространства для раздумий. Квил, стоявший перед ним, в его глазах превращается в мишень, в объект ненависти, который заставил его снова почувствовать слабость.       Пол рычит, скаля зубы, и, не раздумывая, бросается на Квила. Его когти вонзаются в землю, каждый шаг заставляет его душу терзать свои собственные слабости. Он чувствует, как его сознание поглощает животная ярость ‒ всё, что нужно сейчас, это уничтожить эту угрозу.       «Это он виноват. Этот сукин сын насмешничал, пытался меня сломать!» ‒ бьется мысль в его голове, как молоток. Он рвет и тащит Квила, и тот не может сопротивляться. Шум шагов, вой, рёв ‒ всё смешивается в один глухой грохот, который сотрясает лес.       Но, прежде чем он успевает нанести решающий удар, чьи-то мощные лапы отбивают Пола в сторону. Пол, потеряв равновесие, срывается с места и врезается в дерево, чувствуя, как его тело будто разламывается на части. Лэйхот, с раздирающим болью в груди, слабо вжимает зубы в древесину. Он ощущает резкую боль в боку, когда его бок ударяется о ствол.       Он лежит на земле, не в силах встать, и его разум начинает затуманиваться. Он чувствует, как его тело, переполненное животной яростью, хочет снова рвануть в атаку, но вдруг приходит осознание: это Сэм.       Вожак. Пол, после того как его врезало в дерево, лежал в снегу и грязи, ощущая, как его тело все еще дрожит от удара. Боль была ощутимой, его бок горел, а его кровь пульсировала в венах, как отравленный поток. Но ярость… она не отпустила его. Она лишь усилилась и тело блокировало всю ноющую и тянущую боль в районе брюха.       Сэм, стоявший перед ним, с огромными волчьими глазами, не был для него авторитетом в этот момент. Его глаза горели не страхом, а решимостью. Лэйхот был готов вновь рвануться. Он знал, что Сэм ‒ вожак, что Сэм намного сильнее его, но все равно… сейчас в нем не было ничего, кроме ярости. Он не мог позволить себе быть слабым, не мог.       Он вдруг вскочил, и, как зверь, рванулся на Сэма. Шерсть шипела от боли, лапы пронзали землю, а его дыхание было тяжелым, как у раненого животного, но он все равно атаковал. Его тело снова наполнилось бешенством, и теперь, кажется, он мог прорвать всё на своем пути. Его зубы сжимались в оскале, глаза горели желанием уничтожить.       Сэм не ожидал такого удара, и Пол, несмотря на свою боль, ударил его с такой силой, что Сэм, не успев подняться в полный рост, пошатнулся и едва не упал. Клочки шерсти летели в стороны, когда два волка, разгорячённые и яростные, сцепились в смертельной схватке.       Улей попытался взять верх, попытался подавить его своими мощными лапами, но Пол был слишком силён сегодня. Лэйхот в этот момент был одним ‒ зверем, во всем его теле слились животная агрессия и звериная сила. Каждое движение было пронизано яростью, каждое его дыхание исходило из самого нутра. Он вонзал когти в плоть Сэма, чувствуя, как его зубы скрежетали, пытаясь прорвать кожу, его лапы с размаху били в живот, в шею.       Сэм, несмотря на свою стойкость, ощущал, как его сила не справляется с напором. Боль была всепоглощающей. Он пытался подавить Пола, переломить его сопротивление, но Пол не давал ему шанса. С каждым ударом его ярость становилась только больше, как снежный ком, который невозможно остановить. Волчье тело Пола было неудержимо, неотступно. Сэм с яростным рыком попытался сбросить Лэйхота с себя, но тот вцепился в него еще сильнее. Шерсть разлеталась в стороны, как лоскутки, а кровь смешивалась с грязью под их лапами.       Квил, который всё это время пытался отдышаться после того, как Пол вырвал из него душу, смотрел на бой с ужасом. Он стоял, сплёвывая кровь, пытаясь отдышаться. Его рёбра, сломанные жёсткой лапой Пола, заживали, но с каждым движением он чувствовал, как его тело сдает.       Пол с рыком снова атакует Сэма, вонзая когти в его плечо. Сэм рявкнул и попробовал вцепиться в его шею, но Пол оказался быстрее. Каждое движение Лэйхота было движением зверя, его волк был готов разорвать этого чёрного зверя, вожака стаи. Всё, что его волк требовал, было в этом бою. Не победа. Просто насилие.       Сэм перехватил его, укусив за бок и резким движением дёрнул его так, что тот влетел в ствол дерева. Тонкий ствол дерева, в который Лэйхот влетел боком после рывка Сэма, затрещал, откололась кора и вскоре разлетелось по полам, когда Пол в ярости махнул хвостом по коре. Он не успел отдышаться ‒ с гортанным рыком он резко оттолкнулся лапами и снова бросился на Сэма. Стая замерла на поляне. Даже Джаред и Эмбри прекратили уже смеяться с этого зрелища, их взгляды метнулись к двум огромным волкам, сцепившимся в центре поляны.       Клочья шерсти летели во все стороны. Сэм рыкнул громче, наваливаясь на Пола сверху, пытаясь прижать его к земле. Но Лэйхот вырвался, извернулся, вонзился зубами в загривок вожака ‒ не до крови, но сильно, со злостью, которая уже захлестнула зверя внутри.       — «Прекрати!» ‒ голос Сэма гремел в их общей волчьей связи, громкий, властный. — «Ты с ума сошёл, Пол?!»       — «Не лезь в мою голову!» ‒ рявкнул Пол, рылом хлестнув в бок. — «Хватит делать вид, будто ты нас всех контролируешь, как кукловод!»       Сэм зарычал сильнее, обрушился всем весом, зарывая Пола в землю, шерсть на загривке вставала дыбом.       — «Ты мне ещё слово скажешь ‒ и будешь изгнан, понял?»       — «Попробуй, сука!» ‒ в ярости рыкнул Пол. — «Ты думаешь, я останусь, если меня будут учить, как щенка?!»       Сэм рывком поднял его вверх, лапой отбросил к ближайшему стволу. Земля в этом месте задрожала от удара. В воздухе повис запах злости и пота. Стая в оцепенении ‒ даже Квил, спокойный до одури, окровавленный и хромающий, не вмешивался, стоя с ошарашенным лицом.       — «Я тебе всё равно не доверяю, Пол. С твоим нравом, с этой яростью ‒ ты опасен. Для себя и для других».       — «Тогда не называй меня братом!»       В этот момент что-то дрогнуло в голосе Сэма. Не вслух ‒ в их общей связи, внутри волчьей стаи. Призрачная слабина. Он знал: Сэм дорожил им. Всеми. Даже Полом. Даже когда тот выбешивал до предела. Он не выгонит. Это было больше похоже на воспитательный удар по самолюбию. И Лэйхот понял. Его не выгонят. Но он и не простит. Не сейчас. Не после этой сцены.       Он резко вывернулся, вырвался, с глухим ворчанием отступил, не сводя с Сэма глаз, зарывая когти в землю, пока не исчез среди деревьев, рассекая лес мохнатым боком, зарывая в себя всё ‒ боль, злость и страх быть непонятым.

Дом Клироутеров. 21:12.

      

      Сэт сидел молча. Как всегда, терпеливо, по-щенячьи добрый и неловкий, словно боялся дышать слишком громко. Он перебирал пальцы, иногда бросая короткие взгляды в мою сторону, но не спрашивал. За это я была ему благодарна. Потому что если бы он хоть что-то сказал, я, наверное, разорвала бы этот хрупкий момент и убежала бы обратно в холод.       Я сидела на полу у его кровати, укрывшись пледом, который он молча мне на плечи, когда открыл дверь. Тело всё ещё трясло не от холода, не совсем. От всего. Я будто разваливалась изнутри на части, и даже не пыталась это остановить. Просто сидела, пустая, истощённая, белая как мел, с засохшей рвотой на воротнике куртки, которую так и не удосужилась постирать, ходила в ней, как бичёвка из дома на работу, с работы домой, голодная и обожжённая внутренне, как будто прошла через огонь.       Я приехала к нему на автобусе после работы ‒ больше идти было не к кому. Не домой, нет. Там… там было небезопасно. Слишком много призраков. И не к Полу. Я не могла. Не хотела, чтобы он видел меня вот такой изломанной, ничтожной, жалкой. Я уже и так докучала ему, раз за разом, своими колкостями, своим нравом.       А Сэт… он был другим. Он был никем и всем. Кто-то между: не близкий, но безопасный. Он никогда не лез. Не ковырял. Не пытался «помочь», как это делают взрослые. Он просто существовал рядом, будто делал вид, что не замечает, что я на самом деле пустая.       Я уткнулась лицом в колени, холодный воздух из окна щекотал щёку. И впервые за долгое время мне не хотелось сбежать. Он не пытался сделать «правильно». И этим спасал. Потому что мне не нужны были разговоры. Мне просто нужно было место, где я могу хотя бы чуть-чуть дышать.       Молчание тянулось, вязкое, но не душное. Сэт по-прежнему сидел, перебирая пальцы, и изредка, очень осторожно, поглядывал на меня. Он ни о чём не спрашивал. И этим кричал: «Я здесь, просто сиди, Мира.» И я сидела. Не потому что не знала, что делать дальше. А потому что не знала, куда ещё мне деться.       — Извини. – вырвалось у меня. Тихо. Почти беззвучно. Но чётко.       Я не смотрела на него. Слова будто царапали горло изнутри. Я не привыкла извиняться. Не перед кем. А тем более вот так, с уязвимостью в каждом слове, в каждом действии, но я сказала. Потому что чувствовала себя чужой в его доме, будто прокатилась по полу на коленях, сжавшись в ничтожное «извините, что дышу».       — За что? – Сэт сразу подался вперёд. Голос его был мягким, как плед, что укутал меня. Он даже попытался улыбнуться, чуть скованно, но искренне.       Я пожала плечами, будто мне плевать. Будто я всё ещё контролирую ситуацию. Хотя внутри меня уже давно выжгло клеймом: «жалкая, беспомощная, не имеющая права ни на что».       — За то, что ввалилась сюда, как... я чуть криво усмехнулась, но глаза были мёртвые, — как истеричка.       Сэт прикусил губу, не зная, что сказать. Он был хорош в речах и всегда поддерживал людей, но для Мирославы… для неё он не мог найти слов.       И слава богу. Ей не надо было.       Но потом, очень медленно, с почти комичным осторожным движением, он подвинулся ближе. Его рука дрогнула, колебалась, прежде чем опуститься мне на плечо. Осторожно. Как будто боялся раздавить. Мышцы мои напряглись. Я не двинулась. Не ударила. Даже не сбросила его руку, хотя мозг кричал:

не трогай меня, не трогай меня, не трогай меня.

