Глава 4.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      В день весеннего равноденствия весна наконец-то вступает в свои права и сам Ярило благословляет землю на плодоношение — солнечный день становится длиннее, тёмное время суток короче.       А то, как встретят весенне равноденствие, так и будет земля наполняться силой. Лада ещё с детства помнит, как мать рассказывала былины: где Ярило пройдёт, там будет хороший урожай, а на кого посмотрит — в сердце разгорается любовь.       Сегодня был Великий день — провожают Мару, постаревшую за зиму, отдают ей почести и дары, и встречают молодого Ярилу, который приводит с собой богиню, влюбчивую Лелю. Иногда Лада подшучивала над сестрёнкой, что именно Леля покровительствовала Верее, потому как уж больно подобна она была нраву богини, такая же весёлая, мечтательная и неуёмная к приключениям.       Как спозаранку пробудились и собрались жильцы в доме скотовода, матушка и девочки первым делом разбрасывают на ближайшем перекрестке зерно.       Верится, что прилетевшие птицы были перекинувшимися марами — верными слугами Марены, и, вместе с зерном они унесут свои проказы, что для людей готовили.       Скотину сегодня не выпасают, ведь в пограничный день плохое должно было сгинуть вместе с чучелом на костре, а посему оставляют на день в сараях и загородках животных, тем не менее хорошо накормив.       По деревне отовсюду доносятся залихватские мотивы песенок, гусляры со скоморохами шествуют через посёлки, веселя народ и встречая праздник. Верея тащит с собой Ладу чтобы посмотреть, как они изображают встречу и прощание Зимы с Весной, нарядившись в красочные костюмы, монеты от народа в благодарность за представление получая.       После обеда, Лада проводит время у капища Мары, что располагается в самой низине, неподалёку от болота.       Богиня, изображённая на камне с закрытыми глазами — негоже было раньше времени в глаза смерти заглядывать — молчаливо встречает молодую девушку.       Сама атмосфера, что окружает многовековой идол, кажется тяжёлой и вместе с тем спокойной. Умиротворённой.       Мало кто сюда ходит, предпочитая оставлять требы в лесу на опушке, зверью на съедение, или у себя дома, в уголке у алтарей. Боятся люди Мару, хоть та и не была ни злой, ни доброй.       Сакральный круг из камней, обросших мхом, замыкает цепочку возле глыбы, на каждом камешке вырезан свой знак защиты и молитвы. Оглядывается Лада, замечая, что кто-то ранее уже побывал подле капища Марены, оставив подношения на лоскуте тёмной ткани. Возможно, старшая жрица или её потомки, что учениками у неё же и были — Сиана, скромная и воздержная на язык, иль волхв, Озар. Он противоположностью своей сестрицы является, частым странником по деревням был и слухи о нём разные ходят — хоть и не любит Лада сплетни, но не нравится и ей он, ибо даже помогая людям — позже он высокую плату за помощь требует. Временами непомерно высокую, больше забавы ради, имея плутоватый нрав, даром, что богами поцелованный.       Лада была с внуками жрицы знакома, однако видятся нечасто, только когда травы целебные сезон собирать наступал или молитвами задабривать богов необходимость появлялась. Лада учится пока, от того нет нужды дружиться с ними, между тем знает, что в скором времени придётся больше времени делить с теми, кто к богам ближе, а с родной семьёй расставаться пора наступит. Такова её плата.       Девушка оставляет требы, чтобы уважить уходящую Марену: несколько блестящих перьев вороны, обвязанных лентой с бусинами, положила на камень для богини.       Благодарит мысленно, бросив в топкое, покрытое рясой, болото, варёную кашу с мёдом и засушенными цветочными головками, что заранее собрала специально.       Боги берут не телесную плату, ведь сами яства и дары их не интересуют, а взымают намерение, энергию и силы, затраченные на приготовление подношения — вот что берётся из подношений. Смысл, заложенный в просьбе.       Но когда приходит жрец, для исполнения обряда — Лада покидает священное место, бросая взгляды на высокого мужчину, скрывающего лицо за белым черепом быка. Невольно ей оставаться рядом, ибо он сжигает трупы животных, а кто из обычных людей вдохнет воздух жертвенного костра Марены — сам умрёт скоро.       Ладе только предстояло учиться и наблюдать за жертвоприношениями, но это потом, сейчас же она ещё не является одной из доверенных.       