Мальчик

Наина тяжело протискивается в едва открывающуюся от навалившего снега калитку и снова протаптывает себе дорожку к двери, глядящей на лес. Дача Царёвых Наине казалась поистине царской. Огромная и полупустая, она наводила на мысли о старых заброшенных усадьбах и особняках, где по коридорам когда-то сновали слуги, а в залах давались балы и велись приёмы. Добравшись до крыльца, Наина замирает под крышей, подсчитывая в голове дни, когда уже можно будет развить бурную деятельность. В кладовке у задней двери она давно приметила лопату, а снега было так много, что Наина уже готова была раскидать его сама, лишь бы заняться хоть какой-то физической активностью вместо положенного бокса. Наина, потопав валенками, привезёнными человеком Пчёлкина в её первое утро здесь, потерев их друг об друга, чтобы счистить снег, наконец дёргает дверь на себя и входит в быстро остывающее нутро дачи. Первым делом Наина улавливает запах, а уже потом звук. В доме пахнет чем-то горячим и съестным, из гостиной, что одновременно служила ещё и столовой, доносится музыка, а из кухни — шорохи. Наина делает глубокий вдох, чтобы сосредоточиться. Она осторожно снимает этюдник с плеча и прислоняет его к стене, затем вылезает из валенок, чтобы не поскользнуться на паркете. С той же целью Наина снимает две пары носков и остаётся босой. Холод впивается в голые ступни мгновенно, будто только этого и ждал. Наина остаётся в шубе на случай, если придётся снова ловить телом пули или ножи. Рука быстро ныряет в карман. Наина тихо передёргивает затвор, взводит курок и бесшумно двигается вглубь дома. Каждая комната на её пути остаётся пустой. Наина минует гостиную и прижимается к стене, определив кухню источником шорохов. Она появляется на пороге с твёрдой вскинутой рукой и гулко бьющимся сердцем. — Понял, — отзывается Пчёлкин, разглядев её силуэт в отражении окна, — в доме больше не курю. Он затягивается в последний раз и выкидывает окурок в открытую форточку. Жёлтый свет с потолка льётся ему на медовый затылок, и Пчёлкин оборачивается. Чёрное дуло пистолета смотрит ему в грудь вместе с напуганными Наиниными глазами. — Дурак, — Наина позволяет себе облегчённый, беззлобный выдох, и возвращает взведённый курок на прежнее место, пока сердце по рёбрам бьётся, вырванное из чужих звериных лап. — Кто будет тебя кормить супом перед тем, как грохнуть? — спрашивает Пчёлкин, разводя руками. В кастрюле на плите и правда что-то бурлит. — Знаешь, я всякого повидала, — отзывается Наина, кладёт пистолет на шкафчик и уходит в близкую прихожую, чтобы повесить шубу и размотать километровый шарф на шее. — Почему босая? — Пчёлкин из кухни выходит в гостиную, роется в одном из пакетов и приносит Наине шерстяные носки. — Паркет скользкий, — отзывается Наина, поджимая застывшие пальцы на студёном полу. Она быстро суёт холодные ноги в колючую шерсть и шевелит пальцами, разгоняя кровь. — Шишки, что ли, собирала? — Пчёлкин из её волос выпутывает спаянные смолой сосновые иголки, отвалившиеся от ветки. — Рисовала, — Наина встряхивает волосами. Пчёлкин улавливает цветочный запах шампуня и запах растворителя, что давно знакомой щекоткой застывает в носу и в горле. У Пчёлкина нутро теплеет от груди до желудка, пустого с утра. — Привет, Айвазовская, — Пчёлкин улыбается, появившись здесь впервые за прошедшую неделю. Ворох бумаг, дел по бизнесу и Наинин собственный вопрос сжирали всё его время, да так, что пожить он толком не успевал. Этюдник тогда Пчёлкин передал через своего человека, которого уполномочил привозить Наине продукты и всё, что она попросит, а деньги с украшениями оставил у себя до востребования. — Здравствуй, Витя, — Наина улыбается в ответ и ныряет в густо пахнущую кухню, свободная от всех дел и занятая лишь тяжкими думами. Пчёлкин смотрит ей вслед и ловит себя на мысли: они поменялись местами. Столько зим и лун назад Наина зажималась, когда он был ближе, чем на десяток шагов. Теперь Пчёлкин, любивший женщин, знавший, как с ними быть, и умевший произвести на них впечатление осторожничает, ходит кругами, держит дистанцию даже после всего, что с Наиной сделал. Даже после всего, что сделала с ним она. Наина, под что-то кассетное и старое, ненавязчиво доносящееся из гостиной, помешивает кипящий в кастрюле борщ. — Вить, он жирный, — сообщает она, разглядывая круги, что в детстве любила соединять ребром ложки. — Мне нельзя. — Можно, — Пчёлкин прислоняется к белому потрескавшемуся подоконнику. — Моисеич сегодня разрешил тебе слезать с диеты. В холодильник загляни. Наина, стянув из плетёной хлебницы кусок чёрного хлеба, открывает короткую белую дверцу. Там, в самом центре серединной полки на почётном месте стоит совсем свежий «Наполеон», а