Глава 6.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Ночка тихая стоит, Семаргл благосклонен сегодня — свет от луны, что одиноким оком сияет с небес, стелится по землице, помогая осмотреться и отыскать нужные травы.       Лада неспешно к опушке идёт, всматриваясь вдаль и гадая, явится ли Драган иль обманул? А если придёт, то что тогда? Что хотел от неё, вдруг не он обманет, а она сама обмануться хочет?       Но не успевает думе дать развития — за холмом знакомый силуэт примечает. С облегчением, словно от этого зависит судьба её, быстрее к нему направляется, чувствуя, как сердца удары ускоряются вместе с шагами торопливыми.       Приближаясь к парню, замедляется силой, чтобы бесшумной тенью подле него появиться. Давно ли пришёл? Ждал ли встречи с таким же нетерпением?       Кладёт ему на плечо руку, легким касанием, заставляя обернуться к ней.       — Тихо, как котка крадёшься, — усмешкой короткой лицо Драгана меняется, и Лада хмыкает в ответ, свою отчего-то взволнованную улыбку скрывая.       Только сердце так и продолжает стучать гулко, не успокаиваясь.       Отходит от него, и вполоборота произносит тихое:       — Пришёл всё же.       Но в тишине слова звучат громко, признанием звучат. Драган брови вскидывает, скорее позабавленно, чем взаправду удивляясь.       — Обещался прийти. А слово своё я держу.       Редко крикнет ночная птица или где-то близко зверь пробежит, травой шурша. Много чего в лесу прячется, что соседствует с деревней, пока спят люди в своих избушках-спокоищах, а жрецы их сон сторожат на пустынных улочках, много что выбирается из темноты, и не всегда со стороны леса — что-то и в человеке ютится чёрное, ожидая своего часа. Но не боятся молодые, смело воздух мёрзлый рассекая горячими телами.       Лада останавливается у поляны, где трава стелится посочнее да погуще. Глаза закрывает, шепча что-то богине Дивие, и, поклонившись слегка, то ли просит, то ли благодарит. Лунный свет, холодный, но ясный, по полю гуляет, играясь ветерком между зеленеющих стебельков и листочков.       Достает девушка ножики из сумки плетёной, что на плече болтается, один Драгану в руки передает со словами:       — До восхода солнца самая лучшая пора для сбора. Травы ещё спят, силу свою берегут, — кивает ему, за собой подзывая идти, рукой указывая где лучше собирать, — всё срывать нельзя — не будет от такого проку если жизни лишишь растение: корень не тронь, все соцветия не забирай, для пчёл оставь часть.       Драган следит взглядом, да только не за её руками и словами, а за ней самой. Глаза её светлые ещё больше кажутся озёрами голубыми, будто звёздами далёкими изнутри подсвечиваются, а кожа, что млечная, бледная и гладкая — так и тянет касанием дотронуться, уверовать, и родинки на ней пересчитать, которые точками-созвездиями вились, точно неправдивости её образу придавая. Будто из сказки Лада появилась. Или из дурмана, за душой его явилась.       — Здесь растут в основном лекарственные, я позже переберу какие пригодятся, — продолжается её речь наставлениями, — поэтому можешь смело резать там, где густо.       В её руке блестит под лунным светом нож, прежде чем опуститься под побеги растений юрко, со знанием дела. Словно таинство колдовское. Аккуратно и быстро травы ножичком срезает. Медуница, она же лёгочная трава, чистяк, калужница — всё в сумку ровными пучками складывается.       Драган всегда был молчаливым и серьёзным, ещё в детстве он был не по годам рассудительным, отличался от буйноголовых мальчишек, что бросались камешками и донимали, дёргая за косы.       С отцом своим, старостой деревни, с малых лет работал, учился, а потом, как руки силы набрали, стал в кузне дни проводить, с железом братаясь. К Ратмиру староста его часто посылал, чтобы помочь, ведь сына у скотовода не было, а пара рук толковых всегда при деле, и между тем, когда отдыхать пускался — дочери скотовода юного Драгана окружали, с интересом, ведь привыкли, что мальчишки только и делают, что обидно задираются, пытаясь так внимание привлечь, а этот — угрюмый и молчаливый был. Только поглядывал косо, когда Верея, всегда байливая и балясница, с вопросами к нему приставала. Лада, что тенью сестрицы была, особо не болтала, тоже больше глядела на тихого мальчугана, что помощником у отца бывал.       