Под вечер, матушка накрывает на стол ужин для семьи и отдельно — для богов. Напекла высокие стопки пышных блинов, приглашая Ярилу и его спутников отведать угощения.       Следующим утром, то, что остаётся — всегда скармливают скотине.       А в конце вечера, просят друг у друга прощения, по обиде случайной или намеренной. Родители друг у друга и у дочерей, сестры у родителей и друг дружки, а после у знакомых своих. И целуют, благословляя, кто в щёку, кто в лоб.       Но делается это от чистого сердца, если обиду кто продолжает на душе носить, то не прощает и не просится о чужом прощении: ведь в противном случае гнев богов накликать может такой человек за мысли скверные на себя и на своих родных.       Рано поужинав, двойняшки начинают собираться на церемонию вечернюю прощания с Мареной.       Вечером, после сожжения соломенного чучела, принято прыгать через невысокий, но яркий костёр, оставляя в нём всё плохое, а после — умывать лица талой водой, смывая остатки злого.       Было бы шумно и людно, как всегда в компании молодых, и Лада долго в сомнениях терзается, надобно ли ей туда соваться, но всё же, поддавшись на уговоры сестрёнки, соглашается.       И, хоть не хочет себе в том Лада признаваться, но в большей мере из-за Драгана туда идёт. Любопытно, что хотел он и что слова его подразумевали. Да и за двойняшкой присматривать нужно.       На ярмарке, Верея в прошлый раз купила нежно-блакитного цвета ленточку, дабы поперек лба повязывать, а на щёки по бокам, нитками опускались прикреплённые жемчужные бусинки, концами пускаясь вдоль волос. Лада залюбовалась ещё тогда: лента блестящая и бархатистая, дорого выглядит, и переливается на свету от облакотного до пепелистого, но когда Верея и сестрице что-то предложила выбрать — Лада отмахнулась, не хотелось ей с торговцами водиться да деньги зазря тратить.       И сегодняшним вечером, достав из сундучка, старшая двойняшка эту ленту отдает младшей, говоря, что разонравилась: цвет не тот. И на Ладу хитро поглядывает: ей к лицу этот цвет: что лента, что глаза — морозного неба цвета; знала Верея, что хотела сестрица что-то эдакое себе прикупить, видела как глаза её блестели, но Лада не купила бы сама себе, а вот принять, уже купленное, от Вереи, она бы не отказала.       Принарядившись в новые, недавно купленные платьица, выходить собрались. За окном шумят молодцы, ходя по улочкам — созывают народ к костру.       Уже покидая комнату, Лада задерживается в пороге. Верее кричит, что догонит её, а сама платочек достает новенький, что на полке спрятала за корзинкой плетенной с украшениями.       Сжимает в пальцах, решаясь. Ведь если с собой возьмёт — покажет Драгану, что ценно ей его внимание. А обидется ли он, коль не увидит вовсе ответного интереса?       — Причешешь меня, матушка? — спустившись вниз, не давая себе более времени дабы раздумья мысли тревожили, заглядывает в комнату к старшей сестре, где мама с Ганной что-то мастерят из тряпок и ниток, сидя на кровати. Ганна продолжает вязать, складывая ниточку к ниточке, на появление сестры головы не повернув.       Мама оборачивается, улыбаясь по-доброму, встаёт с места, и похлопывает рукой по кровати.       Лада садится шустро, спиной к маме поворачиваясь и волосы перекидывая назад. Даёт в руки матушке свой гребень, и платочек серый, чтобы вплела в косу.       — Ба, дивный какой. Мяконький, — ощупывает, оценивающе приглядываясь матушка ткань мерцающую. — Где достала, дочка?       Лада в сомнениях сжимает гладкую ткань своего платьица, пальцами потирая бусины вышивки.       Мама начинает расчёсывать длинные, светлые волосы, разбивая слабые колтуны и узелки.       Всё же не юлит, признаётся. В конце концов, это ведь ничегошеньки не значит. Драган им так-то платья купил, и какой-то платочек, пусть и именной, дела к чему бы то ни было не имеет.       — Подарок. Драган подарил.       Гребешок замирает в маминых руках, но спустя мгновение снова продолжает скользит по прядям, немного выпрямляя волнистые космы.       — Не водись с ним, — с отголоском беспокойства в тоне, просит мама, мерно разделяя волосы на три толстых пучка, — знаешь ведь, что нельзя.       Знает, конечно же.       Но как это сердцу объяснить, что замирает в скором предвкушении увидеться с ним.