      Сэт тут же дёрнулся.       — Прости. ‒ выдохнул он, и я заметила, как лицо его вспыхнуло. — Я просто… Ты выглядишь, как будто тебе нужно, чтобы кто-то просто... был рядом.       — Я в порядке. ‒ выплюнула я. Резко. Слишком резко. Потому что на самом деле не была. И он это понял. Он всё равно не отстранился. Рука его осталась на моём плече ‒ тёплая, неловкая, но… не вызывающая отвращения.       — Я знаю, ‒ сказал он мягко. — Но если вдруг будет не в порядке... можешь просто прийти и сидеть. Молча и сколько хочешь, никто тебя здесь не тронет.       Я моргнула, резко, будто гнала слезу обратно в глаз. Нет, Мира, ты не плачешь. Ты не ломаешься. Ты ‒ камень. Ты ‒ лёд. Но в глазах жгло. И я знала, что он видит. Видит всё. Мою боль. Мою усталость. Мою вину, стыд, злость. Всё, что я пыталась зарыть под сарказмом и холодом.       — Пол убьёт тебя, если узнает. А он узнает. ‒ хрипло сказала я. Голос сорвался. Не от угрозы. От усталости.       Сэт фыркнул и слабо усмехнулся.       — Ну, пусть сначала догонит.       Тишина накрыла комнату. Никто не осмеливался прервать её. Мирослава уставилась в одну точку, разглядывая деревянный выкрашенный в тёмный цвет пол. Сэт сидел рядом, молча поглаживая её тонкое плечо, время от времени украдкой бросая взгляд на её лицо. Она была слишком бледной. Плечи её подрагивали от холода, даже несмотря на то, что она сидела под пледом, под его горячими руками.       Господи, кто её так сломал… Он всегда жалел людей. Был тем, кто тянул руку первым, кто верил в лучшее, даже когда от этого становилось больно. Он не мог по-другому ‒ сострадание было у него в крови. Если кто-то страдал, Сэт страдал вместе с ним. Но с Мирославой было иначе. Это была не просто жалость к девчонке, которая ввалилась в дом в порванной грязной куртке и растерянным лицом. Это было… сострадание, глубокое.       Она была частью их мира. Наречённая Пола ‒ да, официально, но в его глазах она уже давно была больше, чем «чужая». Не друг ‒ она не подпускала. Не сестра ‒ она не позволяла даже намёка на близость. Но Сэт всё равно чувствовал, что она ‒ одна из них. Своя. Стая.       Он хотел защитить её так же, как защищал бы Лею или маму. Без вопросов, без условий. Просто потому, что так надо. Но каждый раз, когда он пытался подойти ближе, пусть даже на сантиметр ‒ она тут же возводила ледяные стены. Колючий взгляд, резкий тон, отстранённость, даже если лицо пыталось выглядеть дружелюбным, но ей это не шло, как будто любое тепло ‒ это угроза. Как будто он тоже мог обжечь. Как будто даже его прикосновение ‒ это яд.       И он не злился. Не обижался. Не думал, что она неблагодарная. Он бы, наверное, тоже не доверял никому, если бы на нём были такие шрамы. Он видел, что она упрямо держится, как будто доказывает миру, что всё ещё целая. Но он знал внутри у неё всё в трещинах. В глазах была боль. Тонкая, застывшая, как лёд на стекле. Он не спрашивал, не выспрашивал, не пытался вытянуть из неё историю. Она и так пришла, а это уже было доверием.       Сэт просто сидел. Рядом. Готов был быть её тишиной. И если когда-нибудь она позволила бы себе рухнуть ‒ он был готов подхватить. Без вопросов. Без претензий. Просто потому что... это была она.       В дверном проеме стояла Лея. Как всегда молчаливая, собранная, будто из камня, сдерживающая в себе ураган. Она прислонилась к косяку, скрестив руки на груди, и внимательно слишком внимательно смотрела на них двоих. В её глазах читалась не враждебность, нет. Скорее, скрытый интерес. Может, даже осторожная… забота, спрятанная под слоями привычной отстранённости.       Судьба у Леи была не легче. Каждый в стае чувствовал её боль, даже если она ничего не говорила. Потеря, одиночество, предательство всё это передавалось через общую связь, как шум, постоянный и глухой. Она знала, каково это остаться, когда все ушли. Она знала, что значит быть сильной не по выбору, а потому что иначе никак.       Мирослава почувствовала взгляд в спину. Тяжёлый, пронизывающий. Повернулась и встретилась с глазами Леи. Долгий, молчаливый взгляд. Что-то передалось между ними. Что-то, что не требовало слов.       Мира не отвела глаз. Лея тоже. Между ними было напряжение, но не вражда. И вот Лея вдруг чуть расслабилась, губы дрогнули едва заметно, но Мирослава уловила. Это не была улыбка. Это было что-то другое.       — Мама зовёт к столу. – негромко сказала она и отвернулась, исчезнув за дверным косяком так же тихо, как и появилась.       Она села за стол, как чужая. Как будто вползла туда крадучись, заняв угол, где никто не заметит, спрятав руки в рукава свитера, будто сама ткань могла быть щитом между ней и этим теплым, слишком настоящим уютом. Суета на кухне стихла. Сью, мать Сэта и Леи, поставила на стол горячие блюда, шевелясь ловко и бесшумно, словно старалась никого не спугнуть.       Сью Клироутер была... искрой. Добрая, мягкая, терпеливая. Всё в ней было родное, даже для тех, кто не был её роднёй. Она умела так смотреть, что внутри что-то начинало таять, и это пугало. Она не знала, как реагировать на таких людей. Они были для неё будто из другого мира того, где люди друг друга любят просто так, без повода. И чувствовала себя в этом доме, как старая урна в цветущем саду: не к месту, не к духу.       Во второй раз Мира была здесь, в доме Клироутеров. Помнила, как в первую встречу Сью, почти не зная её, рассказывала ей об оксипеталумах: с нежностью, с восторгом, будто делилась секретом. Она не понимала ни одного ботанического термина, просто кивала и следила, как лежит синий цветок в коробе. А потом… потом у неё чесался нос весь вечер. И она ещё тогда подумала: пыльца дурацкая. Только позже, уже ночью, начались сны резкие, тёмные, с металлическим привкусом. Будто бы вещие. Будто бы эти цветы открыли что-то. Она едва заметно усмехнулась от этой мысли. Легко, искоса. Но тут же лицо снова поникло. Потому что это всё было не про неё. Не для неё.       Сэт сел рядом. Лея ‒ напротив. Сью наливала суп. Пар клубился над мисками. Запах был домашний, добрый. Мира опустила глаза и взяла ложку, чувствуя, как все её движения, как под лупой. Она вгрызалась в картошку, будто в камень. Ей хотелось что-то сказать. Хотелось, чтобы еда стала привычной, тёплой, настоящей. Но не получалось. Горло перехватывало. Тепло обжигало. Это была не её реальность, а чья-то чужая, но очень красивая.       В этой тишине даже дыхание казалось громким. Они ели, не поднимая глаз. Никто не задавал вопросов, никто не заставлял говорить. Но всё равно чувствовалось: каждый старается вести себя так, чтобы не спугнуть тень, которая сидела с ними за столом. Но не Лея.       Атмосфера за столом натянулась, как тонкая леска, едва ощутимая, но готовая лопнуть от одного неверного слова. Сью начала разливать чай с таким видом, будто не замечала, как напряжённо молчит Лея, ковыряясь в еде. Но Вененберг чувствовала это. Чувствовала, как на неё смотрят из-под бровей, как будто сверяют, взвешивают – не как гостью, а как соперницу. Хотя соперницей она себя не считала. Ни для кого.       — Странно, конечно. – с неожиданной лёгкостью вслух произнесла Лея, глядя на мать. — Звать домой девчонку, которую ты толком не знаешь. А вдруг она нас тут всех поубивает во сне?       Сью чуть вздрогнула, сдержанно улыбнувшись, но не ответила. Сэт вцепился пальцами в край стола. Мира медленно подняла взгляд от чашки. Глаза были холодными, но беззвучно в них что-то сверкнуло.       — Не переживай, – спокойно ответила она, — ты не в моём вкусе. Даже для убийства.       Лея ухмыльнулась. Её улыбка была не злая, скорее усталая. Словно она и сама устала быть колючкой, но не могла иначе..       — Ага. – усмехнулась недобро она, смотря на гостью. — Только вот интересно, как быстро тебя пустили за этот стол.       Сэт выдохнул носом. Он знал, что между двумя огнями сейчас и оба могут вспыхнуть.       — Лея… – мягко начал он, но его голос был твёрдым. — Она просто устала. Мы все переживаем, и мама, и я, просто… будь, пожалуйста, человечной.       — А я что, собака? – огрызнулась Лея, резко, но не грубо. Скорее привычно, защитно. Она подняла взгляд на Сэта, потом снова на Мирославу.       Та молчала. Уголок её губ чуть дёрнулся, будто она хотела усмехнуться, но сдержалась. Её язвительность не была враждебной. Она просто не терпела фальши и не собиралась прогибаться. Она была такой же, как Лея, только тень в глазах была другая.       — Я не виновата, что вы забыли, каково это – быть в стороне, — вдруг пробормотала Лея, уставившись в чай. — Просто иногда хочется напомнить.       