полки вокруг загружены под завязку готовыми ресторанными яствами. — Ты ограбил ресторан? — спрашивает Наина, выуживая баночку с чёрным бисером икры. Она открывает её, щедро черпает ложкой из ящика рядом и мажет на хлеб. — В прошлый раз в казино ты всё это уплетала за милую душу, — напоминает Пчёлкин. — Уплетала, врать не буду, — Наина согласно кивает, когда икра на зубах с хрустом лопается. — И бандаж долой? Пчёлкин согласно кивает. Глаза Наины счастливо загораются. Она измазывает икрой остаток хлеба, убирает банку в холодильник, а ложку в раковину, и идёт запирать заднюю дверь. Наина кладёт носки на батарею, потом поднимается наверх, освобождая тело от ставшего ненавистным бандажа, с наслаждением растирая зудящую кожу. Пальцы задевают длинный, ещё не выцветший красноватый шрам. Наина касается его, меняясь в лице. Теперь она не сможет забыть всё, что с ней было, как бы сильно не старалась. Прошлое с ней теперь навсегда. Наина прячет шрам под пушистым свитером, меняет тёплые штаны с начёсом на просторные спортивные, и спускается вниз, давно переставшая стесняться себя в любых проявлениях. Пчёлкин накрывает на стол в гостиной, перекинув полотенце через плечо. Наина в свои шестнадцать от такого зрелища сошла бы с ума. — Будем обедать как в лучших домах Парижу? — спрашивает Наина, закалывая передние пряди волос и забираясь с ногами на диван. Пчёлкин, себе не свойственно, от неё плавится. Румяная с мороза, оголодавшая после леса, отправившаяся от длинного ножа, Наина с удовольствием притягивает к себе полную тарелку рубинового борща с кружками жира в золотистом ободке, кладёт туда лоснящуюся сметану и тянется за новым куском хлеба. Мир за окном от снега белый, ещё не торопящийся в темноту, а в дачной гостиной тепло, уютно и наполнено. Старый магнитофон исправно крутит кассету, что Пчёлкин нашёл в закромах, пока Наину ждал, возвращая их обоих едва ли не на десяток лет назад. Туда, где было хорошо и беззаботно. Туда, где ещё не было крови. — Я не знала, что ты такой хозяйственный, — говорит Наина, отламывая хлеб. — Сам варил? — Ещё не хватало, — отзывается Пчёлкин напротив, прожевав разварившуюся свинину. — Мама передала. У твоей, наверное, научилась. У меня теперь весь холодильник в этих банках. Носки, кстати, тоже от неё. — Передай ей моё большое и сердечное спасибо, — искренне благодарит Наина, суёт ложку в рот и тут же становится серьёзной. Она сосредоточенно жуёт и поднимает на Пчёлкина глаза. — А моя как? — Можешь позвонить ей, пока я здесь, — предлагает Пчёлкин, оглядываясь в поисках трубки. Наина качает головой. — Мама совсем не умеет врать, — отзывается она. — Если вдруг что, она не сможет ничего скрыть. — Угомонись, — Пчёлкин поднимается и теряется в прихожей. Вернувшись, он протягивает ей телефон. — Тёть Ира под присмотром, никто к ней не заявится. Звони. Наина, промокнув салфеткой красный рот, выходит на застеклённую веранду и набирает номер матери. Она подарила ей телефон, как только обзавелась своим, чтобы всегда держать руку на пульсе. Наина от материнского голоса с облегчением выдыхает. Ирина Станиславовна, укатив в санаторий посреди учебного года, вызвала директорский гнев вместе с завистью коллег, но Пчёлкин всё устроил хорошо и чисто, так, что не подкопаешься. Лишних вопросов мать Наины не задавала: долгая жизнь с мужем при погонах научила её не только этому. Пчёлкину Ирина Станиславовна доверяла, в его намерениях не сомневалась, а потому если и беспокоилась, то не до страшных болей в сердце. — Спасибо, — говорит Наина, возвращая Пчёлкину трубку. Её телефон забрал Космос ещё неделю назад. — Судя по голосу, ей там и правда хорошо. — Моим тоже нравится, — отзывается Пчёлкин, оборачиваясь и принимая телефон. — Да и Саня часто тёть Таню туда возил. — Я видела, Саша подался в депутаты, — Наина возвращается на остывший диван к такому же борщу и, соединив пару жирных кружков, отправляет полную ложку в рот. — Ага, — Пчёлкин отодвигает от себя опустевшую тарелку, откидываясь на спинку скрипящего стула. В разрезе рубашки по-прежнему блестит толстое золото. — На выборы пойдёшь? — Нет, — Наина качает головой, жуя. — Разве что проголосовать против всех. — Бунт на корабле? — Пчёлкин вскидывает брови. — Ты уж прости, но я слабо верю в благие побуждения Саши. Он ведь не ради искупления собирается в это кресло сесть, я права? Пчёлкин долго смотрит на Наину и молчит, а потом цыкает и головой дёргает. — Да там история долгая, — он машет рукой. — Ты торопишься? — Наине явно интересна причина, и отступать она не собирается. Пчёлкин вздыхает. Возвращаться обратно не хочется даже в мыслях. — Ещё одного кандидата видела? Каверин. — Тот, что воевал, а теперь строит? Тот