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Верею она находит у костра, та в окружении девиц и молодцев, о чём-то шутит и смеётся. Рядом с ней Тата кружит — подружка её давняя, хитрая и рыжая, как лисица, но за Верею всегда хлопочет, как и та за неё, потому как ватажились с детства.       Лада в сторонке, в тени у избы для посиделок ещё какое-то время стоит, наблюдает, кто пришёл.       Люд собирается, даже с соседних деревень узнаются лица, музыканты начинают играть на дудочках, на цимбалах водят по струнам, кто-то уже хмеля перебрав даже танцевать пытается, куролесить, между людей мелькают фигуры в ярких масках и лохмотьях — олицетворяют духов и богов, уходящих и приходящих.       Возле Лады оказывается Милон. Он присаживается на лавку, и, когда Лада обращается к нему лицом — тот смотрит только на Верею, заливисто смеющуюся и краснеющую от внимания, кружащуюся в танце под рукой какого-то соколика.       Лада качает головой, переводя взгляд снова на друга. Глупый. Нет ему с ней пути единого, в другого сестрица была влюблена давно.       Ладе жаль было Милона, но говорить ему ничего не стала, нет нужды отравлять его сердце горькими словами — и сам всё знает.       — А ты отчего плясать не идёшь? — спрашивает он спустя время, взгляд тяжёлый, тоскливый оторвав от девичьей фигуры в платье алом, что кружит подолом пышным и тот раскрывается, как цветок в погожую пору.       — Зачем мне? — интересуется сестра той самой девицы, искоса глядя на Милона.       Сам он в пёстрой душегрейке поверх рубахи новой был — принарядился, выпендрёжник.       Люду собирается всё больше, к общему гвалту вливаются глухие удары тимпанов: вот-вот чучело Марены вынесут, прощаться будут да сжигать.       — Богов уважить, себя показать, — складно предполагает парень, а после, переменившись в лице, ехидства в голос добавляет смешливого: — Вырядилась же для кого-то, ась? Или овцы все ноги истоптали, да те отсохли?       Лада толкает его в плечо, насупившись, однако, со смехом в голосе, она притворно грозно ворчит:       — Я сейчас ногой так дам, что что-то тебе отсохнет. — Милон вскидывает руки, позабавленно усмехаясь, и Лада уже более серьёзным тоном продолжает: — Да у кого глаза открыты — тот меня и так уже видел, а боги и без танцев знают, что вера моя им принадлежит. А ты чего тоскуешь?       Уже без усмешки, вмиг потускнев, отвечает:       — Как-то сердцу неспокойно. Вдруг засмеют. — смущение скрадывается в его лице, когда он бурчит, глаза отводя в сторону от костра, где больше всего народу собралось: — Погляди как танцуют, крутятся-вертятся, нет у меня такой умелости.       Лада удивлённо вскидывает светлые брови, пытаясь поймать его взгляд. Боится, что ли?       — Ишь какой напужанный, Милон, ты ли это?       Но приметив, что взаправду крепко держится за свою робость, отряхивается, руками поводя по гладкому платью, и тянет за руку друга, поднимая с лавки. Пускай хоть он душу отведёт, может, и с девчонкой какой полюбится на вечер, сердце на какое-то время успокоит.       — Идём, в кругу не так страшно, это только со стороны так кажется, — доверительно заверяет она парня, и тот, хоть и с толикой нерешительности, всё же позволяет себя увести.       Не был Милон дюжим и рослым, да и храбрости ему недоставало, однако всегда на помощь приходил, когда в передряги Лада попадала, а посему ценит она его, как друга старого.       Верея, заметив, что сестрица оказалась у костра, наконец обращает на неё внимание. Восхищённо всплеснув руками и отдаляясь от компании, оставляя в стороне юношей и девушек, бежит к Ладе навстречу.       Милон, всё ещё покорно дающий вести себя за руку, ощутимо напрягается и чуть спотыкается, стоит старшей двойняшке остановиться подле них.       Пламя от ещё небольшого костра овевает их теплом, играя и переливаясь красками на одеждах. Красные ленты, что струились по русым волосам Вереи, казались насыщенно-огневыми. Подошедшая за подружкой Тата, с улыбкой кивает Ладе и её другу.       — Пойдём танцевать, ты такая красивая! — схватив Ладу за руку и отрывая её ладонь от руки вдруг ставшего молчаливым Милона, Верея кружит сестрицу разок вокруг себя. — Глядишь и приглянется тебе кто, иль ты кому.       Тёмно-серое платье, что струится по тоненькой фигуре пастушки, мерцает от всполохов огня. Глаза её тоже сереют, утратив голубой оттенок с уходом солнечного света.       — Не буду я метать бисер перед свиньями, — без злости, но строго молвит младшая двойняшка, дёрнув головой. Бусы, что с ленты свисали, слабо брякают, будто подчёркивая слова.       Верея, округляя зеленющие глаза, в жалобном притворстве, упросить пытается:       — Ладушка-оладушка, ну, идём. И Милон с нами пойдёт, да? — подкупающе улыбнувшись, обращается она большими очами к парню, что всё это время неподвижно стоит.       Тот быстро кивает, несколько раз, озаряясь улыбкою очарованной. Вот кой подхалим!       Лада прищуром цепким награждает друга: сам ведь боялся мгновение назад даже к костру подходить. Но усмешка на её лице сменяет недовольство. Так уж и быть, веселиться она пришла, а не исполином стоять.       Влеготку оминая собравшихся и между тем пританцовывая, ведёт сестру свою ближе к центру, ведь самое интересное там происходить будет.       Вокруг колготяться, шумят, Лада чувствует себя лишней среди суетливой толпы, глядит на Милона — тот уже остыл, о чём-то пытаясь с Вереей заговаривать, и та, хоть и отвечает, но головой крутит по сторонам, ища какого-то знакомца.       Верея закрепила подле шеи близко бусы из можжевельника и шиповника сушенных, что Лада ей сплела на ниточке — верилось, что таким образом любовь можно привлечь, и сейчас крутит в пальцах ягодки, волнуясь.       Замирает вдруг, расплываясь улыбкой искренней, за спину Милона глядя, явно не слушая что он болтает, и Лада с улыбкой позабавленной оборачивается, посмотреть, кто же там так отвлёкает сестрёнку.       — Эй, касатка, ходь, потанцуем, — дёргает какой-то юнец пришлый за руку двойняшку старшую, но та отмахивается, словно от мухи назойливой, руку свою отнимая, к Драгану устремляясь и утягивая Ладу за собой.       Милон, оставшись позади, так и не окончив фразу, только губы хмуро поджимает, глядя на отдаляющуюся спину, где сверкают в русых волосах алые, как маки полевые, ленты.       Калиновое пламя за широкой спиной подчёркивает фигуру мощную, крепкую.       Драган появляется в бусого цвета рубахе из тонкого сукна навыпуск, и, что таить, к лицу ему серый цвет. Баской парень, дублий молодец.       Он смотрит со стороны как сестры о чём-то смеются, игриво толкаясь и переглядываясь. Такие одинаковые и разом с тем совершенно разные.       Похожие лица, та же родинка на щеках, волосы светлые у двоих, хоть у Лады и выгоревшие от лучей солнечных, но того же оттенка, одинаково фигурки стройные и тонкие.       Однако их глаза, что души — разные.       У Вереи зелёные, как трава сочная, что беззаботно нежиться привыкла под солнышком ярким, и характер такой же — лёгкий, благий, ребячливый — куда ветерок подует, туда и склонится.       Глаза у Лады будто льдинки две: на улице пекло, а от её взгляда холодом веет, и на язык остра и ехидна бывала, а временами разражались очи небом громовым, да только сердце у неё добрейшее имелось, хоть и скрывала его ото всех.       Много ведает, что не каждому зналось, однако душевной щедроты полна была, глубина в ней ласкосердная, сострадательная, чистая.       Зардевшись, Верея приветствует парня, румянцем расцветая. Тот улыбается сдержанно, но стоит его взгляду за спину Вереи метнуться — уголки его полных губ изгибаются сильнее, и Лада, сжав платья рукав длинный, кивает ему в ответ.       Нагнувшись, парень о чём-то молвит Верее близко, и та, отвечая, усмехается, на сестру поглядывая. Кольнуло где-то под сердцем неприятно, о чём болтали? Что Драган сказать о ней мог двойняшке?       Он, бросив быстрый невыразительный взгляд на неё, встретившись с прищуром Лады, возвращается обратно к Верее.       Наконец выносят громоздкую соломенную куклу, в старых лохмотьях и с серпом в соломенной руке, криками и рёвом сопровождая, укрепляют чучело над костром.       Прыгают облаченные в маски вокрест огня, восклицая и вскидываясь руками в мольбах.       Вспыхивает пламя, ярче и сильнее, выше да жарче, поглощая старую Мару, в плен её охватывая до наступления осенних холодов, и высвобождая путь для весенней благодати.       Музыканты играть начинают громче, живее и быстрее: время плясок, время встречи нового начала. Какая-то девица заводит песенку, несколько голосов подхватывают, бьют сильные ладони по натянутой коже на тимпанах.       Сама не замечает, как вихрем её затягивает в общий танец. Слышится звонкий голос Вереи где-то за пару человек, но она не может разобрать толком кто где.       