Глава 3.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Едва удаётся разлепить глаза: Сон наконец отступил, но ни один из навеянных богиней Дрёмой сюжет в мыслях не запомнился.       Раздаётся быстрый шаг, должно быть, Верея где-то неподалёку, и, раскрыв глаза, Лада и вправду видит счастливое лицо своей двойняшки перед собой.       — Очнулась! — хватает за слабую руку сестру, и, прижимая к себе, радуется Верея.       Лада морщится от голоса сестрицы звонкого, отчего сразу чувствует боль в голове, расползающуюся паутиной к макушке.       Пробует сказать что-то, но чувствует, как лопается тонкая кожица на губах сухих — видать, и вправду её сильно ломало, если губы до крови кусала.       Вспоминается смутным видением, как в тот же вечер, когда под ливень попала, знобило её до ночи — и мать одела её в теплые тряпки, предварительно натерев всю салом с редькой, но позже горячка на неё напала, и матушка, попеременно с Вереей, ей тряпочки вымоченные в отварах ко лбу прикладывали, и тело промакивали, чтобы горячность сбить.       Промаялась она так несколько дней, по́том обливаясь. А сейчас, о прошедшем бреде, напоминанием остаётся ноющая боль в жилах и пудовая тяжесть в затылке.       С раннего утра топят печку на первом этаже и в доме уловимо пахнет жжёным деревом.       Лада пытается сесть, спиной опираясь о деревянное изголовье, Верея тут же ей подушку подбивает и одеяло поправляет, чтобы сквозняк не проскочил. Под головой шуршит сухая трава в льняном сукне — матушка сложила травы пахучие, целебные, чтоб телу легче становилось и во сне силы вернулись.       Из окна, что было в их с сестрицей комнате на чердаке, наполовину свешивается Верея, и, придерживаясь руками за рамки деревянные, громко кричит родителям во двор, что Лада пришла в себя. Доносятся со стороны улицы возгласы матушки, а, будто бы через мгновение, она уже взволнованно сетует, осматривая очнувшуюся, причитает, что не стоила та овца проклятая здоровья ладиного, да хлопочет вокруг неё: у дочки лихорадка только под утро спала, нужно было теперь не давать жару вернуться.       Но Огнея, одна из сестёр-лихоманок, и так бы уже не возвратилась, забрав часть сил девичьих себе: ладино тронутое смуглотой лицо сейчас белее сметаны было, кипенное, как пена молочная.       Лада оглядывается уже осмысленнее, когда суматоха улетучивается, и мать с сестрой готовить обед спускаются на первый этаж: на скрыне, что у кровати с её стороны стояла, сидели двенадцать безликих соломенных куколок со связанными руками. Они скреплены одной нитью между собой, дабы позже, как каждая впитает лихую хворь, их всех одновременно изничтожить. Это Ганна смастерила куколок, она часто их по дому оставляет, по поводу и без, и любимица-кукла Вереи тоже была сотворена руками самой старшей сестры.       Слышатся шаги и через несколько мгновений показывается Верея, возвращаясь с кружкой глиняной в руках, над которой пар едва дрожит. Присаживается на край кровати ладиной и в бледные, местами со шрамами старыми, руки сестры передаёт кружку.       — Выпей, сестрица, я сама собрала и сварила, — с улыбкой, но заметно тревожной, проговаривает, — мама назвала травы, сказала, что они помогают.       Тёплый чай из душицы и иван-чая досадливо горчит из-за обилия цвета мать-и-мачехи. Лада борется желание скривиться, ведь не станет говорить сестрёнке, что используют лишь листья, а не соцветья. Не хочет обижать, ведь старшая не смыслит в травах, а помочь стремится.       Лада делает пару глотков, внутри ослабшее нутро сразу согревается.       — Спасибо, мне и правда легче, — голос ещё слегка хрипит после долгого сна, но, по крайней мере, голубые глаза уже избавились от мутного налёта, и снова блестят.       — Лихорадило тебя два дня, жуть была, — опустившись коленями с кровати на ворсистый ковёр, Верея кладёт голову на руки, что оставляет возле сестры, будто неосознанно удержать пытается. Теперь снизу вверх смотрит на Ладу, оглядывая её немного осунувшееся лицо. — Матушка всё кровь пустить тебе хотела, чтобы порченную прогнать, но отец не позволил — ты слишком бледная была, уже жрицу кликать хотели, — она берёт в свои ладони свободную руку сестры и мягко сжимает, желая убедиться, что та действительно в порядке, — но обошлось.       Во рту постоянно было горько — мать настойками из бузины и отварами таволги с чередой поит, пока Лада в сознание ясное не возвращается окончательно. А как приходит в себя — уже сама рассказывает, какие травы лучше заваривать. Лада в своё время у бабки-целительницы училась, да порой со старой жрицей на полях перед рассветом встречается и та делится с молодухой знаниями.       Проводя дни выздоровления на кровати, не имея возможности сил во двор, от скуки Лада пальцем водит вслед за цветастыми узорами на покрывале: там и тут птицы раскидывают свои красно-черные крылья, в узлах сплетаясь с золотистыми ветками и белыми цветами.       Откидывается усталой головой назад, спиной прислоняясь к короткому мягкому ворсу килима настенного, что матушкиными руками соткан из руна лучших отцовских овечек и с добавлением дорогого аравитского шёлка; со стороны Вереи, на стене килимок с фигурой солнца ясного, а за Ладой — выглядывала полная, белобокая луна. Хоть и двойняшками они были, но разница имелась в их появлениях: Верея, старшая, родилась во вторник, в полдень ясный, а Лада — за полночь когда миновало, хоть и праздновали они обе в один день родины свои, но фактом было, что в среду Лада появилась.       А рождённые в среду, по поверию, бедовую судьбинушку имели, горем полную. Не зря отец мольбами жизнь её выпросил — боги свои планы на неё имели.       Практически в каждой комнатушке, кроме кухни, висят на стенах узорчатые килимы — знак благополучия и состояния семьи, но только у двойняшек и в комнате Ганны килимы матушкиных натруженных рук. В скором будущем — часть их богатого приданного.       Мама, вышивая знамения для Ганны, часто использовала знак духобора, дабы успокоить ум и помочь обрести ясность. У Вереи мотивы оберегов сплетались для защиты от нечистых, для благословения высших сил, для здоровья крепкого, плодовитости и, конечно же, для любви богатой и жизни безбедной. А у Лады обереги вились клубками в мудрости, для охраны здоровья и в заклятиях о милости богов.       Матушка заставляет Ладу в бане попариться, чтобы лихо быстрее из тела изгнать, позже приносит киселицы из овса и мёда, с дикими ягодами, здоровья быстрее набирать.       Как отпускает слабость, Лада присоединяется к ужину к столу, отец заметно повеселел, зажигает несколько лучинок, закрепив в углу на металлический светец, а под него ушат с водой дабы искры случайные ловить, а на стол свечу восковую ставит, хотя ещё достаточно светло снаружи. Матушка хлопочет, о чём-то перебрасываясь фразами с батюшкой, доставая пышущие паром горшки из печи, и миски с поставцов. Бодра была и радостна, поправляя на голове убрус, из ткани тонкой, что концами с кисточками по спине спускается.       В центре стола красуется деревянная солоница — отец гордился проделанной работой, ведь сам вырезал да окрасил и лошадей, и солнце, и листочки на боках небольшой солонки, а на крышке, словно в застывшем пруду, замерла уточка, совсем как живая.       Ганна, хоть внешне и отличается, как обычно, безразличием во взгляде и поведении, но Ладе хочется верить, что и она радуется её пробуждению. Верея увлечённо рассказывает о том, что происходило за эти пару дней — в общем-то, младшая двойняшка ничего не пропустила, но всё равно слушает.       Лада неимоверно соскучилась за всем этим, сама того не понимая.