Мирослава прищурилась. Пронзительно. Как будто вдруг поняла, что весь этот укол не к ней лично. Что Лея была не злобной, а одинокой. Отвергнутой. Просто по-своему.       Лея долго молчала. За столом снова повисла тишина, нарушаемая только тихим постукиванием ложки о стенки чашки и едва уловимым хрустом хлеба. Мирослава уже почти перестала ждать очередной шпильки: Лея будто ушла в себя, в ту особую отстранённость, которую узнаёшь в тех, кто повидал слишком много, чтобы болтать попусту. Но вдруг, не поднимая головы, Клироутер тихо, почти буднично произнесла.       — Тебе лучше не приближаться к нему.       Мирослава вздрогнула, не от слов, а от их интонации. Голос был тихим, но слишком ровным, без язвы, без обычной колкости. Это было серьёзно.       — К кому? – спросила она осторожно, хотя и так знала.       Лея подняла на неё глаза. Карие, выразительные, в них таилась усталость и внутренняя боль. Но не злоба.       — К Полу. Не потому что я хочу выгнать тебя из стаи и не потому что ты тут чужая. – она сделала паузу, отложив вилку. — А потому что ты можешь сгореть от него. Он не человек, Мира. И не просто волк. Он… зверь. Без тормозов. Без фильтров. Если что-то заденет, если сорвётся – он не остановится. Даже если это будешь ты.       Сэт нахмурился, будто хотел возразить, но Лея уже посмотрела на него и отрицательно покачала головой.       — Я знаю, что ты хочешь защитить его, Сэт. – в её голосе не было упрёка. — Но ты же сам видел, как он кидается. У него в крови не только злость. У него в крови разрушение. Он не умеет по-другому. А ты... – она повернулась снова к Мирославе, — ты хрупкая. Даже если не хочешь это признавать. Ты умеешь держать лицо, но я – вижу.       Мирослава молча слушала. Горло сжалось. Она хотела ответить, резко, с усмешкой, отбиться привычным ядом. Но язык словно прилип к нёбу. Лея не лгала. И не унижала. Она говорила, как сестра говорит сестре, даже если они друг другу никто.       — Ты что-то да значишь для него, но… – Лея сжала губы, — он может навредить. Не потому что хочет. А потому что может.       Мирослава сжалась незаметно, почти не дыша. Может… Да, может. Слова Леи были как лезвие, вонзившееся в то, что она так старательно прятала. «Не сближайся с ним». Да она сама с самого начала твердила себе то же самое. С первого их столкновения, с первой их ментальной драки, с первого раздражающего взгляда, с первого рыка. Не сближаться. Держать дистанцию. Не дать ему влезть под кожу.       Но сейчас… Сейчас это звучало, как напоминание о проигранной войне. Она уже не могла оттолкнуться от этой мысли, как бы ни старалась. Пол был не просто Пол. Не просто парень, не просто волк. Он – часть её. Или она его. Теперь его стая. Его связь. Что-то высшее, дикое. Не любовь, не влюблённость, не влечение. Что-то до всего этого.       Внутри зашевелился Лэйхот – волк, который не был её… и был её одновременно. Он отозвался, тихо, мощно, словно глухим эхом по позвоночнику. Почувствовал её смятение, её внутреннюю борьбу, но не вмешался. Просто… был. Рядом. С ней. С ним.       Мирослава чуть прикусила губу и отвела взгляд, будто надеялась, что если не встретится с глазами Леи, то может не признать вслух очевидное. Она уже принадлежит их миру. Этому волку. Этому дикому, бесцеремонному Лэйхоту.       — Запечатлённые волки своих наречённых и пальцем не тронут. – вдруг твёрдо сказал Сэт, не выдержав. Его голос был тихим, но с тем напором, который редко слышали от него. — Это… как инстинкт. Это невозможность причинить вред. Даже подумать об этом невозможно.       Лея медленно отложила чашку, будто всё это время только и ждала этого ответа. Её лицо на мгновение померкло, как небо перед грозой. Пальцы на столе сжались. Её голос стал жестче.       — Да? А ты спроси Эмили. У неё теперь поллица нет, потому что «невозможно». – слова вспарывали воздух, как ножом. — Хочешь, я тебе напомню, как Сэм выл на заднем дворе ночами, потому что не мог выбрать между мной и ней? А потом, когда что-то в нём сорвалось… – она резко выдохнула. — Она едва выжила.       Сэт нахмурился, но промолчал. Он знал эту историю. Все в стае её знали. Но в ней было слишком много молчаливого стыда и боли, чтобы обсуждать. Лея встретилась с ним взглядом, её карие глаза потемнели от воспоминаний.       — Не все мы так легко смиряемся с этой природой. – её голос сорвался. — Особенно когда ты – та, которую выбросили.       