Да и ты не припевочка

Наине в раскрытые глаза бьёт потолочный свет. Она долго приходит в себя, сначала пытаясь нащупать тело, которое отзывается болью в животе, а после сразу в спине. Наина старается дышать грудью, чтобы не чувствовать, и поворачивает голову. Пчёлкин, закинув руку на спинку дивана, сидит у завешенного жалюзи окна, пытаясь забыться и потеряться в цифрах бизнеса, лишь бы не смотреть бесконечно на недвижимое Наинино лицо, иначе можно глазами её расплавить и прожечь в ней дыру. В скорой Пчёлкин держал её за руку, красную, горячую и скользкую. Он весь испачкался в её крови — рубашку, пиджак и даже галстук пришлось выкинуть. Пока Наину резали и сшивали, Пчёлкин всё ходил кругами, пока кровь Наинина въедалась ему в кожу сквозь вымокшую рубашечную ткань. Мысли гонялись за ним, озверевшие, как и он сам. Пчёлкин метался от представлений о том, что произошло, до планов, что он сделает с теми, кто на Наину решил посягнуть. — Витя, — хрипло зовёт Наина, долго на него глядя. Рот с горлом сухие, все в трещинах, а губы на лице чужие, в плёнке. Пчёлкин отбрасывает бумаги слишком резко и поднимается резво, точно так же — слишком. Сердце его взлетает и падает. Синие глаза Наины на бледном лице лишь безжизненные искусственные камни, пустые стекляшки без блеска. — Слава богу, — Пчёлкин выдыхает все свои трёхдневные волнения и беспокойства. Ему говорили, Наина приходила в себя, когда он, себя заставив, уехал переодеваться, а после от всего пережитого упала в сон, лишь бы не упасть с краю. — Пить хочу, — скрипит Наина, тяжело ощущая голову на плечах и скребущую жажду в горле. Пчёлкин помогает ей напиться, придержав голову. Наина, облизнув отторгающую воду плёнку на губах, возвращается на примятую подушку и смотрит на Пчёлкина. — Маму надо спрятать, — говорит она, разом вспоминая всё, что произошло до. — Отправил её в санаторий, — кивает Пчёлкин, опускаясь на стул у кровати. Медицинский халат снежно белеет у него на плечах. — Там не достанут. Тётка? — У дядиных родственников гостят, — вспоминает Наина. — В Костроме. Она закрывает глаза, с трудом глотая. Пчёлкин едва сдерживается, чтобы не завалить её вопросами, не утопить в злости и упрёках. Он сжимает зубы и резко ведёт головой. — Больно? — вместо всего роящегося в голове спрашивает Пчёлкин. Наина хочет уточнений: больно где? Наине больно снаружи и внутри. Она кивает, и Пчёлкин снова ждёт от неё слёз. Но Наина вся обезвожена. Наина из моря стала пустой. — Моисеич зашил тебя, сказал, что повезло: повреждений внутренних органов нет, крупные сосуды не задеты, — рассказывает Пчёлкин, — полежишь здесь недельку и будут выписывать. — Мне нельзя быть здесь так долго, — Наина протестует, но встать не пытается. — Угомонись. Клиника наша, никто тебя здесь не тронет. Что было? Наина молчит. На неё обрушивается всё разом: события, люди, осознания. Голова вся гудит, так болезненно и звонко, Наина только и может, что морщиться. — Только не кричи, пожалуйста, — просит она, собираясь. Выходит плохо, раскол никуда не девается, части целого вместе не спаиваются, уже обглоданные по краям. — Если соберёшься, то сразу уходи. Пчёлкин только смотрит на неё и тяжело дышит. Помолчав, он сдаётся с громким выдохом. Наина разлепляет губы. — Я тогда с ночного дежурства сразу в казино поехала, — говорит Наина, пытаясь подняться выше на и так приподнятой кровати, но Пчёлкин её останавливает, опасаясь за швы. Наина, ощущая перетянутость поперёк тела, опасаться не находит сил. — Домой возвращалась поздно. Серёжа подвёз меня, вышел из машины, всё проверил и помог выйти мне. А у нас во дворе уже месяц были проблемы с электричеством — то горит весь день, то мигает под вечер, а то совсем гаснет. Электрики почти ночевали там. Я потому и не заподозрила ничего — четверо в спецовках, по двое у каждого фонаря со стремянками, инструментами, как и положено. Серёжа уже давно начал провожать меня до квартиры. Мы подошли к подъезду. Я даже не успела сообразить, когда ему перерезали горло. Он следил за мной и пропустил удар. Только зря бронежилет надевал. Со мной хотели поступить так же, но я дёрнулась — нож только по воздуху чиркнул. Я бросила в нападавшего сумку, чтобы отвлечь, а у него рука с ножом уже пошла по низу. Живот обожгло так, что