Необъятный взору хоровод всё стремительнее набирает скорость, кто-то, уже охмелевший, путается в ногах, падая, но круг, замкнувшись, не может разомкнуться, и со смехом, с лихими криками обороты ускоряются, превращая лица в пятна, и лишь голодный костёр и вспыхивающий соломенный облик остаются нерушимо на месте.       Лада танцует, поддавшись безудержно-первобытному, ошалелому настроению следовать, чувствовать себя частью целого.       Не сдерживая более себя, танцует, гибко и податливо отдаваясь ритму, мерцая серебристым платьицем и ловя всполохи огня, будто лёд встречается с раскалённым металлом.       Многие обращают на неё внимание, что таить: Лада хоть и была вредной да кусачей на словах, как куница никогда не приручённая, но красоты не лишена. А хорошо подобранная одежда её только красит.       Стоит песне затихнуть мгновением и Лада оборачивается, чувствуя на себе взгляд прямой. Среди десятка обезличенных, вдруг ловит взгляд Драгана с другого конца круга: чёрный, проницательный. Скорее чувствует, где он, откуда за ней наблюдает.       Музыка снова набирает оборот, сильнее и быстрее, настойчивее. Свой собственный взгляд она не может отвести, застывает, что ягнёнок пред волком, пока перед ними не возникает преграда из танцующих хмельных тел.       Замечает Драган, что платочек подаренный им в косу вплела. Намеренно.       Моргает — пропадает парень из виду. Вертится вокруг, следом за толпой, пока спиной взмокшей не чувствует чужое горячее тело.       Вот его фигура — высокая, грозная, непомерно сильная в вихре оказывается подле неё. К нему разворачивается, встречаясь наконец, как встречаются холодный воздух и жар костра, как переплетаются языки пламени и податливое тело куклы соломенной. Мелодия под кожу дрожью пробирается, кажется, что земля дрожит, на деле же — свой унять трепет не может.       Лада подбородок вздёргивает, серые глаза сузив. С вызовом. Захочет — Драган сломать может. Но не станет ей боли причинять, не такой он, сын старосты. Толпа уже сливается воедино, как вода в речке бурной, неподвластной никому — толкаясь, сплетаясь, взрываясь, молодые тела соединяются под утробные, глубинные ритмы, музыка доносится словно изнутри, наполняя нутро и выливаясь с движениями в весеннюю ночь.       Льётся хмельной мёд мимо ртов и кубков, струями хладными по разгоряченным телам.       Они сталкиваются, практически вплотную, грудь к груди, лицом к лицу, Лада дышит тяжко, глубоко, он же — само спокойствие, только взгляд его, жадный, голодный, в неё вгрызается, цепляется. Она руку подносит, к его лицу, но замирает, испугавшись собственного порыва, не позволяя себе к коже смаглой прикоснуться. Его не боится, нет, боится того, что на сердце в этот момент у неё творится.       И тогда он сам подаётся навстречу, ласкаясь, щекой смуглой ближе подаваясь, так, словно давно ищущий этого прикосновения, её касания. Смотрят друг на друга, насмотреться не могут.       Давно знакомы, но словно видятся впервые.       Но мгновение проходит, растворяясь с дымом, и новый виток суматошных движений разделяет их.       Уже чрезмерно яркое, ненасытное пламя, сожравшее Мару, взвивается длинными языками, раскаляя воздух.       Пряно пахнет дымом и маслами, мёдом настоявшимся. Свет от костра оглаживает фигуры, мягко подсвечивая силуэты, а скрадываясь в тенях, куда не достаёт яркости от пламени — воркуют парочки, слышатся опьянённые смешки и шорохи.       Время позднее, на ночной двор выходит то, что скрывается светлым днём.       Лада дыхание переводит, омываясь из ладошек водицей студёной, что в кадке специально оставляют. Вытерев лицо раскрасневшееся, после танцев быстрых, глазами ищет сестрёнку. Та, видимо тоже в поисках сестры, выныривает из круга, отлучившись от Таты, к Ладе бежит.       — Неистовство! А ты идти не хотела, шельма, — радостно смеётся Верея, и, заговорщицки поблескивает глазами, явственно о чём-то желая поведать.       Лада выдыхает нарочито тяжёло, соглашаясь поддаться, ибо от двойняшки не отделаться: как ракушка к улитке прикипала, когда чего-то хотела.       — Ну, говори уже давай, вижу, что неймётся.       Склонив голову в сторону того, о ком будет говорить, Верея тараторит, выпучив глаза:       — Волхв смотрит на тебя, глаз не спускает.       И Лада бросает взгляд туда, к месту, у алтаря, обращённого к лесу, где весь праздник на расшитых подушках восседает молодой волхв.       