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Рёдрые, с белыми пёрышками по краям крыльев, курочки, прохаживаются за изгородью, временами раздаётся возмущённое кудахтанье — кто-то кого-то клюёт, или петух какую курицу гоняет.       Цепной пёс то и дело поглядывает на птицу, да сделать ничего не может, ведь потому на цепи и сидит — подавил уже несколько голов в дурном порыве, и остаётся ему только иногда от злости лаять на них, когда галдёж разводят.       Вот и опять, заходится он в озлобленном лае, гремя звеньями металлическими, и прыгая с места на место.       Не глядя на взбалмошного, Лада в очередной раз кричит собаке, занимаясь своим делом:       — Дунай! Брось попусту брехать.       Но старый пёс не на птицу глупую разражается, а на гостя, что калиточку невысокую открывает и к порогу идёт.       Драган, неспешно к девушке подходя, разглядывает её открыто, пока возможность есть и она не отвлекается. Пока она позволяет.              Сидит Лада на крыльце, травы собранные и высушенные перебирает: сорняки вытаскивает, целенькие стебли в пучки завязывает.       Села против солнца — в её волосах соломенных солнечные лучи теряются, выглядит она так, словно состоит наполовину из света — одновременно мягкого и холодного, но это, конечно, лишь кажется так. У её ног, словно барин, дремлет толстый рыжий кот мурастый, мартовским солнцем полуденным бока прогревая.       Подойдя на расстояние нескольких шагов, Драган голос подаёт:       — Всё ещё нездоровится?       Знает, что хворь на неё напала, и что слаба ещё была — Верея рассказывала. Корит себя, что тогда домой Ладу не потащил — ведь понимал, что заболеет от ливня зимнего, за себя не боялся — он то двужильный был, а вот, что за её здоровье переживал не зря оказалось, на неё лихорадка и обрушилась. Да вот только не далась бы она, не пошла бы с ним обратно, без ягнёнка своего, не бросила бы в беде.       Лада глаза свои так и не поднимает на него, продолжая раскладывать травки на полотне.       — Твоими мольбами почти выздоровела.       А, может, и замечает она его ранее, раз удивлённой не выглядит ничуть.       Кот Боян лениво приоткрывает жёлтый глаз, чтобы проверить, кто тревожит его сон дневной. Не обнаружив ничего интересного, снова дремать начинает, не забыв махнуть в сторону гостя хвостом.       Хоть Лада и не спрашивает, Драган поясняет:       — К отцу твоему решил наведаться, дело есть одно.       В руках держит невеликий конвертик бумажный, сжимая пальцами, что лоскутками льняными перевязанные. Поранился поди, снова что-то мастеря или в кузнице обжёгся.       Отчего-то будто нервничает, хоть и тщательно скрывает это.       Девушка взгляд от его рук переводит к его лицу, застукивая за ней наблюдающим, и выдает с ехидством в голосе и серо-голубых глазах:       — Коль меня хотел увидеть, то так и скажи, не темни.       Драган только удивлённо вскидывает густые брови, однако она смеётся, легковесно дразнясь. Пошутила.       — Нет батюшки дома, вечером вернутся с мамой.       Драган кивает, но не уходит. Лада, возвращаясь к травам, тише добавляет:       — И Вереи нет, у подружки сейчас гостюет.       — А мне то что, не к ней же путь держал, — отрезает с нечитаемым выражением парень.       Лада хмыкает, заканчивая работу — от кучки не разобранных трав уже остались лишь пыль да сорняки. Она, выбрав из чистых трав, что-то быстро крутит-вертит, и, завязав нитками в маленький холщовый мешочек, протягивает Драгану.       — Держи, раны залечить быстро поможет. — кивает на его руки обмотанные: — Намочишь водицей тёплой и приложишь.       — А если ты мне какую беду так наслать пытаешься? — поддразнивая, улыбается парень, сверкнув ровным рядом зубов.       — Не хочешь — уговаривать не стану, — припоминая Драгану его же сказанные слова, хитро усмехается в ответ девушка. Когда Драган, помедлив, принимает её подарок, она добавляет: — Экий привередливый. Доболтаешься, что взаправду что-то придумаю и наколдую, а ты и знать не будешь.       