глаза заслезились. Если бы не расстегнула шубу раньше времени, может, и тут бы не досталось. Пока нападавший ловил сумку, я выстрелила в него, отступая назад, чтобы за спину не зашли. Тот, что порезал Серёжу, дёрнулся, надеясь на мою слепую зону, — его тоже застрелила. Их осталось двое, оба с ножами. Я тогда даже оценить успела — сейчас везде стреляют, каждый второй в бронежилет одевается, а горло так и остаётся голым. Один из оставшихся повалил меня на землю, стал бить мою ладонь об асфальт, чтобы пистолет выронила, а я со страху так вцепилась в рукоятку, что аж пальцы онемели. Я ударила его коленкой в пах. Он сообразил, что пистолет выбивать бесполезно, поэтому второй мою руку просто заблокировал. Левая тоже оказалась прижата, нож уже занесли, но дёрнулись в последний момент. Константин Николаевич, мой сосед из квартиры напротив, услышал выстрелы и свесился из окна с охотничьим ружьём. Даже, кажется, выстрелил, но мимо. Эти двое попытались имитировать ограбление, отцовские часы сняли, серьги сорвать пытались, да сосед выстрелил снова. Они стянули сумку и бежать. Пока Константин Николаевич спускался, я поползла к Серёже. Глаза у него были стеклянные и мёртвые. Я их закрыла. Он был хорошим бойцом. Если бы он только так за меня не переживал, остался бы жив. У Наины по бледной щеке катится слеза. Наина поднимает раскрытые ладони и смотрит на них — чистые, испещрённые линиями, видевшие столько же, сколько глаза. И красные. Красные-красные, как киноварь. — На каждого крутого бойца ещё круче найдётся, — вспоминает Пчёлкин. — Ко мне почему приехала? — Тогда это казалось мне единственным вариантом, — признаётся Наина, не стирая слезы и ладони сжимая. — У меня вместо Макарова на руках чистый ТТ, у подъезда три трупа и форма в крови. Свои бы рано или поздно вышли бы на Айбара. Наина думает, что давно потеряла своих среди чужих и наоборот. Она и сама теперь чужая. — Я думал, вы легально ведёте дела, — произносит Пчёлкин. — Так и есть, — соглашается Наина. — Только я вообще никаких дел вести не должна. В общем, Константин Николаевич отвёз меня к тебе — адрес твой я давно узнала, и пообещал с милицией не контактировать. Пока ехали, я вызвала наряд к дому и скорую, чтобы Серёжу забрали. — На него можно положиться? — Пчёлкин смотрит исподлобья. Наина кивает. — В сумке что было? — Ничего важного. Паспорт я держу дома, а удостоверение, ключи, трубку и пистолет ношу по карманам. Разве что бумажник там остался и ключи от кабинета. Мне нужно связаться с Айбаром и поговорить. Поможешь? Пчёлкин качает головой. — Не поможешь? Почему? — Твоих басмачей перерезали, пока ты спала, — говорит Пчёлкин, так, чтобы не вышло обвинение. — Всех до единого: Айбара, его партнёров, его охранников. Всех. Наина замирает, только дышит на автопилоте, распахнув на Пчёлкина глаза. Пчёлкин спрашивает сам себя, выдержит ли? Наина ломается с тихим треском, рвётся, натянутая на подрамник. И никакого грохота, никаких осколков, никакой ударной волны. Только опустевшие глаза и нарастающие всхлипывающие вдохи. Слёзы рвутся у Наины из глаз. У неё не получается сделать вдох, она брошенной на берегу рыбой бьётся в попытке. Всё, чего она хотела — не нуждаться в деньгах, жить, а не выживать, не пропасть под обломками рухнувшей страны. Наина думала, что справится. Достаточно следить за теми, кто вокруг её стульев рыскает и зубами клацает. Достаточно ли? Это казалось лёгким делом, служить народу, не забывая притом себя — разве Наина не народ? Наина шла впотьмах, наощупь. Панель её не привлекала, сгорбленной днями и ночами сидеть по кабинетам — тоже. Такие деньги казались лёгкими. Такие деньги придавили её по костям. Наину заливает виной, как в половодье. Она должна была защищать Айбара, его людей, его бизнес. Она должна была защищать простых людей от тех, кто был в их казино постоянными и уважаемыми гостями. Наина была должна. И теперь долг её взлетел до небес. Ей больно плакать — судорожные вдохи отдают в живот. Ей больно, как было больно тогда, на кладбище и всё время после него. Наина прикрывает рот левой ладонью. Правая как пришитая лежит вдоль тела, служа сосудом для витаминов по каплям. Пчёлкин поднимается со стула, стягивает халат, обходит кровать и долго примеряется. Он садится на