самый? Пчёлкин щурится. — У отца подслушала? — Он как-то дома обсуждал его с кем-то по телефону. А в начале сентября вечером папа забирал меня с лекции, когда ему позвонили и подтвердили встречу. Я, конечно же, осталась в машине, поэтому пришлось читать по губам. Как мне позже удалось понять, это Каверин Сашу как-то подставил, да? — Подставил, — подтверждает Пчёлкин. — Нам потом ещё с ним работать пришлось. Мы тогда так на бабки попали. Думали, его в Чечне угрохали, а он выжил. Ну Белый и закусился. — Я бы на его месте глядела в оба, — произносит Наина. — Такие люди, как Каверин, легко не отступают. — Ты его пробивала? — Нет. Просто профессиональное чутьё. Мой род деятельности обязывает меня уметь читать людей. А у Каверина на лбу написано, что он… — Гандон, — кивает Пчёлкин. Наина укоризненно склоняет голову. Пчёлкин идёт в отказ. — Смягчать не буду. — Ну, в общем-то, то и написано, — Наина отступает, расправляясь с борщом до последней капли. — Таких за спиной оставлять нельзя. — Разберёмся, — отмахивает Пчёлкин. — Каверин не твоя забота. — А как обстоят дела с моими заботами? — Наина страшится услышать ответ. Она бы так и сидела здесь, вдали от всех, в тишине и покое, ничего не зная и ни о чём не заботясь, но не выйдет. Рано или поздно с колен подниматься придётся, как бы сильно к себе ни тянула земля, как бы сладко ни пела в груди боль. — В конторе что сказала? — спрашивает Пчёлкин в свою очередь. — Позвонила начальнику, он мне отпуск задним числом подписал, — говорит Наина, промокнув рот. Она мажет чёрную икру на такой же хлеб и не торопится откусить. — Я в отпуске уже года три не была, да и отгулов поднакопилось. Должно хватить. — Раз Моисеич всё разрешил, улетишь за бугор, пока тут не устаканится, — Пчёлкин уже давно всё решил. — За тёть Ирой я присмотрю. Куда хочешь? — Похоже, моё синее побережье дождётся меня не скоро, — вздыхает Наина, откусывая намазанный хлеб. Она задумчиво жуёт, готовясь к игре в прятки, выбирая лучшее место, так, чтобы точно никто не нашёл ни по шорохам, ни по шумному дыханию, ни по гулко бьющемуся в горле сердцу. — Тогда во Францию, в колыбель символизма. — А язык? — Пчёлкин переживает искренне, едва ли не чисто. — Приноровлюсь, — Наина храбрится. Французскому когда-то пыталась научить её мать, но Наина сломалась на числительных. — Ладно, полетишь в свою колыбель, — Пчёлкин соглашается, в способностях Наины не сомневаясь ни на грамм. — Я дам знать, когда сможешь вернуться. Наина дожёвывает бутерброд с икрой и замолкает, глядя на картину неизвестного художника у Пчёлкина за спиной. Пока она будет хрустеть круассанами да ходить по музеям, в Москве разольются багровые реки. И не просто так, а точно из-за неё. Будет ли Наина тогда так счастлива оказаться там, где давно мечтала? — Я знаю, о чём ты думаешь, — Пчёлкин проницательно смотрит на её омрачившееся лицо. — Не надо, Айвазовская. Это закон того мира, в котором мы живём. — Мы? — уточняет Наина, не то брезгливо, не то зло, не то совершенно искренне не понимая. Пчёлкин щурится, медленно качая головой. — Ты живёшь в этом мире, как и я, — говорит он, — даже если пытаешься быть здесь наполовину. В этом мире есть лишь два закона: закон крови и закон денег. Бесполезно тащить сюда правила из другого мира, как это пытаешься сделать ты, — Пчёлкин цыкает, — не сработает. Да и вообще в этом мире живут не совсем люди, понимаешь? По большому счёту. — Кто ты тогда, если не совсем человек? — спрашивает Наина, Пчёлкина пытая. Эти вечные вопросы определения себя и другого ей не давали покоя. Наине было очень важно знать суть свою и того, кто рядом с ней оказывается так часто. Того, кто рядом с ней оказывается до сих пор. — Не знаю, — Пчёлкин жмёт плечами. Он такими вещами никогда не занимался — была опасность провалиться в зияющую дыру и больше из неё не вылезти. — Зверь, наверное. Ради зелёной бумажки горло перегрызу. — Зверь зверю рознь, — Наина держит последнюю фразу на кончике языка и в середину перекатывать не торопится. Только выуживает аквамариновую каплю из выреза свитера и подносит её ко рту, сжав в кулаке. — А человек человеку волк, — отзывается Пчёлкин, распаляясь внутренне — он любил, когда подаркам его отводилось почётное место, едва ли не алтарь. — Дальше что? Чью жизнь ты выберешь, Наина? Свою или чужую? Наина молчит, смотрит в белую гладь окна и теребит кулон. Наина не знает, почему её жизнь равна чужой смерти. Наверное потому, что так решил Пчёлкин. Для него это верная формула, решённое уравнение, доказанная гипотеза. Пчёлкин сводил счета, ведь он финансист. Пчёлкин сводил счёты, ведь так было заведено. А Наина, по давно заведённым незнамо кем правилам, смирялась. В конце концов, такой сценарий