Мирослава всё это слушала, не шевелясь. От слов Леи внутри будто что-то сжалось. Она знала, что с Полом будет тяжело. Да что там – уже было. Его натиск, его настроение, эта дикая волчья энергия – всё в нём было слишком. Он не был соткан из света, как Сэт, и не был молчаливым и спокойным, как Квил. Он был бурей. Но и она была не из простых. Тронет? Пусть только попробует.       — Если он хоть палец на меня поднимет… – выдохнула Мирослава, не глядя ни на кого, — я ему нос расквашу, и рёбра в обратную сторону выверну.       Лея приподняла бровь, а уголок её губ дрогнул в подобии признания. Может, впервые – без презрения. Сэт только тихо выдохнул, чуть опуская глаза. Между этими двумя, казалось, вспыхивало что-то очень старое, как будто Лея только что метнула в Мирославу пламя, а та не только не сгорела, но и ответила тем же.       Мирослава положила вилку, не доев. Жевать стало тяжело, не от вкуса, а от мыслей, что начали скапливаться где-то в горле, как тяжёлый ком.       Стая… Она перевела взгляд на Сэта, который о чём-то тихо говорил матери. Волк. И Пол – волк. И Квил, и Джаред, и, чёрт подери, даже Джейкоб. Все они – оборотни.       Стая. Она не могла не отметить: они не выглядели, как из фильмов. Не было у них серебряных глаз, не отрастали когти на руках, не шипели, не выли в ночи на луну, не носили кожаные куртки. Они… были обычными парнями. Даже Сэт. Сэт был, как мягкий плюшевый пёс или маленький волчонок – из тех, что кидаются обнимать при любой угрозе. Ласковый. Ненавязчивый.       А Пол…       Мирослава вздрогнула от внутреннего раздражения. Даже не будь он волком, он всё равно был бы невыносим. Этот его смех, эта усмешка, напор, язык без костей, эта готовность рвануть в драку в любой момент. Никакой мистики. Просто бунтарь, которому было плевать на рамки и законы. Даже человеческие.       Она почти тихо фыркнула. Судьба, да? Вот такой приз, награда, блестящий лот в рулетке судьбы – Пол Лэйхот, огромный, шумный, агрессивный оборотень, который внезапно решил, что ты теперь его.       — Мирослава? – раздался доброжелательный голос Сью. Она вскинулась, чуть не опрокинув вилку. Сью мягко улыбалась.       — Оставайся у нас на ночь. Не выгонишь же тебя обратно на холод. Всё равно ты уже тут, обустроишься. Лею не слушай, у неё лицо такое всегда.       Мирослава кинула быстрый взгляд на Лею. Та сидела молча, чуть склонив голову, но глаза её были на Мирославе. Не враждебные, скорее… наблюдающие. Эта складка между бровей, прищуренный взгляд. В них читалось сомнение. Недоверие, как у собаки, которая обнюхивает нового человека и ещё не решила: укусить или лизнуть руку.       Домой идти ей не хотелось… вообще. Не только сегодня. Мысли снова врезались в голову, будто ледяные сосульки.       А что если… вообще уйти? К чёрту дом, к чёрту отца. Просто собрать вещи и… исчезнуть. Начать заново. Где-то, где никто не знает, где никто не смотрит на тебя, как на бракованную вещь. Где ни Пол, ни стая, ни волк, ни сны, ни отец…       Но куда? Куда уйти, когда не знаешь, кто ты? Когда даже собственный дом стал капканом?       Она выдохнула, тяжело.       — Спасибо, – кивнула она Сью, — останусь… если не помешаю.       Лея ничего не сказала, но её глаза чуть сузились. Мирослава это заметила. Но та лишь отвела взгляд. Лея встала из-за стола, направившись вдоль коридора, и обернулась в пол-оборота к Вененберг. Лицо, как всегда, мраморно-сдержанное, губы поджаты, взгляд слегка усталый, но цепкий. Перед ней темнела полутайная комната, куда она явно не спешила впускать гостью – и не потому, что была против, просто она не умела по-другому.       — Пошли. – буркнула она нехотя, чуть склонив голову назад, жестом указывая на открытую дверь. — Спать будешь со мной. Три комнаты всего, не обессудь.       Мирослава выдохнула и пошла за ней, подошла медленно, чуть задержавшись у порога комнаты. Сэт остался рядом, как будто колебался: уйти или остаться, а может, встать между ними на всякий случай, словно сторожевой пёс, что был готов улечься поперёк комнаты и не дать никому пересечь черту. Его глаза метались от одной к другой.       Лея заметила это, вздохнула и фыркнула.       — Расслабься, Сэт. Я ей не враг. Пока. – добавила с характерным прищуром.       