край, двигается ближе, откидывается на приподнятую спинку, оставляя ноги за бортом. Правую руку Пчёлкин закидывает Наине за голову, аккуратно придвигая к себе. Левой, со всей нежностью, о которой он мог только знать, гладит Наину по влажной, горячей щеке. Пчёлкин, как зверь, тычется носом Наине в висок и оставляет там свои пересохшие губы. Он всё-таки втянул её туда, откуда должен был гнать. Это он испачкал её, оставил на ней свои следы, что не взял ни один растворитель. Это он потянул её в темноту. Наина хватает Пчёлкина за запястье, утопающая. Боль становится её телом и лицом, боль приходит вместо неё и берёт её имя. Наина прячется у Пчёлкина на груди. Слёзы Наины жгут его так же сильно, как жгла кровь. Он гладит её по волосам, спотыкаясь на кончиках у самых плеч. Ей не стоило их отрезать, эти толстые чёрные копья амазонок. Там пряталась вся женская сила, как верили древние. Теперь у Наины её нет.

***

Наина скребёт остро заточенным карандашом по бумаге. Она любила затачивать их ножом и называла «ведьмины пальцы». Длинный грифель с колким наконечником, уродливый и кривой, нравился ей больше, чем холёный короткий хвостик, вынырнувший из точилки. Тамара на бумаге выходила плохо, потому что пальцы у Наины давно задеревенели. Наина то и дело трёт Тамаре ухо, нос, челюсть, а затем и вовсе переворачивает лист, чтобы начать всё заново. Тамара не жалуется, только послушно сидит в кисее света и говорит своим тихим, приятным голосом, Наину почти убаюкивая. Наина в голове всё время считает выстрелы. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Раз, два. Пчёлкин привёл Наину к Филу, когда Борис Моисеевич разрешил ей вставать и показал неспешные прогулки, чтобы кровь в ногах не застаивалась. Наина хотела лежать и глядеть в потолок, а ещё — ничего не чувствовать. Демон поверженный, она молчаливо смотрела на всё вокруг и не шевелилась, не думая о возможных пролежнях. Пчёлкин так же молча поднял её с кровати, поставил на ноги и повёл, неотрывно держа за руку. Он после всех дел вместо казино и дома теперь ехал к ней, вёз книги по искусству, большой блокнот в твёрдой обложке с карандашами, новости. Но Наине было всё равно. Она застыла за шаг до метаморфозы. Пчёлкин, на неё глядя, думал о «Царевне-лебеди» и ждал, что она вот-вот обратит газовое платье в летящие перья крыльев. Пчёлкин весь год надеялся, что Наина давно там, на синем побережье, выжимает воду из чернильных волос и идёт по бронзе песка голыми ногами в дом, заваленный исписанными холстами. Но она, ногами в тапочках, шаркала по больничному коридору, морщась от боли, а остриженные волосы её сухо царапали мягкие халатные плечи. — Не получается? — участливо спрашивает Тамара, косясь на отброшенный в угол дивана блокнот. Наина качает головой. — Давно не рисовала, — говорит она, выпрямляя ноги. — Совсем разучилась. — Ты что-то заканчивала? — Тамара, наконец, горбится и выдыхает. Она проверяет недвижимого Фила и возвращается к Наине. Тамаре с ней было комфортно и не так одиноко рядом с наполовину живым мужем. — Художественную школу, когда училась в десятом классе, — отвечает Наина, перекручивая в пальцах карандаш. — Валера был моим дипломом. — Это ещё как? — Витя был моим соседом по лестничной клетке, отец и попросил его приглядывать за мной, когда я пошла в первый класс. А они вчетвером уже сдружились, вот иногда меня домой и вели вместе. Когда пришло время диплома в художке, я решила выделиться и взяла тему «Будущее». Написала три портрета своих подруг — они ведь и были будущим. А потом подумала, что как-то маловато, и решила добавить ещё три мужских портрета, хотя парней в моём окружении был дефицит. Папа предложил мне поставить курсантов, но их лица казались мне скучными. И вот сначала я уговорила Витю, а потом и Космоса с Валерой. У каждого из них был свой фон — в тон того будущего, которое я для них видела. У Валеры было много белого. Знаешь, рука сама потянулась к белилам. Я тогда думала, что это снег, что, возможно, всё важное для него будет случаться только зимой. Как думаешь, ошиблась или сглазила? Тамара прижимает плечо к щеке и оборачивается к Филу. — Ты помнишь, как помогал Наине? — тихо спрашивает она, вкрадчиво, с затаённой надеждой. Фил долго смотрит в потолок, а потом медленно и тяжело