неизбежен. Решётки пока не прочны, зазоры в них огромные и широкие, а Наине, всё-таки, ещё хочется пожить. — Ладно, Айвазовская, — Пчёлкин смазывает всё одним махом, — не думай об этом. Мы всё равно уже обо всём договорились. Я заднюю не дам, а ты как хочешь. Наина хочет, чтобы стало легче. Наина знает, что для желания этого выбрала неверный путь. — Тебе здесь как вообще, не скучно? — Пчёлкин обводит глазами гостиную, в которой одним летом случилось так много. — Может, привезти чего? Книги там какие-нибудь, красок ещё. Ящик, может? — Привези мне цветочек аленький, — просит Наина, откинув голову на диванную спинку. Капля аквамарина всё нагревается в кулаке. — Привезу, — кивает Пчёлкин без промедления. Он готов ей привезти хоть Не Знаю Что, только бы избавить её от чугунных мыслей и мучений совести. — Правда? — Наина вскидывает брови в удивлении. — Кривда. — Витя, — Наина, от борща и заботы размякшая, смотрит на Пчёлкина с наклоном головы. Пчёлкин голову вскидывает, знаком спрашивая, чего ей угодно. — Когда Космос заходил в палату, он сказал «добрался, всё-таки». Что он имел в виду? Пчёлкин глядит Наине в глаза. Море в них давно знакомое, сегодня спокойное и тихое, тёмное только по кромке. Пчёлкин чувствует — они дошли до черты, до разделительной полосы, до края. Пчёлкин понимает — пора определяться. Он либо хочет, но не может, либо же наоборот. Либо и вовсе выбирает вариант третий, без отрицания. — Щас скажу, посиди, — Пчёлкин поднимается со скрипучего стула и выходит из гостиной. Наина слышит шорох в прихожей и двойной хлопок входных дверей. Она жмёт плечами, отвечая сама себе, и принимается убирать со стола, коротая и без того мимолётное ожидание. Пчёлкин возвращается в дом, успевший продрогнуть, пока бегал к машине, разувается без рук и направляется в гостиную, пока Наина не меняет ему маршрут одним только окликом. Пчёлкин заворачивает в кухню с полотном наперевес. Наина вытирает мокрые руки и откладывает полотенце. С повёрнутого холста на неё смотрит Пчёлкин, совсем юный, недоспевший, обманчиво румяный. Пчёлкин прислоняет свой портрет к стене рядом со шкафчиками и обличающе указывает на него. — Ты обещала его моим родителям, — говорит он, — а потом сказала, что его забрали в какой-то там фонд. Наина отходит к окну, придирчиво оглядывая дело рук своих. Поталь, которую она тогда достала едва ли не самопожертвованием, тонкими прожилками змеилась за Пчёлкиным, разбавляя красноту и синь. Кое-где пробивалась зелень, и даже белый цвет, но будущее Пчёлкина Наина видела именно таким — синим и красным, с жилою золотого. — Мама в тебе души не чаяла, — продолжает Пчёлкин, неумолимо надвигаясь, — а ты соврала ей. Не стыдно, а? Наина с портретного Пчёлкина смотрит на Пчёлкина живого и улыбается. Так, будто он единственный разгадал её давнюю загадку. Наина качает головой, выставляя вперёд горячую ладонь. Пчёлкин, глядя, как их ладони соприкасаются, медленно сплетает их пальцы. — Тогда только так ты мог у меня быть. Пчёлкин изнывает от майского солнца, что решило распалиться не в срок. Дерево беседки под ним горячее, воздух пыльный, резко пахнущий маслом и растворителем, забитый трубным дымом завода за спиной, пьяный от цветущих деревьев, сладкий, как вино. Наина, скребя шею кончиком кисти, непримиримо сводит брови, глядя на плотный льняной холст, весь в мазках разной широты, длины и траектории. Тело её всё зудит и чешется — молчаливый бунт перед многочасовой, кропотливой работой, которую Наина не научилась оценивать здраво, без лишнего критиканства. У Пчёлкина затекает тело, ему хочется прижаться лбом к раскинутой по периле руке, но Наина тут же пресечёт это самовольство тяжёлым взглядом из-под холста. Пчёлкин на риск идти не решается. Не с генеральской дочкой и не сейчас, когда она занята любимым делом, плывёт по морю грозным пиратом с самыми чёрными славой и парусами. — Айвазовская, — Пчёлкин пытает удачу непонятно сколько минут спустя. Наины за холстом не видно, только рука мелькает, тянущаяся то за краской, то за разбавителем, то за другой кистью. — У меня щас башка отвалится на твою красную точку смотреть, — Пчёлкин канючит не положено возрасту, глазами проедая масляную мишень на рассыхающемся дереве, что Наина поставила как ориентир. — Не отвалится, — отзывает Наина, третий раз снимая слой с одного и того же места. Сегодня не получается ровным счётом ничего, хорошо выходит только чесать зудящую ключицу под старой отцовской рубашкой, которую не жалко. Ещё лучше получается морщиться, кукситься, досадливо намешивать цвета и злиться на дурацкие волосы Пчёлкина, что никак не желают ложиться на холст. — Перекурить хоть дай, — выпрашивает Пчёлкин, пригвоздив глаза к указанному