Она зашла первой и бросила на кровать свёрток одежды, не поворачиваясь..       — Переодевайся, если хочешь. Футболка и шорты. Другого нет.       Мирослава аккуратно подняла одежду, пробежалась пальцами по хлопку. Простая тёмно-зелёная футболка, чуть потертая, и свободные серые шорты. Она не знала, чего ожидала, может, запаха зверя, как всегда представляла себе волков. Но… Запах был едва уловим – что-то свежее, немного мятное, с ноткой хвои. Ни следа «животного» или неприятного.       Она нахмурилась и невольно поднесла ткань ближе к лицу, вдыхая, словно проверяя. Чисто. Не раздражающе. Даже… спокойно как-то.       — Что, не воняет псиной? – Лея вдруг сказала с усмешкой, всё же заметив её заминку. — Мы, оказывается, и моемся. Кто бы мог подумать.       Мирослава чуть дёрнулась от неожиданности, но не ответила. Внутри всё еще что-то сжималось: напряжение, предчувствие, усталость. И этот голос Леи не злой, просто… колючий. Как шершавая щётка по коже.       — Не бойся, не укушу. Если не разбудишь меня посреди ночи, – Лея махнула рукой в сторону кровати, — ложись с краю. Я не кусаюсь во сне. Хотя… если снится Пол – могу заорать.       Мирослава только усмехнулась едва заметно, глядя на Лею с осторожной насмешкой.       — Слышу, у вас к нему коллективная аллергия.       — Он как крапива между ног. – отрезала Лея, поворачиваясь к ней боком. — Но ты с ним разбирайся сама. Я тут просто ночной караул.       Они переглянулись. Напряжение повисло в воздухе, но уже не как угроза, как вызов. Лея первая отвернулась, села на кровать и стала стягивать резинку с коротких тёмных волос, явно считая разговор исчерпанным.       А Сэт всё ещё стоял в коридоре, будто не знал, можно ли уходить.       — Всё нормально, Сэт. – сказала Мирослава, не глядя на него. Он кивнул, но уходил медленно, оборачиваясь через плечо, пока дверь не хлопнула.       Мирослава лежала на краю узкой кровати, стараясь не шелохнуться. Спина ныла, затёкший бок покалывало, но она не решалась перевернуться. Каждое движение казалось слишком громким, слишком личным. Она чувствовала, как от Леи, лежащей рядом, исходит тепло, то самое волчье, дикое, неестественное для обычного человека. Оно было мягким, глубоким, согревающим… Но не как у Лэйхота.       От Лэйхота тепло било, как от огня. Обжигало. Оборачивалось вспышками, наэлектризованными касаниями и угрозой взорваться прямо под кожей. А от Леи – ровное, земное. Как горячая галька под солнцем.       Мирослава лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Кровать скрипела от каждого вдоха. Она слышала ровное дыхание Леи – не храп, не сопение, а будто выверенное равновесие, и всё же... Мирослава почему-то чувствовала, что та не спит.       — …Лея. – вдруг прошептала она. Тихо, неуверенно, с дрожью, как будто это слово само вырвалось, не спросив её на то разрешения.       Ответа не последовало. Только дыхание, чуть затаившееся. Мира сглотнула, вглядываясь в темноту.       — Он правда… всегда такой? – её голос дрогнул. — Грубый. Агрессивный. Он… он способен вообще быть… ну, нежным?       Слово будто повисло в воздухе «Нежный» – оно звучало неуместно рядом с образом Лэйхота. Оно казалось чужим в этой комнате, где две девушки, похожие больше на солдат, чем на романтичных героинь, делили одно узкое ложе.       Лея молчала. Не сдержанно, намеренно. Она слышала уязвимость в голосе Мирославы, слышала сомнение, страх, боль. Но не дала им власти.       — Он волк. – наконец сказала она. Голос её был ровным, чуть хрипловатым. — Его нежность – это инстинкт. Если ты упадёшь – он подхватит. Если тебя обидят – перегрызёт глотку. Это всё, что у него есть.       Ни сочувствия, ни укоров. Ни капли жалости.       — А всё остальное... – Лея чуть повернулась на спину, глядя в потолок. — Всё остальное – он учится. Медленно. Через боль. Через срывы. Он не умеет по-другому. Никто нас этому не учил.       Мирослава сжала пальцы в кулак под подушкой. Ответ не был ни жестоким, ни успокаивающим. Он был правдой.       Она никогда не будет с ним в покое. Это Мирослава уже поняла. С Лэйхотом всё будет как на пороховой бочке – только искра, и всё разнесёт к чёрту. Ни тишины, ни мягких вечеров под пледом, ни вот этих глупых, но тёплых жестов из фильмов, когда парень гладит волосы или целует лоб. У Пола вместо ласки – рычание. Вместо заботы – контроль. Вместо признаний – взгляд, от которого пробирает до костей.       