моргает. Тамара улыбается мягко, облегчённо выдыхает, всё время переживая за его когнитивные функции. — Зимой Валера начал работать в кино, — рассказывает она, повернувшись к Наине. — Зимой мы поженились. Как сейчас помню, тогда вся Москва в снегу стояла и первый день не таяла. Всё было белое-белое, и снег сыпал такими хлопьями большими. Мы тогда всю свадьбу в пробках простояли, чудом успели в ЗАГС, а потом всюду опоздали. Наина видит свечение на Тамарином лице и жалеет, что под рукой нет ни кисти, ни мастихина. Только острый ведьмин палец, которым Наина не умела мастерски передавать ни свет, ни тень. — И взорвался он тоже зимой, — Тамара мрачнеет и съёживается. Свечение лица возвращается в глубину души и тела. — И в себя пришёл тоже зимой, — помогает Наина, стараясь ловчее Тамару поймать на вернувшейся в пальцы бумаге. Наина Тамаре нравится, без острых углов, мягкая и гладкая, совсем не похожая на тех, с кем работала и против кого воевала. Тамара, столько лет проведшая среди бандитов, уже научилась их различать. И пусть Наина целиком криминальным элементом не была, Тамара разглядела в ней те мазки и черты, что на свету иногда проступали в Белом, в Космосе, в Пчёлкине. Иногда — даже в её муже. Но Тамара к такому привыкла. Тамара едва ли видела обратную сторону, какую видела Ольга. Наина казалась Тамаре оступившейся, не туда свернувшей, потерянной, но при том слишком обособленной и монолитной, чтобы надолго застрять в так некстати подвернувшимся под ногу болоте. — У тебя остался портрет Валеры? — спрашивает Тамара, обняв себя за плечи. — Остался, — кивает Наина, не отрывая глаз от карандашных росчерков. — Его хотели забрать в фонд работ, но я не отдала. Я отвоевала все шесть и раздала их владельцам. Подружки повесили у себя по стенам, Космос отвёз свой к отцу, а Валере я так и не отдала его. Как-то не получилось. Теперь отдам тебе, надо только вспомнить, забрала ли я его от родителей. А потом, когда он совсем оправится, подарю вам семейный портрет. — А Витин? — Тамара внимательна к её рассказу. — Его портрет где? Наина останавливает руку и ведьмин палец замирает. Она не смотрит на Тамару во плоти, но смотрит на Тамару в карандашных следах. — Не помню, — Наина жмёт плечами, — наверное, подарила его родителям. Ты подумай насчёт портрета, Том. — Я уже согласна, — отвечает Тамара. — Только ты, пожалуйста, фон нам сделай настоящий, ладно? Какой за нами будет. Без представлений будущего. Наина тяжело улыбается, почти скорбно. — Посадим вас где-нибудь на набережной, — Наина соглашается, рисуя себе пунктиром будущий путь. Тамара одобрительно ей улыбается. Пчёлкин входит в палату к Филу, первым делом замечая сидящую истуканом Тамару, а затем видит скрещенные Наинины ноги, со спущенными в гармошку голенищами носков. — Вот ты где, — бросает он, поправляя хрустящий халат на плечах. Наина, не отрывая головы, угукает. Тамара, давно приметив в руках её карандаш, старается не дышать. Пчёлкин убирает тяжёлый белый пакет в холодильник у дивана и подходит к Филу. Он сжимает его голое плечо и прижимается лбом к его лбу. — Здравствуй, брат, — шепчет Пчёлкин, глядя Филу в глаза. Фил долго приветствует его единственным доступным ему способом — моргает. Пчёлкин поджимает губы в подобии улыбки, снова сжимает ему плечо и отходит к Тамаре. — Здравствуй, Томочка. Тамара принимает поцелуй в щёку и объятье. Пчёлкин отходит к Наине, облокачиваясь на спинку дивана и вставая у неё над душой. — Привет, — говорит он, оглядывая Наину с ног до головы. Глаза тяжёлые, мутные, в бурой пене. — Привет, — отвечает Наина, откидывая голову. — Я тебя с обеда жду. Меня Борис Моисеевич ещё утром выписал. — Я знаю, — Пчёлкину уже звонили, — но ты же не поедешь в этом. Что тут у тебя такое? Пчёлкин едва касается её ладони с зажатым карандашом, отведя её в сторону, чтобы лучше видеть рисованную Тамару. — Одно лицо, — Пчёлкин смотрит на обеих Тамар попеременно и улыбается. Раз Наина взялась за карандаш, значит, шансы есть. — Томке показывала? — Мне не нравится, — Наина упрямо дёргает головой. — Давай у Томки спросим, — Пчёлкин забирает у Наины блокнот и несёт его Тамаре на суд. — Наина, — тянет Тамара, и по глазам Наина видит — ей нравится. Тамара поднимает на неё восхищённые глаза. — Меня