месту. — Ну хоть пять минут, ну Айвазовская. Наина начала думать о дипломе ещё в январе. Думала долго, упорно, мучительно, листая сотню альбомов с работами художников, примеряясь, планируя, мечтая. В голову как назло не шло совсем ничего, пока в гости не пришли подружки. Статная Нинка тогда так удачно села под солнечной лампой, так красиво лёг на неё свет, а глаза разгорелись от фантазий о будущем, что Наину как молнией ударило. Нинкин портрет пошёл как по маслу, к концу февраля уже готовый сох на приоткрытом стеклённом балконе. К Нинке на холсте прибавилась кроткая белокурая Уля с озорным вздёрнутым носом, которая в перерывах между позированиями писала диплом сама. Последней к девчонкам присоединилась скуластая темпераментная Земфира, которую Наина писала исключительно с гитарой в руках, чтобы лицо её твёрдое оставалось одухотворённым, живым, вдохновлённым. На том с девчонками было покончено. Но этого было мало. Наине хотелось баланса, хотелось их уравновесить, перемежить с чем-то диаметральный и вместе с тем похожим. И Наина пошла к Пчёлкиным. Пчёлкин, собиравшийся на день рождения к Космосу, который обещал друзьям страшное веселье и дикий отрыв, Наину слушал вполуха, невпопад угукал, пытаясь рассчитать, сколько бутылок выпивки нужно купить, чтобы хватило точно всем. Наина замолчала, прекратив объяснения, пожалела, что вообще пришла сюда, выразительно на Пчёлкина глянула и развернулась с явным намерением больше по собственной воле сюда не приходить — разве что пригласят. Пчёлкину не хотелось сидеть статуей, у него совсем не было на это времени. Кровь кипела, и Пчёлкину замирать было нельзя. Вдруг взорвётся? Пчёлкин почувствовал укол совести — синие Наинины глаза были полны надежды. Каких трудов ей стоило обратиться к Пчёлкину знала лишь мать. Пчёлкин повёлся на Наинины глаза. Потом, спустя сотню карандашных линий, столько же росчерков ластика и ещё тысячу мазков Пчёлкин, конечно, пожалеет. Но тогда он мог думать лишь о предстоящем веселье и обнадёженных бликах в Наининых глазах. Наина с тяжёлым вздохом позволительно простирает руку, из-за холста даже не выглянув. Пчёлкин с удовольствием тянется, вырастая, разминает шею и ныряет в карман за сигаретами, пока Наина жжёт глазами его лоб на холсте. — Чего хмурая такая? — спрашивает Пчёлкин, сладко затянувшись. — Молчишь целый день, про художника своего не рассказываешь, про тех, кто как он рисовал, тоже. Случилось чё? Наина с небывалым упорством оттирает жёлтый кадмий с кисти. Случилось то, чего она никак не ждала, чему не была рада и чего ей хотелось бы избежать. В первые дни работы Пчёлкин не мог сидеть молча, пытался завязать разговор, рассказывая свои истории, но Наина велела молчать, сосредоточенно разглядывая его лицо. Молчать Пчёлкин, конечно, мог, но не так долго, как хотелось Наине. Ему было страшно скучно, сидеть вот так просто и пялиться в потолок, пока Наина скребла карандашом плотный холст. Тогда он попросил говорить её. Что угодно, только бы не тишина, их верная спутница, неловкая и подначивающая. Наина в момент работы могла говорить только о работе. Сначала рассказала про свой первый визит в Третьяковку, потом — о любимых направлениях в искусстве. После дошла до истории поливающего себя из таза водой вперемешку с духами Врубеля, купившего парфюм на двадцать рублей из занятых двадцати пяти. Пчёлкин искусством никогда не интересовался, но Наина говорила обо всём с упоением. Пчёлкина говор её успокаивал. Так на своих волнах приносит блажь море, щекочет пеной, шуршит и шепчет, гладит по голове и обнимает, закапывая в пески. — Ничего не получается, — признаётся Наина из-за холста. Пчёлкин выдыхает дым и выходит их беседки к ней навстречу. Запахи вокруг неё резкие и раздирающие, если бы не май и воздух, Пчёлкин бы задохнулся в их квартире, и распахнутые настежь окна бы не спасли. — Да ладно заливать-то, — Пчёлкин останавливается поодаль, чтобы не усугублять всё сигаретным дымом. — Всё получается, я в зеркале с утра то же самое видел. Наина с тяжёлым выдохом оборачивается. Голова покрыта косынкой, толстые косы откинуты за спину. Рукава великой отцовской рубашки закатаны по локоть и дуются, как паруса. Тело спрятано в джинсовый комбинезон на лямках, белые голые лодыжки скрещены, старые кеды запылились от беспокойной возни ступней. — Этого мало, — говорит Наина. — В полотне должна быть форма, жизнь. Я ведь не просто копирку с тебя делаю, ты пойми. Искусство должно вызывать чувства, провоцировать. У тебя что-нибудь это вызывает? Наина раскрытой ладонью указывает на холст. Пчёлкин, с прищуром склонив голову, смотрит на себя в раздумьях. — Да хрен его знает, — он жмёт плечами, выпустив сизое облако в нагретый воздух. — То-то