Приподнимает недоуменно светлые брови под понимающий смешок сестрицы, снова осторожный взгляд бросая в его направлении, а волхв, кажется, усмехается в ответ.       — Перестань, — шепчет отчего-то Лада, но Озар взаправду лицом обращён в их сторону: глазами чёрными следит, точно ведомый колдовским чутьём, что о нём болтают. Или и до этого взгляд на них его падает случайный? — Глаза у него открыты, вот он на всех и смотрит.       К ним Драган подходит ближе, но в сторонке держится, не нарушая разговор.       Ладе хочется побыстрее прекратить баловство сестры, чтобы он не услышал глупостей, но Верея лукаво щурится, однако без злорадства, просто дразнясь.       — Не-а, я специально проверяла, смотрит на тебя уже долго, наверняка представляет как вы с ним обжима...-       Лада щипает за руку сестрицу, не давая договорить, и та, вскрикнув, принимается щипаться в ответ, заливисто смеясь.       — Ладно-ладно, не смотрит он, а поглядывает одним глазом! — сдаётся на милость сестры Верея, когда та охватывает её поперек, щекоча бока, и Лада, смутившись, замечая, что Драган на их перебранку внимание обращает, отпускает двойняшку.       Поправляет платье, приглаживая руками.       Однако Верея, хитро улыбнувшись краешком губ, громче продолжает: — А вторым так зыркает, что взглядом облизывает, а может, и съесть целиком тебя хочет!       Лада, закрывая лицо руками, в голос вымученно стонет.       Но не одна Верея это замечает. Драган сжимает челюсти, перехватывая тёмный, заискивающий взгляд Озара.       Тот ухмыльнулся, вызывающе подняв брови, точно зная, видя насквозь своими бесовскими чернющими глазами, кто поселился в сердце драгановом и что именно творится у него на душе. Злость и ревность.       Никогда не ладил Драган с волхвом, второй был слишком самонадеянный, надменный, словно взаправду богами поцелованный, но Драган в то не верует — боги любят когда им поклоняются и чтят, а этот же сам поклонения требует, ожидая даров и тёплых боков девиц.       Многих девок испортил в разных деревнях, пока странствовал, сейчас в их месте остановился на какое-то время, выжидая, выискивая развлечения, желая изводить и дурманить.       Не позволит Драган этому пройдохе души близких ему бередить и баловаться по-дурному, головы им пудря.       Но более не удаётся Верее поизводить в смущении сестрёнку.       Меняется старшая двойняшка в лице, вмиг обращаясь гневом, глядя в сторону, где в тени остаётся Тата ждать, и Лада, растерянно оглядывается следом, задаваясь переменой сестры.       К Тате, вразвалочку, направляется Влас, местный баловень, уже краснощёкий, с неестественно затуманенным взглядом, едва на ногах держась.       Завидев, что к ней идёт: напрягается спина Таты, и сама девчонка, без того низенькая да тощая — сжимается сильнее, замирает, зайчонком напужанным. Жалость к ней сердце ладино трогает.       — Эй, ничейная, — окликает рыжую, подходя ближе к ней пьяница, — поди сюда, на колени, приласкаю тебя, а то совсем одиношенька.       Верея срывается мигом, абсолютно теряя всё обычное радушие и легкомысленное озорство, немедля оказываясь между подружкой и пьянчугой. Он на полторы головы выше и куда сильнее, и, хоть Верея и хрупкая с виду, но сведя в злобе брови и искривившись в ярости, совершенно не боится, преграждая дорогу.       — Отстань от неё, увалень.       Парень, пошатнувшись, делает шаг назад, но не уходит.       — А ты, — икнув, продолжает с ухмылкой, — не лезь куда не приглашали, не думай, что с ручёнок всё сойдёт, если глазками похлопаешь. Ничейная то так и помрёт в одиночестве, коль всех её мужиков себе забирать будешь.       Влас изворачивается, дёргая Тату за платье, но та, вырвавшись сразу же, гневно зыркает на пьяницу, занеся ладонь, желая ударить наглеца. Но так и не опускается ударом.       Лада, подходящая к ним, дабы забрать девушек от бедового, примечает, как дрожат губы Таты, блестят ясные глаза от обиды, сверкая ненавистью.       Срывается с места рыжая, дыша часто, проталкиваясь к потёмкам, дальше от людей, уносится не разбирая дороги, чтобы не увидел кто слёз горьких.       Верея бросается за подружкой, оставляя сестрицу.       — Ба, и ты здесь, непутёвая, — осоловело, сальным взглядом натыкается Влас на Ладу, — ну, поди ко мне, даже лучше, ты-то девка нетронутая, хоть и злая, как крапива.       