ещё никто и никогда не рисовал. Подаришь? — Дарю, — соглашается Наина, повелительно взмахнув рукой. Тамара собирается лист блокнотный оторвать, но Пчёлкин её останавливает. — Э-э, нет, — он качает головой. — Все художники работы свои подписывают. Так положено. Давай, Айвазовская. Надо оставить подпись. — Витя, — Наина устало протестует. — Нет, правда, — поддерживает Тамара. — Подпиши. Наина поднимается, шумно втягивая больничный воздух. Она плетётся к Тамаре, аккуратно двигает Пчёлкина бедром и встаёт у неё за плечом. — Давай вместе, — предлагает Наина, протянув Тамаре карандаш. — Ты тоже участвовала. Тамара берёт карандаш в пальцы, Наина обхватывает её сжатую ладонь своей и выводит в углу листа размашистую букву «М». — Спасибо, — говорит Тамара и поднимается на ноги. — Можно, я тебя обниму? Наина соглашается, принимая Тамару в свои руки. — Когда решишь все свои проблемы, можешь заходить в любое время, — разрешает Тамара ей в бесконечно вьющиеся волосы. — Телефон мой записала? — Записала, — кивает Наина. — Насчёт реабилитолога для Валеры я помню. Жди звонка. — Мы уже всех нашли, — говорит Пчёлкин. — Больше всегда лучше, чем меньше, — отзывается Наина, подходя к Филу. — Не всегда, Айвазовская, — Пчёлкин возражает. Наина машет рукой и кладёт ладонь Филу на голову. — Знаешь, что было написано на кольце у мудрого царя Соломона? — Фил смотрит Наине в глаза и не моргает. Наина запоздало соображает, что таков его отрицательный ответ. — Всё проходит. И это тоже пройдёт. Фил, долго её слова осмысливая, туго моргает. Наина ему улыбается, гладит по голове и замирает на пороге, обернувшись. — Иди, переодевайся, — говорит Пчёлкин. — Вещи я тебе привёз. Щас поедем. Наина машет Тамаре напоследок и растворяется за белой дверью речным туманом. В своей палате Наина берёт на руки охапку серебристой акации. Пчёлкин упорно дарил ей именно мимозу, отрекаясь от роз, лилий и гвоздик. Он бы принёс Наине целый куст сирени, если бы зимой она хоть где-нибудь цвела. Наина проводит ревизию клина пакетов из ГУМа, скинув с себя плюшевый халат, с размерами которого Пчёлкин удачливо угадал. Она долго натягивает плотные, тугие от новизны колготки, гадая, как строить свою жизнь дальше. В Москве оставаться не хотелось из-за вечного страха, к которому Наина так и не смогла привыкнуть. Уезжать хотелось ещё меньше, пока стоит зима, лежит снег, пахнет морозом и холодом, пока все стучат друг о друга ёлочными игрушками, колким инеем, наледью. Наина, валяясь в постели зашитая, перетянутая бандажом, всё думала, как же быть, но редко до чего-то додумывалась. Сон приходил за ней стремительно и быстро, только бы уберечь. Усталость не проходила, не прекращалась, только выла, спрятавшись под костями, то и дело всё-таки в них вонзаясь зубами. Быть может, Наине стоило прийти к матери, положить голову ей на колени и всё рассказать? Или связаться с Николаем и попросить о помощи? Или улететь на синее побережье, что ждёт её так долго, всё сильнее с каждым днём? Или променять синеву океана на бесконечные мерзлоту и снег? Наина не знает. У Наины в голове гремят выстрелы. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Раз, два. Пчёлкин, войдя в палату, застаёт Наину кружащейся по центру с заведёнными за спину руками. — Не влезла? — спрашивает он, хотя знает, что подобрал всё точно ей по размеру, по тем цифрам, что Наина ему назвала. К тому же, Наина почти две недели провела на особой послеоперационной диете, которая вместе с бесконечной нервотрёпкой всё пыталась извести в ней любимый женский типаж Кустодиева. Круги под глазами неизбежно залегли, а сама Наина как-то осунулась. Не критично, но себе не свойственно. — Влезла, — Наина сдувает со лба распадающуюся чёлку. — Из-за бандажа застряла, наверное. Помоги, пожалуйста. Наина подходит к Пчёлкину вплотную и поворачивается спиной. Пчёлкин глубоко вдыхает. Наина больше не пахнет, как прежде. Ни духов, ни растворителя, ни запаха тела. Только запах лекарств, обречённости, пустоты. Пчёлкин глубже заправляет чёрную водолазку в такую же чёрную юбку, проверяет, где заело молнию, и ловко жужжит замком. — Зачем отрезала? — спрашивает он, не удержавшись. Пальцы его пропускают через себя вьюнки Наининых волос, задевая не прикрытую горловиной шею. Наина