Но, не дав на это ничего ответить, встаёт, обтряхнувшись, и собирает готовые пучки.       — Остались ещё заедки к чаю, — бросает на него взгляд искоса, поворачиваясь к входу в дом, — зайдёшь? Или ещё подумаешь, что отравить тебя хочу?       Кот, словно приглашают именно его, первым медленно входит в избу, изгибая длинный хвост с белой кисточкой. За ним входит хозяйка, не дожидаясь приглашённого.       Драган украдкой улыбается себе под нос. Ну что за девица, нет ей покоя!       Боян сразу прыгает наверх к исписанной символами и орнаментами кормилице-печке, на козью шкуру, греть бока.       Посадив гостя на лавку, тёмным барканом обтянутую, Лада вешает у дверей новый пучок лаванды, для защиты от духов непрошеных и людей злых. Бережно прячет травы в свёрток, и достает из ямы, что для охлаждения использовали и хранения яств, пузатый кувшин.       Разливает по кружкам можжевеловый сбитень, пряный и сладкий, добавляет в него горячей водицы из недавно вскипевшего самовара, мешает деревянной резной ложечкой и подает на стол.       Сама садится напротив, но ближе к двери; предлагает левашники: смородиновая начинка мягкой сладостью перекрывает пресное тесто. Они особо не разговаривают, и девушка, чтобы не глазеть на гостя, рассматривает узоры: на глиняных, опалённых тарелках расцветают намалёванные маки, васильки и одуванчики, большинство из них рисовали двойняшки.       Лада гладит пальцами пёструю вышивку на длинной юбке, поправляет собранные в тугую косу волосы.       Тревожится, не пойми от чего. Вроде бы не раз с Драганом в доме своём виделась, но чтоб наедине — впервые.       — Придёшь на празднование, иль не хочешь Мару отпускать? — спрашивает, прежде чем уйти, Драган.       Он окидывает взглядом их кухню, словно не был тут частым гостем, и Лада вдруг понимает — ему тоже отчего-то неловко.       Она пожимает плечами, подойдя к печи и поглаживая лежащего там кота. Боян подставляется ласке, поворачиваясь кверху белым брюхом.       — Не буду обещаться, — отвечает задумчиво дочь скотовода, — не люблю громкие толпы да танцы дурманящие. — её пальцы рассеянно расчёсывают мягкую рыжую шёрстку, пока воспоминаниями в памяти появляются нечёткие силуэты и крики: ей не особо нравились гуляния, куда раньше её звала Верея, она и ходила то туда, только чтобы за сестрой присматривать, дабы не приставал кто, — плохого много вылазит в это время. А богиню уважить и проводить я могу и без криков-плясок.       Драган молчит, и Лада уж было решает, что он вышел бесшумно, пока снова не раздаётся его голос, почему-то тише, и от того сокровеннее звучит фраза:       — Тогда знай, что ждать буду.       Поворачивается к нему, удивления в голосе и на лице не скрывая.       — Зачем же это?       Драган оставляет вопрос без ответа, взамен достает из кармана сложенный и перевязанный конвертик, что до этого держал в руках. На стол кладёт, к ней пододвигая.       Лада с любопытством осматривает его, подойдя ближе, а потом раскрывает, потянув за узелок верёвки.       Внутри оказался тот самый шейный голубоватый платочек, который на ярмарке она присмотрела, с оберегом богини Лады.       — Подумал, что тебе понравилась вещица, хоть и кичилась, что тебе не любо ничего, — негромко говорит Драган, ища её взгляда несмело, но она на него не смотрит, — попросил имя твоё вышить, надеюсь, тебе понравится.       Девушка проводит пальцами по червлёнными стежкам, там, где имя её вышито красиво и просто.       Именной. Совсем нежданный подарок от Драгана.       — Спасибо, — как-то совсем растерянно, смятенно, звучит её голос, она поднимает на него большие, посеревшие в тени дома, глаза, продолжая, — платочек и вправду хорош.       Драган уходит. На сердце отчего-то становится теплее, когда пальцами она прикасается к собственному имени на платочке.