Он не тот, кто скажет: «я тебя люблю». Он просто будет знать, что она его. И ей придётся знать это тоже. Без слов, без свободы. У него всё грубо, всё собственнически. Он не спрашивает, он берёт. Не объясняет – делает. И в этом нет ни нежности, ни пространства для слабости. С ним нельзя просто быть – с ним надо выживать. Всё время держать себя в руках, всё время быть наготове.       Но почему-то, даже зная это… она не могла сбежать от него. Не могла избавиться от того, как остро ощущает его рядом. Как будто внутри неё всё уже давно подчинилось – не разумом, не сердцем… а чем-то другим. Чем-то, что рычит в ответ, когда рядом он.       А может… может, в этом и была его нежность? В этой дикости, в напоре, в том, как он дышит рядом с ней, как защищает, как смотрит, будто готов разорвать за неё любого, даже её саму, не яростно, скорее, с тем самым животным чувством, будто хочет захапать её одну только себе.       Ведь он человек. Ну, да – оборотень. Но и она уже не совсем человек, не так ли? Волк внутри неё знал Лэйхота, очень хорошо, это же была его сущность, отзывался на него или как на старого друга или как на врага, которому всё равно не отвертеться от связи.       Может, его любовь – это не слова и не нежные прикосновения. Может, его ласка – это когда он подаёт ей руку и молча ведёт её за собой. Когда молчит, но не уходит. Когда не отпускает, даже если она сама уже всё отрицает. Может, он просто другой. И, может, в этом его тепло. Не человеческое – звериное. Но такое… что греет изнутри, как дикий костёр, не лампа на прикроватной тумбе. Обжигает, да. Но ведь только то и согревает, что может жечь.       Ей становилось тошно – тошно от одной только мысли, что он будет рядом всегда. Всегда. Как приговор. Как цепь на лодыжке.       Мирослава стиснула зубы. Она же всю жизнь одна. По-настоящему одна. Люди были рядом, да – «семья», случайные друзья, прохожие, работники за кассой, мимолётные собеседники. Но никто не был с ней. Она была в себе. Вечно где-то в тумане своих мыслей, в воображаемом мире, где не надо говорить, не надо чувствовать, не надо быть.       А Пол… Пол будто силой возвращал её в реальность. Грубо, дерзко, как будто имел право. Он вытаскивал её из её же тени, как будто у него был на это инстинкт – жёсткий, природный, безжалостный. И она злилась. Бесилась. Зачем он лез? Почему рядом с ним нельзя было молчать? Почему приходилось отвечать, фыркать, колоть, держать оборону? Он не давал ей уйти в себя. А ей так хотелось иногда исчезнуть. Просто раствориться в себе, как всегда. Но с ним не получалось.       Она вздохнула. Эти мысли были пугающе мягкими. Слишком тёплыми. Мира себя не узнавала.       — А ты? – вдруг вырвалось у Мирославы, прежде чем она успела себя остановить. — У тебя ведь это тоже… напускное. Вся эта колкость.       Тишина в комнате чуть дрогнула. Лея не повернула головы, но её губы медленно растянулись в усмешке. Та самая, скептическая, из разряда «ой, началось».       — Кто бы говорил. – с хрипотцой бросила она. Бровь вскинулась, даже в темноте видно. — Только и умеешь, что жалить.       Мирослава фыркнула и, не сдержавшись, ткнула её кулаком в бок. Лёгкий, почти дружеский тычок, но Лея даже не шелохнулась. Камень под кожей. Слишком сильная, слишком собранная. Настоящая машина, не девушка.       — Ну ты и камень. – пробурчала Мирослава себе под нос. — Бесполезно.       Лея хмыкнула. Не отодвинулась, не парировала, просто продолжала смотреть в потолок, будто сцена разворачивалась не с ней. Мирослава сжалась на своей половине кровати, вздёрнула подбородок.       — И вообще. Мне не нужна подружка-оборотень.       Слова прозвучали с вызовом, с нажимом, как щит. Но голос… голос был слишком напряжённый. Словно она сама пыталась убедить себя в этом больше, чем Лею.              — Конечно. – лениво отозвалась Лея, всё так же глядя в потолок. — А я вообще-то конкурс выигрываю: кто дольше всех изображает, что ему никто не нужен.       Мирослава замолчала. Потом тоже отвернулась, уперевшись взглядом в стену. Никто не нуждается. Никто не лезет с сочувствием. Никто не ломает стены. Только стоит по другую сторону. Молча. И, может быть, этого было достаточно.