вздрагивает. — Сглупила, — она поднимает глаза, продолжая стоять к Пчёлкину спиной. — Меня тогда так тошнило от того, что я ничего не могу сделать с происходящим, что решила что-то сделать с собой. Теперь жалею. Даже кос не заплести. Наина всегда ненавидела это дело. Теперь, когда всякая возможность исчезла, она начала тосковать. — Так тоже ничего, — признаётся Пчёлкин, заправляя ей за ухо прядь. Мочка уха вместо невзрачного золота украшена пластырем после неудачной попытки ограбления. — И на том спасибо, — Наина Пчёлкину призрачно улыбается и отходит. Пчёлкин видит её обломки, но не может Наину собрать. В нём самом что-то безнадёжно, безвозвратно сломалось там, в собственноручно выкопанной могиле, под чёрными дулами автоматов, когда невозможно было сосчитать выстрелы. Но Пчёлкин никуда не свернул. Пчёлкин продолжал двигаться по прежним рельсам, пусть и не полным составом. — Платка никакого не привёз? — Наина ныряет в хрустящие пакеты, перебирая ворох новых вещей, взятых на всякий случай, чтобы у неё был выбор. — А то шаль моя наверняка испортилась, отстирывать бесполезно. Это что? Наина вытягивает коробочку, аккуратную и чёрную, как её тело. — Тебе, — кивает Пчёлкин, — для поднятия настроения. Я-то коньяка для этого махнул. Наина видит внутри драгоценную голубую каплю на тонком золоте. — Это море? — спрашивает она, поглаживая гладкий покатый камень. — Аквамарин, — Пчёлкин подходит ближе, убирая руки в карманы. — Где-то читал, что моряки раньше носили его как талисман. — У меня никогда не получалось море, — признаётся Наина. Когда-то давно они с матерью поехали в Крым на остаток лета. Весь отдых Наина провела на побережье белой вороной, рисуя, а не загорая. Море не вышло передать ни разу. Оно было слишком живым для Наининых неопытных рук. — Это я тебя зря Айвазовской, что ли, зову? — Пчёлкин вскидывает брови. Наина, усмехнувшись, кивает. — Наденешь? Пчёлкин кивком указывает на кулон. Наина выуживает его из коробочки и молча протягивает ему. Пчёлкин, задевая её пальцы, обвивает Наине шею тонким золотом и щёлкает надёжной застёжкой. — Спасибо, — говорит Наина, накрывая ладонью камень на груди. — Не только за кулон, но за всё. За клинику, за хорошего хирурга, за заботу. Наина едва не кладёт свою чугунную голову Пчёлкину на грудь. Пчёлкин неотрывно смотрит в её омытые морем глаза и едва держится. А если в этот раз шагнёт он? Но Наина Царевной-лебедью ускользает, и Пчёлкин остаётся ни с чем. Он закусывает нижнюю губу и откидывает назад голову, пока Наина раскрывает длинную коробку с новыми сапогами. Старые, все в крови, давно оказались выброшенными. — Куда мы поедем? — спрашивает Наина, садясь на застеленную кровать. — Кос отвезёт тебя на дачу к друзьям его отца, мы там Саню в восемьдесят девятом прятали, — отвечает Пчёлкин, вставая напротив, — а я поеду решать твой вопрос. Наина замирает. Сапог выскальзывает из её рук с грохотом. — Витя, — тянет Наина, поднимая глаза. Тело её становится стальным, напряжённым. — Как ты собираешься решать мой вопрос? — Как решал все вопросы до этого, — Пчёлкин велосипед придумывать не собирается. — Как решаются все вопросы в таких делах. — Нет, — говорит Наина. — Я решу этот вопрос сама. — Ты уже пыталась, — Пчёлкин красноречиво кивает ей на живот. Наина усмехается. Пчёлкин впервые видит в ней то, чего никогда не замечал: цепкость, ловкость, гибкость, стойкость. Дикая кошка, загнанная стаей гиен, но по-прежнему свободная, как бы тесно ни было зубастое кольцо вокруг неё. Всегда ли в ней это было или же ей пришлось такой стать? Пчёлкин думает, как похожи они с Ольгой. Та поначалу казалась ему воздушной и мягкой, лёгкий бриз, а годы спустя Ольга ощерила зубастую пасть и выгрызла Пчёлкину жизнь из мужниных рук. — Вы все меня недооцениваете, — роняет Наина, закидывая ногу на ногу. Стопы мёрзнут в одних колготках, но она терпит. — Всем вам кажется, я мало на что способна. Уж точно не постоять за себя или за тех, о ком беспокоюсь. Тебе сложнее вдвойне, потому что ты думаешь, что знаешь меня. Ты видел моё детство, знаешь моих родителей, вытирал мои слёзы. Тебе кажется, меня воспитывали интеллигентной, вежливой, мягкой девочкой. Но ты задумывался когда-нибудь, каково быть генеральской дочкой? Отец учил меня тому, чему обычно