и оно, — Наина опускает плечи и возвращается к работе. — Да ладно тебе, Айвазовская, — Пчёлкин выкидывает окурок и подходит ближе, чтобы подбодрить, — это я тёмный просто, чё ты, — он поддевает Наину плечом, — и ты ещё не закончила. Дорисуешь — тогда поговорим. — Картины пишут, — возражает Наина, наклоняет голову и примеряется. Поддетое плечо пульсирует и пылает. — Да как скажешь, Айвазовская, — Пчёлкину после сигареты становится лучше. — Чё, я сажусь? — Садись, — Наина кивает, набирая воздуха полную грудь. К едким запахам она давно привыкла, думая, что и сама уже ими пропиталась. Пчёлкин возвращается на место, ерошит волосы ладонью, встряхивает плечами и снова вонзается глазами в красную точку на дереве. — Вить, волосы поправь, лежат плохо, — велит Наина, выглядывая. — Да поправлял уже, — Пчёлкин прочёсывает вихры пальцами. — Поправь ещё раз. Пчёлкин пробегает по волосам вновь, но Наине сегодня не угодишь. — Вить, — говорит Наина, — хорошо поправь. — Да как надо-то? — Пчёлкин пылит, приглаживая волосы двумя ладонями сразу. — Иди сама тогда. Только руки вытри хорошо, у меня ещё дела вечером. Наина застывает в размышлениях. Конечно, сделать всё самой было куда быстрее, проще и легче. Легче ли? Наина смачивает старую, изрезанную на лоскуты простынь в растворителе, оттирает кисть от краски, ставит её в банку ворсом вверх и принимается за свои пальцы. Она поднимается с табурета на затёкшие ноги и направляется в беседку. — Только не дыши, — просит Наина, пряча тряпку в карман на груди. Пчёлкин задерживает дыхание, когда Наинины руки появляются у него перед лицом. Наина, бегло сжав ладони в кулаки, чтобы собраться, придирчиво Пчёлкина оглядывает. Он смотрит на её сосредоточенное лицо и не дышит. Наинины пальцы пальцами ветра входят Пчёлкину в вихры как в колосья пшеницы. Наина аккуратно поправляет ему медовые волны, придерживает, чтобы не рассыпались. Лямка комбинезона соскальзывает с хлопкового плеча. Пчёлкин ловит её на излёте и возвращает на место, пригвоздив одним нажатием. У него от нехватки начинает жечь лёгкие, и он шумно выплёвывает воздух, как шампанское плюётся пробкой. Наина оглядывает дело рук своих и встречается с Пчёлкиным взглядом. Запах растворителя и краски убивает все запахи мира, но Наина чувствует от Пчёлкина что-то древесное, резкое и сразу мягкое, стремительное, а потом текучее. Пчёлкин чувствует только рассыпавшуюся по голове соль. Наина удовлетворённо кивает и разворачивается, поочерёдно обхватывая пальцы ладонями. Под сень оперившегося тополя въезжает машина, замирая поодаль от Наининого рабочего места. Наина понимает, что конец сегодняшней работы ознаменован. — Да пойдём посмотрим, Фила, — Космос вылезает из одолженного авто и закрывает дверь. — Да зачем человеку мешать? — Фил застревает между открытой дверью и салоном. — Пусть она работает. — Привет символистам! — Космос раскидывает непозволительно длинные руки. — Вы чего так рано приехали, черти? — кричит Пчёлкин у Наины за спиной. — Кос, ну сказано ж тебе! — Фил настаивает на политике невмешательства. — Наин, можно мы посмотрим, а? — спрашивает Космос, всё-таки замирая у машинного носа. — Можно, — сдаётся Наина. — Здравствуй, Космос. Здравствуй, Валера. — Привет, художница, — Фил с позволения от машины отходит. — Нет, ну Фрида, — тянет Космос, разглядывая друга на холсте. — Фил, скажи. — Правда круто, Наина, — соглашается Фил. — Спасибо, — Наина, всё же, смягчается, и сходит на шершавую землю. — Слышь, Кос, — Пчёлкин продолжает кричать, — вы чё припёрлись? — А дела кто делать будет? — Космос глядит на друга поверх холста. — Космос Юрич Холмогоров? Наина, отпусти этого натурщика с нами, а завтра он на два часа дольше посидит. Дела горят. — Чего ты там сказал? — Пчёлкин без Наининого слова не шевелится. — Натурщика? — Ну так людей называют, которые позируют, — отзывается Фила. — Не знал, что ли? — Знал-знал, — отзывается Пчёлкин. Наина возвращается к холсту и решает не мучиться, раз сегодня не получается. — Ладно, забирайте, — разрешает она, — над фоном пока поработаю. — Вот спасибо, матушка, — Космос отвешивает ей поклон. — Пчёла, давай шевелись, дел невпроворот. Пчёлкин поднимается, разминаясь, и покидает беседку, от которой скоро начнёт тошнить. — Слушай, а меня можешь изобразить? — Космос смотрит на Наину. — Ну там, набросочек хотя бы. А я тебе попозирую, получше Пчёлкина, между прочим. — Угомонись, космическое чудовище, — Пчёлкин подходит ближе, — не фактурный ты для портретов. — Да чё это не фактурный? — вскидывается Космос. — У меня отец — профессор астрофизики, он знаешь, как старался? Наина тихо смеётся, оглядываясь на улыбающегося рядом Фила. Пружина внутри разжимается. — Мне правда