Так и выросли, троица знакомцов, не ватажились, но и чужими не были. Однако сейчас что-то мелькает между ними, зреет что-то.       Туман клубиться начинает, обвивая и путая. И Лада, по склону вниз в лес тёмный спускаясь — вниз резко уходит, на ногах не удержавшись. Парень двумя шагами ступив, в густой траве оказывается, что, словно вода тёмная, смыкается чернотой.       — Где ты, Лада?       Из темноты её голос раздаётся, давая парню ориентир:       — Подай сумку, там листья бадана, он кровь остановит.       Малой кровью отделывается, лишь колено разбив об землю твёрдую.       Заправив подол платья, ногу обнажает длинную, точно пена молочная белую, ранку очищая. Драган опускается на колени рядом, со смехом незлым в голосе спрашивая:       — Как же ходишь так, что под ноги не смотришь совсем, душа ты сирая?       Она, надорвав своё платье, чтобы лоскуток получился, в тон ему отвечает, уголок губ полных изгибая:       — Да на тебя засмотрелась, больно купавый, глаз отвести вовремя не успела.       Драган одобрительно хмыкает. Колется, очевидно, её фраза, но и он мог её осадить. Вот только иначе.       Перехватывает её руки, что тряпицу держат, и склоняется. Губами сухими к родинке над коленкой острой в поцелуе прикасается, чуть выше ранки, а после обмотав тканью, напоследок пальцами кожу бледную оглаживает, словно требовалось того.       — Чтоб не болело.       Глаза на неё поднимает и следа от былой усмешки на девичьем лице не обнаруживает. Смущение там скрадывается, волнением и растерянностью полнится взгляд, но забавы и намёка не остаётся.       Уже обратно как взбираются Драган руку ей подает, легко подтягивая её наверх. И, опустив свои ладони ей на талию, задерживает так.       Лада брови светлые вскидывает, непонимающе, и парень первый молчание прерывает, глядя на неё глазами какой-то тоски необъятной полными.       — Признаться тебе хотел. Давно ты мне в душу запала, да мелкая была и видно по тебе было, что в мыслях твоих иное. — девушка хмурится, в смятении, и Драган продолжает, прежде чем она сказала бы что: — Не решался подступиться, ты ещё бы и прокляла, иль шалыгой прошлась по хребту, с тебя станется.       Несколько мгновений она смотрит на него, между тем, осознав слова, прищуривается с лукавством уже ему знакомым, любопытствуя смешливо:       — А ты, добрый молодец, девчонки напужался?       — Чего тебя гневить попусту, если и сам всё понимал. А ты глазами, что иглами, когда злишься насквозь прошивать умеешь.       — Что же изменилось? — спрашивает Лада, посерьёзнев вновь.       — Увидел всё же в твоих глазах ответный огонёк, — просто отвечает парень, без утайки, будто устав умалчивать и в себе держать, признавая и вспоминая, как стал замечать взгляды от Лады в свою сторону долгие, что совсем непривычно было от той, кто избегала его, — живыми они стали, когда ты меня, наконец-то, разглядела.       Лада сказать что-то намеревается, уже губы разомкнув, но их голос прерывает, из тумана раздавшийся.       — Охота пуще неволи, — старшая жрица, так резко нарушившая их уединение, кивает паре, но поворачивается отчего-то именно к сыну старосты. Словно знает что-то. — Ночка близится к концу, на поля пойдут работники с рассветом.       Из темноты пятном белесым на них смотрит её слепой глаз, а второй, чёрный, как сам Чернобог, поблёскивает хитро.       Она растягивает тонкие губы в шельмоватой улыбке. Вот в кого Озар, внучек её, ушлым удался, подобный пройдоха.       Лада же и не дёргается, когда та голос подает, будто знает, что поблизости кто-то ошивается. Драган прищуривается, на девушку бросает взгляд подозрительный. Часто ли так ночами бродит, что так спокойно отреагировала? Одна ли была в это время?       — Благодарю, жрица, не запамятовала.       — Покойной вам поры, милые.       Лада, поклонившись, дальше идёт, а Драган мгновением будто к земле прирастает, вглядываясь в лицо морщинистое жрицы. Словно она удерживает его силой своей проклятой. Улыбка её шире становится, оскал больше напоминая, а глаз, невидящий, точно на него пялится, но как быть такое может?       — Сбереги, что обретёшь, ведь что легко даётся — легко теряется, да потом не возвратишь всё вспять, как не крутись.       И усмехается, ехидно, и без того узкие глаза совсем в щели превратив, так, что неясно, потешается она или всерьёз баламутит. Дрожью почему-то неосознанной в теле мужском отдаёт от встречи этой внезапной. Во тьме исчезает так же тихо, как и появилась.       — О чём это она? — интересуется Драган спустя время, когда снова одни молодые остаются.       Лада только плечом пожимает, очевидно, внимания даже не обратив на слова старухи. Драган и так верует, что старая жрица с придурью была, бесноватая, между тем, неприятно ему становится, сомнением поселяясь в нутре.       — Не боишься, что скажет о нас кому? — озадачивается он, вглядываясь в разрастающийся туман, что надвигается из лесу к спящей деревне.       Изредка Лада позволяла себе настоящую улыбку, больше ухмыляясь насмешливо, поддразнивая, но сейчас её ухмылка значительнее упрёком отдаёт.       — Не скажет, а ты, если тревожат тебя сплетни, зачем явился?       Драган за руку её ловит, к себе разворачивая лицом. Та в ожидании подбородок приподнимает, почти что вызов ему бросая: чем ужалить её сможет?       — Не за себя мне неспокойно, о тебе талдычить будут, — поясняет он, вкладывая её ладонь между своих и поглаживая осторожно. Но меняется лицо его досадой, и, прищурившись, спрашивает: — Или ты частенько так парней гулять в ночку зовёшь?       Лада поддаётся всё же, касания ласковые ощущая, и не противясь, ослабевает в его ладонях. Он ведь душу свою открыл ей, от Драгана не ожидала подобной щедроты. Делаясь смирной и в глаза заглядывая тёмные, глубокие, голосом мягким отвечает:       — Ты со мной не первый здесь оказался, правда. — почувствовав, как Драган замер, добавляет: — Но первый, кого сама позвала.       Совсем скоро Ярило солнце на небо возведет, и Лада, чувствуя, что Драган сказать что-то хочет да не решается, просто тянет его за собой.       Ведёт за собой, как мавка лесная, вглубь леса, в темноте пропадая.       Скрывается между деревьями, такая же пленительная, басная, а Драган не противится, зачарованный, следует за ней, словно готов принять злой рок, какую бы ему погибель не уготовили руки её.       Кажется, будто упускает её, но то подола мелькнёт край, то волос светлых концы подпрыгнут.       Когда она руку его бросает, играясь, заначивается в потёмки, оставляя его, Драган вскидывает взор, пытаясь отыскать то, что так долго хочет. Что так жаждет.       — Куда же ты? — почти что отчаянно голос его звучит, пропадая в глуши лесной.       Позади движением ветерка появляется, а его щёку дыхание внезапно согревает словами:       — Потерял меня?       Оборачивается и на неё натыкается. Глаза её словно речка горная: живые, неспокойные. На дне плещется лукавство серо-голубое, обманчиво грозное. Смеётся.       Утягивает его вниз, где небосвод как на ладони открывается, бесконечным тёмным полотном с самоцветами из звёзд мерцающих.       Лёжа на зелёной, влажноватой траве, глядя на звёзды, которые так ярко сияют точками в небе, перешептываясь, мигая, собираются в созвездия-рисунки и, хотя далёкий свет от них совсем не греет — Ладе становится тепло-тепло. Остаётся лишь холод ночи и жар их тел.       Драган лежит рядом, ничего не говоря, прислоняясь своим плечом к девичьему. И слов не нужно, и так между ними оседает незримо то, что сердца заставляет трепетать в предвкушении.       Как домой возвращаться стали — Драган ей кафтан свой на плечи худые набрасывает, и её запах, сена полевого и землицы солнцем нагретой смешивается с его — горькой полыни и грунта после ливня.       Матушка, что рано встала, на шум калиточки из окна выглядывает, и Ладу, возвращающуюся с сумкой для трав, замечает. Часто, как тепло становилось и до поры ветхой луны, дочка за травами ночками ходит, вот только не укрывается от Софьи, что у дочери мечтательная улыбка ютится на губах, а плечи ладины кафтан греет, не по размеру, мужской явно.