не учат дочерей. Так вот, Витя. Я бы никогда не полезла в такие дела без страховки. Была ли я наивна? Была. Разбились ли мои мечты? Разбились. Но я каждый день стелила себе солому. Год назад я запустила долгий процесс — решила снести Гольяновским и Измайловским голову. Я начала с верхов, потому что низы всегда заменяемы. Теперь вся их крыша, в каких бы структурах ни была, мучается от служебных проверок, заведённых дел, бесконечных допросов, судебных процессов, конфискаций. Да, это долго, но это действенно. — Наина, — произносит Пчёлкин, чувствуя в горле желчь. Он седлает стул и сжимает высокую спинку. Наину против воли отбрасывает в осень девяносто первого, когда её собственное имя билось ей то в ключицу, то в шею, то в плечо. Наина облизывает губы. — Тебя порезали у твоего же дома. Твоего охранника грохнули вместе с твоими басмачами. Какой, к чёртовой матери, долгий процесс? Тебя успеют достать ещё раз сорок, пока всё это даст результат. — Не обесценивай мою работу, — предупреждает Наина. — Ты не обижайся, — просит Пчёлкин так, словно точно собирается Наину обидеть, — но меня эта твоя работа мало волнует. Я найду тех, кто был у твоего подъезда, и тех, кто всё это устроил. — И убьёшь их всех? — спрашивает Наина, заранее зная ответ. Пчёлкин молча разводит руками. — Я не хочу крови, Витя. Только не из-за меня. — Это не из-за тебя, — Пчёлкин жмёт плечами. — Это для тебя, ради тебя — выбирай, что нравится. — Мне не нравится ничего из этого, — отрезает Наина. — Ты вообще не должен решать мой вопрос. Я тебя не просила. — Ты пришла ко мне в крови, — возражает Пчёлкин. — Мне хватило. Наина ищет, куда бы прислониться, но не находит. Только раскрещивает ноги, больше не в силах защищаться. — Зачем ты вообще возьмёшься за это? — устало спрашивает она. — Ты что-то пообещал моему отцу? Так отца больше нет, обещания больше недействительны. Мёртвые за долгами не приходят. Не такие мёртвые, как папа. — Пообещал, но не это, — Пчёлкин указательным пальцем вверх описывает круг. — Хоронить тебя не хочу, вот и весь сказ. Давай так: я разбираюсь с теми, кто порезал тебя, и с теми, кто это заказал. Остальных оставим системе, которой ты так доверяешь. Наина прячет лицо в ладонях. Они снова будут красными, даже если киноварью измажется Пчёлкин, а не она. — Для меня это сделка с совестью, понимаешь? — гудит Наина в переплетенье линий на коже. Пчёлкин подходит к ней ближе, садится на корточки и руки её от лица отнимает. — Это невыгодная сделка, — уговаривает он, мягко глядя Наине в глаза. — Ты проверял? — спрашивает Наина, чувствуя его горячие пальцы на своих чёрных запястьях. Пчёлкин в ответ поджимает растянутые губы и ведёт головой. Наина выдыхает судорогой, тихо, обречённо. Простил бы отец, если бы узнал? Простит ли мама, если узнает? Простит ли Бог, зная уже обо всём? А она? Простит ли она сама? У Наины без её ведома из глаза выпадает слеза. Солёная, как капля на её груди. — Завязывай, Айвазовская, — просит Пчёлкин, поглаживанием по щеке слезу утирая. — Не могу больше видеть твои слёзы. Наина делает вдох. — Поможешь с сапогами? — спрашивает она вместо ответа. — У меня с новыми замками сегодня не ладится. Наина Золушкой примеряет новые сапоги на замёрзшие ступни, пока Пчёлкин ловко справляется с молнией. Пчёлкин возвращается в то душное майское утро, в котором костяшками всё задевал горячие Нанинины щиколотки, оплетая их змеями ремешков. Оба они выпрямляются, Наина перекатывается с пятки на носок, слушая скрип кожи. Каблука нет, чтобы избежать лишней нагрузки. Пчёлкин смотрит на неё, снова совсем чёрную, снова почти похоронную. Сердце громким, гулким стуком напоминает о том, что было тогда, когда абсолютно чёрное Наинино тело оказалось рядом. Наина поднимает голову, и ловит глаза Пчёлкина в свои. Он всё ещё медовый, пусть больше не такой текучий и прозрачный. Пчёлкин теперь плотный, до страшного вязкий и тугой. Наина думает, терять больше нечего, и снова делает шаг. Она касается Пчёлкина губами, ладонь опустив ему на чёрную от рубашки грудь. Наина целует его, аккуратно, отщипывая эти сахарные комки одними губами, а затем отстраняется. У Пчёлкина в голове бесконечно щёлкает, глаза становятся мутными, а в груди просыпается многолетняя жажда, которую он так упорно