нужно ещё два натурщика для диплома, — признаётся Наина. — Друзей среди мальчишек у меня не завелось, а с одноклассниками хлопот много. — Ну так давай мы тебе с Космосилой попозируем, сложно, что ли, — радушно предлагает Фил. — Правда? — Наина их поочерёдно оглядывает. — Не, ну какой вопрос, — Космос ведёт могучими плечами, — только чур портрет потом отдай. Ну или продай, деньги есть. Идёт? — Идёт, — соглашается Наина. — Слушай, Наин, мне тут нос недавно сломали, это ничего? Не повлияет на композицию? — Фил беспокоится искренне. — Не повлияет, — Наина качает головой, — так даже интереснее. — Ну всё, пацаны, — говорит Космос, — будем позировать! Его большая ладонь легко ложится Наине на плечо в эмоциональном и чистом жесте. Наина плечом красноречиво дёргает, метнув в точёное лицо Космоса взгляд. — Понял, — Космос примирительно поднимает ладони и делает шаг в сторону. — Ты не обижайся, — просит Наина. — Я просто не люблю таких жестов. — На девчонок не обижаюсь, — сглаживает Космос. Пчёлкин Наининой твёрдости усмехается. — Слушай, а хочешь, я тебе удар поставлю? — спрашивает у Наины Фил. — А то не все пацаны такие культурные, как сын профессора астрофизики. — Да ей Георгий Иваныч его уже по-любому поставил, — знающе вставляет Пчёлкин. — Поставил же, Айвазовская? Наина утвердительно кивает. — Кто приедет завтра? — спрашивает она. — Вите нужно пару дней, чтобы просохнуть. — Понял? — Космос обращается к Пчёлкину, сжимая плечо. — Иди, просохни. — Завязывай, — Пчёлкин пихает Космоса в бок. — Давай я после тренировки приеду часа в четыре, — предлагает Фил. — Пойдёт? — Пойдёт, — соглашается Наина. — Ну всё, поехали, — дёргает Космос, — Наина, — он сжимает кулаки и трясёт ими в воздухе. Наина улыбается. — До завтра, Наина, — прощается Фил. — Давай, Айвазовская, — Пчёлкин Наине подмигивает, — звони, как всё высохнет. — Пока, — Наина прощается сразу со всеми. — Слушайте, пацаны, — Пчёлкин следом за Космосом идёт к машине, — а этим натурщикам вообще платят? — Да вроде должны, — Космос жмёт плечами. — А тебе зачем? — Натурой решил подрабатывать? — опережает друга Фил, открывая дверь. По округе катится громкий смех. — Ха-ха-ха, очень смешно, Зоофил, — мрачно отзывается Пчёлкин, ныряя на заднее сиденье. — Ты сам попробуй вот так посиди три часа, как дурак, я на тебя посмотрю потом. У Айвазовской дышать можно только с её разрешения. Дёрнешься — и всё, Гитлер капут. — А ты сиди не как дурак, — отвечает Фил, — умный вид сделай, может, легче станет. Их перепалка тонет в рокоте двигателя. Наина оборачивается. Фил поднимает раскрытую ладонь в лобовом стекле. Наина ему улыбается, пока приколотая пальцами Пчёлкина лямка комбинезона жжёт ей плечо. Так проходит май — за холстом и красками. Лицо Пчёлкина сменяется лицами Космоса и Фила. С Космосом Наине есть, о чём поговорить, и ему она позволяет не молчать. Филу молчание давалось легко, и с ним Наине нравилось работать больше, чем с характерными Пчёлкиным и Космосом. Фил казался Наине спокойным, огромным и монолитным, Космос — бесконечно вертящейся планетой, а Пчёлкин был для неё вулканом. Наина почти всё время проводит за живописью, когда школа наконец её отпускает. Она даже не замечает наступления лета — просыпается лишь тогда, когда в доме начинает пахнуть клубникой с тёткиного огорода, куда Наина ещё ни разу за весь июнь не съездила. Тётка не обижается — помощников и без Наины хватает, а диплом был важнее грядок и обгоревшего красного носа. Одним июньским вечером после самого жаркого дня Пчёлкин принимается канючить вновь. — Давай пораньше сегодня закончим, Айвазовская, — просит он, усаживаясь на положенное место, научившийся верно держать голову уже без вспомогательной точки наверху. — У тебя снова дела? — спрашивает Наина, почёсывая шею, имея смутные догадки на руках. В конце мая она зашла за Пчёлкиным, чтобы вернуться к портрету, а он встретил её в прихожей побитым, с треснутой губой, синяком на скуле, расчерченной надвое бровью. Укутанный простынёй, Пчёлкин шипел и морщился, прижимая руку к ноющим рёбрам. Он сказал, они подрались с Космосом из-за какой-то там Таньки, о которой Наина даже не слышала. Наина смутно догадывалась, что он ей врёт. Пчёлкин вместо себя попросил посидеть Фила. Наина тогда впервые видела его таким мрачным. — Типа того, — отзывается Пчёлкин, отпрашиваясь у неё как школьник. Без её слова, он, само собой, свободно может уйти, но не по-людски не хочется. — Ладно, — соглашается Наина. Она почти закончила, остались сущие пустяки — и можно покрывать лаком. Вот и повод съездить к тётке на огород, избежав притом полевых работ. Пчёлкин довольно улыбается Чеширским котом и падает на деревянную скамейку без уныния. Закатное