Лада лишь бровью дёргает, глядя с откровенным презрением в покрасневшее лицо. Её давно не обижает прозвище, ведь и правда своего пути у неё не было, за неё давно всё выбрано было, а потому издёвки не достигают сердца.       Да и было бы на кого обиду держать: Власа, пропойца, никто в грош не ставит, он был смелым лишь городить околесицу, а всё, что вылетало из его рта, точно что с помойной ямы — ерунда на постном масле.       Дёргает он её, к себе ближе, накидывая свою руку плетью, будто знакомцами закадычными являются.       Припечатывает тяжестью, обдав бражным дыханием.       — Куда путь держим, непутёвая, на сеновал или здесь дашься?       — Тебе, малахольному, между ног разве что пинком дать могу, — оскаливается Лада, скидывая руку чужую, силясь отодвинуться.       — А что ты мне ещё сделаешь, пастушка?       — Пошёл ты, дуралей.       Стискивает её, больно бок сжимая сквозь ткань платья и к себе прижимая. Дрожат черешневые губы, хоть и старается не показывать страха, испуганно сжимается нутро.       Он может и пьяный в сапог, но силы не лишён. Закричит — не услышит ведь никто за гулом, да ещё и впотьмах, не видать их, за парочку сойдут. Пот холодный прошибает, скользя по хребту.       Но никогда Лада не сдаётся под напором испуга, как бы не страшилась.       Ткань трещит от натяжения, выпуская пару ниток из аккуратной вышивки оберега. Он трётся об неё сзади, сминая подол другой рукой.       — Ты всегда язык за зубами держать не умела, научить тебя надобно, раз сама не умеешь.       Пнув наотмашь ногой его между колен, отскакивает в сторону.       Смотрит злобно, люто, точно бесами наполненная, озверевшая, вся подобравшись, готовится отбиваться.       — А ты попробуй. — нос морщит, приподнимая губу верхнюю и обнажая зубы, дикая, — без своего языка останешься, обещаю.       Зашипев сквозь зубы от возмущённой боли, он, потянувшись её схватить за руки, чтобы заломать и силой взять, навалиться попытался, но его вдруг оземь опрокидывает, заставляя голову поднять, недовольно и растерянно.       Высокой тенью над ним возвышается, как идол непоколебимый, хмурый и могучий сын старосты.       — Ступай, пока цел.       От хладной ярости в голосе низком сама Лада вздрагивает.       Драган за спину её себе заводит, исполином вставая между ней и бедовым.       Поднимается Влас с земли, опираясь, как ребёнок неразумный, руками двумя о поверхность, и, с усмешкой, обращается к парню подошедшему:       — Ты чего это, Драган, тебе какое дело? Она сама хочет, только носом вертит, цену набивает, да никто не берёт непутёвую.       Лада замечает, что они внимание собирают. Ну, конечно, какой праздник и без драки; все, кто поблизости остаётся — в слух обращаются, наблюдая толпой зевак. Между тем, когда Ладу тискал ирод — никто головы не поворачивал, избегая проблем. Всегда интереснее наблюдать, чем участие принимать и отхватывать.       — Нечего приставать, коль отказали тебе, — сталью, что сам кузнец куёт, в голосе слышится угроза. — Проваливай, пока ноги держат.       Совсем невесело ухмыляясь, растягивает губы Влас, уточняя:       — А если не уйду?       И увесисто отвечают:       — Уползешь. Не пожалею.       Девушка по предплечью парня мажет рукой, дрожащей, сжав ладонь, напряжённую и горячую, то ли желая образумить, то ли задержать.       Влас примечает это движение, мутными глазами проводя, въедливо цедит:       — Да ты, из-за суки драться со мной будешь? — Драган челюсти сжимает, да так, что проступают желваки отчётливо на лице, брови густые сильнее хмурятся, стискивает кулак крепче. — Сам ежели попользовался, так поделись с другими, она поди только ноги раздви...-       И Влас замолкает, отлетая на землю твёрдую.       Прикладывает его Драган, хоть и старался сдержаться.       Нет желания терпеть скверные, поганые речи в сторону не заслуживающей сего девушки, не смог оставить то, что прикоснулся к ней, запивоха этот.       Кто-то из собравшихся зевак, на драку поглядеть, одобрительно гудит.       Кажется, Влас даже трезвеет, потирая кровоточащую, рассеченную губу, исподлобья зыркая на ждущего Драгана. Быстро перекидывается остервенело взглядом на Ладу, коя выглядывает из-за спины широкой. Встаёт, кряхтя.       — Да кому ты нужна, непутёвая, посмотри на себя, — шипит, недобро смотря на Ладу, однако, стоит Драгану поднести руку, предупреждая, как он пятится, но с желчью добавляя: — Подобна своим овцам, такая же паршивая. Ещё свидимся.       