пытался усыпить. Пчёлкин обхватывает лицо Наины своими ладонями, слыша только гул своего сердца, и целует Наину сам, всё пытаясь сдержать свою настойчивость. Наина обхватывает его золотые запястья похолодевшими пальцами и отвечает, долго, сосредоточенно, разбираясь в послевкусии. Сладость на языке растекается, облекает зубы и нёбо, течёт в горло, но вместо желудка попадает в сердце и оседает там. Увлечённые друг другом, поглощённые и растаявшие, Наина и Пчёлкин пропускают деликатный стук в дверь. — Извините, ошибся, — Космос бросает дежурную вежливость, уже шагая обратно, но останавливается, сообразив подобную невозможность. — А, не-е-ет, не ошибся. Ты гляди, а, дорвался всё-таки. Космос вырастает в палате Наины с огромными белыми розами в руках и растягивается в уличающей улыбке. Пчёлкин от Наины нехотя отрывается, выдыхая раздражённое, дружеское, обыденное «идиот, твою мать». — Здравствуй, Космос, — оборачивается Наина, облизывая улыбающиеся, красные, бьющиеся пульсом губы. — Привет пчеловодам и пасечникам, — с усмешкой отзывается Космос. — Решила сменить сферу деятельности? А, знаешь, правильно! Давно пора. Там конкурентов гораздо меньше, чем в декадентстве. — Цветы зачем припёр? — спрашивает Пчёлкин у Наины из-за плеча. Он держит её плавкие пальцы в своих, упрямо и собственнически не желая их выпускать. — Так на выписку положено, — оправдывается Космос, тоже почти чёрный. — Фила когда выпишут, мы им с Томкой вообще КамАЗ пригоним. Космос оглядывает палатные хоромы Наины, пока Пчёлкин подаёт Наине шубу. Старую, её, благополучно, едва ли не чудом, без единой капли крови. — А ты, Пчёла, жук, — произносит Космос, ткнув пальцем в рассыпанную по столу у дивана мимозу. — Замолкни, Кос, — просит Пчёлкин, глядя на Наину. Она вынимает из кармана пистолет, достаёт магазин, считает патроны, и всё возвращает в карман, выуживая связку ключей. Пальцы во втором кармане гладят шершавое, тиснёное удостоверение. — Вот этот от нижнего, а этот — от верхнего, — объясняет Наина, поочерёдно складывая ключи Пчёлкину в протянутую ладонь. — Половина украшений в спальне в шкатулках, остальная — в сейфе вместе с деньгами. Сейф за «Сиренью», код — 1890. Вещи можешь не забирать — ты мне и так пол-ГУМа скупил. Только посмотри в мастерской портрет Валеры, я Тамаре обещала. Документы в секретере в зале в чёрной папке. И, наверное, этюдник захвати, иначе я не вылезу. Ну и хватит. Только один не ходи, ладно? — Угомонись, — Пчёлкин забирает ключи и мажет Наине губами висок. — Кос, — он подходит к Пчёлкину и протягивает короткий листок, — здесь всё, что прописал Моисеич для полного восстановления. Заверните в аптеку. Пчёлкин стоял в вырытой могиле вместе с Космосом. Это Космос держал его за оборванный синий рукав рубашки. Это к Космосу Пчёлкин прижимался в животном страхе смерти, когда автоматные очереди рубили тонкие ветки вокруг них. Это Космосу Пчёлкин может доверить Наину, не боясь за её сохранность. — Ладно, — соглашается Космос, принимая список. Пчёлкин вынимает из нагрудного кармана бумажник и раскрывает его. — Э-э, — Космос его останавливает, — убери, да, Савва Мамонтов. — Кто? — Пчёлкин вскидывает брови. Наина, собрав всю мимозу со стола, смотрит на серое пятно в сетчатом кармане его бумажника. — Русский меценат, поддерживавший артистов и художников, — отвечает она, не успевая разглядеть пятно получше. Пчёлкин бумажник убирает. — «Девочку с персиками» видел? — спрашивает у друга Космос. — Ну, — Пчёлкин кивает. — Гну. Это дочка его была, Вера Мамонтова. — Кружок по интересам, куда деваться, — цыкает Пчёлкин, собирая пакеты и вручая их снова Космосу. — Ты цветы брать будешь, нет? — Космос оборачивается к Наине. — С шипами? — осторожничает Наина. — Обижаешь, — Космос разводит руками. — Спасибо, — Наина мешает розы с мимозой, и ей не хватает рук. — Отзвонись, как закончите, — просит Пчёлкин, сменяя халат на пальто. — Иди уже, командир. Шмидт внизу ждёт, — Космос машет освободившейся рукой, — и ты выходи давай, Алла Пугачёва. Нам ещё до дачи ехать не ближний свет. Наина выходит из палаты первой. Пчёлкин за её спиной предупредительно трясёт перед Космосом пудовым кулаком. Космос вонзает указательный палец в подушечку большого, жестом обещая ему, что всё будет, как надо.