Сплюнув кровью, им под ноги, уходит, пришибленно, злобно воздух сотрясая проклятиями.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Она перевязывает ему руку, на заднем дворе её дома, где качели деревянные старые поскрипывают, на которых они и сидят, едва раскачиваясь. Вокруг пахнет остро мятой, за частоколом растущей, и речкой, что неподалёку вниз по долине журчала, но Лада ясно слышит полыни запах от Драгана. Пряный и горький.       Всё ещё доносятся отголоски празднования с конца улицы у леса, но между ними тихо.       Родители и Ганна уже спят: теней в доме не видно, а Верея поди с Татой до утра плясать будут, всегда старшая двойняшка на гуляниях до первых петухов задерживалась. Хоть и в раздрае Тата скрылась, но знала Лада, что сестрёнка её умеет слова нужные подобрать дабы утешить.       Смочив в настойке лоскуток льняной тряпицы, Лада аккуратно проводит им по поврежденной коже на костяшках парня. Рана небольшая, в кузне Драган и серьёзнее ранился, но, ей, растроганной его защитой, хотелось отблагодарить за заботу. За то, что не остался в стороне и не умолчал. Хоть и привыкла она рассчитывать на себя, однако была признательна.       — Меня Калман, хвастун, задержал, повернулся — нет вас, — Драган сжимает руку свободную досадливо, гневаясь на самого себя, — жаль мне, что сразу не сообразил и пришлось тебе терпеть этого недалёкого.       — Не пойми превратно, Влас балбес и заслуживает взбучки, но ведь из-за меня поспорились и сплетни быстро языки распустят.       — Давно стоило его за пояс запнуть, он горазд только хмель лакать, да и головой я в тот момент не думал, а поступил, как сердце мне подсказало. А на сплетни мне плевать, пусть точат лясы, коль заняться более нечем.       Оглаживает, успокаивая, его руку дольше нужного, всю в шрамах и царапинах от тяжёлой работы с металлом, якобы с целью убедиться, что нет ушиба, но на самом деле не хочет расставаться.       — И часто ты поступаешь так, как сердце твоё говорит? — любопытством нескрываемым, отчего-то в смеси с сочувствием, голос её тихий полнится.       — Нет, — задумчиво, помедлив отвечает Драган, — совсем нечасто. А стоило бы, пожалуй, прислушиваться к нему чаще.       На конец, завязав лоскуток чистый надёжно, оставляет ладонь мужскую.       — Болит?       Находит его глаза, пронзительно чёрные, за ней наблюдающими.       — Совсем немного, — отвечает он вполголоса, густо и с ожиданием, имея ввиду точно не пустяковое ранение, — но я знаю, что поможет излечиться.       Берёт руки её теперь в свои, не привычные мягко-девичьи, а где-то в мозолях и стёртые, отчаянно ласковые и трудолюбивые. По сравнению с его ладонями совсем хрупкими её кажутся. Но сколько в них силы крылось.       Поглаживает большим пальцем выступающие костяшки, тонкое запястье, проводит пальцами по венам, где быстро-быстро кровь изводится, гладит её пальцы, местами на ощупь угадываются мелкие шрамы.       Подносит к губам руку бледную, замирая на мгновение и согревая дыханием.       Не верится ему, что так близко к себе подпустила. Она пахнет сеном полевым. Одежда уже давно впитала запах трав, что она подолгу изучала, и нота разнотравья будто в кожу её впиталась, смешиваясь с запахом земли, нагретой солнцем полуденным.       — Что ты делаешь? — шепотом спрашивает Лада, с толку сбитая.       Сердце, кажется, стучит так громко, равно птице пойманной в клетке, калеча крылышки о прутья рёбер, да с такой силой, что парень, кажись, слышит всполошённый стук.       Драган взгляд на неё поднимает и смотрит в глаза её большие — отчего-то голубые, хоть и не было дневного света, где звёзды мерцанием отражаются, прямо с неба ночного, словно всё одновременно в её взгляде ожило — и солнце, и небеса, и луна.       Сам глядит без намёка на ухмылку или забаву, серьёзен и откровенно уязвимый.       — Что сердце моё велит. — его слова на коже своё место невидимое занимают, проникая в самую глубь заклятиями, но непонятно, заклинает дабы исцелить, или погубить, — а я так и не попросил прощения, Масленица ведь. Ты прости меня, ежели обидел чем.       И прикасается легко сухими, тёплыми губами в поцелуе к её ладошке.       Она, кажется, дыхание задерживает невольно.       Боится, что ли?       Нет.       В уязвимом смятении, перестав биться о прутья костяные, сердце-пташка замирает.