солнце кладёт на его лицо удивительные тени, Наина боится, что не сможет их ухватить, а потому торопится хотя бы наметить. Она аккуратно приглаживает краску пальцами, постукивая Пчёлкину по масляным щекам, падая с головой в процесс. — Можно я глаза закрою, Айвазовская? — спрашивает Пчёлкин, щурясь. — А то лупит. — Закрывай. Наине сегодня не нужны его глаза. Жизнь в них она запечатает мастихином в последний момент. Пчёлкин глаза закрывает, греясь в лучах, таких же медовых, как и он, слушает шорох кисти по полотну, щебет птиц, гул завода и города где-то вдали. Ему сегодня легко и спокойно, не натужно, не тесно. Пчёлкину сегодня как-то необычно и по-новому. Наина, забыв о мире и времени, сегодня справляется совсем без досады и злости. Наина, по мановению чьей-то мудрой и заботливой руки, быстро пришла к смирению. Она просто делала своё дело, не думая о том, что будет после и будет ли вообще. Наина возвращается в мир, когда за спиной слышит нетерпеливое, осторожное покашливание. — Прости, что отвлекла, — говорит незнакомая Наине девушка, белокурая, с пышными локонами, стройная и тонкая, похожая на кружево. — Но мы с Витей договорились встретиться, а его всё нет. Мне сказали поискать его здесь. — Светка, — Пчёлкин открывает глаза и растекается, но не шевелится. — Я щас, Айвазовская обещала. — Я уже заканчиваю, — поддерживает его Наина, слово сдерживая. — Спасибо, — Света улыбается кротко и мягко. — А можно я посмотрю? Если не помешаю. Наина пристально её оглядывает. Света не находит в Наинином взгляде ни злости, ни зависти, ни враждебности. Скорее сухой профессионализм. — Смотри, не помешаешь, — широким жестом разрешает Наина и возвращается к холсту. — А ты правда Айвазовская? — не удержавшись, спрашивает Света. — Неправда, — отвечает Наина, улыбнувшись. — Я Майская. Как жук. Света понятливо и протяжно мычит. Пчёлкин на мягком солнце улыбается едва заметно, уголками. Уж если кто и был жуком, то точно не Наина. Наина, помня обещанное, и правда заканчивает очень быстро. — Витя, — зовёт она, протягиваясь за растворителем. Одна из кос со спины течёт на грудь. — Можешь идти. — С меня причитается, Айвазовская, — Пчёлкин резво покидает беседку, приглаживая волосы. Он приближается к утомившейся ожиданием Свете и коротко, но ярко, целует её в губы, придерживая за шею. Наина всё своё внимание отдаёт кистям. Они в том явно нуждаются больше. — Светка, — говорит Пчёлкин, закидывая руку своей визави на плечо, — смотри на портрет. Только внимательно смотри, да. Что думаешь? — Не так, — поправляет Наина, оттирая кисти. Она искренне считала, что искусство важно читать не столько глазами. — А как? — поправляется Пчёлкин. — Что ты чувствуешь, Света? — спрашивает Наина. — Но только глядя не на Витю, а на полотно. — А можно подойти? — Света благоговеет, как в музее. Наина позволительно кивает. Света приближается, с интересом и ученической прилежностью вглядываясь в портрет, будто готовясь писать по нему сочинение, и старается не дышать очень уж глубоко. — Этот красный на фоне, — говорит Света, — он колеблется от угрозы до какой-то жизненной силы. А синий — цвет глубины. Они как-то не сочетаются друг с другом, но Витя всё это как бы уравнивает. Это то, что у него внутри? Кажется, что это не просто фон, не просто цвета. И зелень вот здесь. Ты словно пытаешься что-то рассказать. Прости, я до сих пор не знаю твоего имени. — Наина. — Наина, — повторяет Света, закрепляя, и облизывает губы. — Когда я смотрю на синеву, мне спокойно, на красноту в этом углу — страшно. Зелёный вот здесь ничего во мне не вызывает. А сам Витя. Света запинается и смотрит Наине в глаза, в такие же синие, как фон на полотне. Свете при взгляде таком тоже становится спокойно, совсем не боязно и не тяжело. Не потому, что с Наиной у них разница в возрасте, в росте, в положении, в обстоятельствах. Они с Наиной друг друга понимают, молчаливо, как-то очень глубоко и по-женски, и коротко, поддерживающе друг другу улыбаются. — Ну чё Витя-то? — Пчёлкин от любопытства устоять на месте не может. — Очень хорошо вышел, как живой, — отвечает Света. — Надо чувствовать по-другому, да? — спрашивает Пчёлкин, опуская глаза на Наину. Наина качает головой. — Нет, — отзывается она. — Света чувствует так. Главное, что чувствует. Спасибо, Света. — А ты на заказ не пишешь? — Света возвращается к Пчёлкину под руку. — Я бы маме подарила. — Не пишу, — отказывается Наина. — Ну всё, пошли, — тянет Пчёлкин, — а то не успеем. Помочь надо, Айвазовская? — Папу попрошу, — отказывается Наина. — Ну тогда пока. И спасибо. Пчёлкин мягко касается кулаком Наининого плеча. Наина с ним и Светой прощается. Она смотрит им вслед, пока силуэты их не исчезают в вечерней дымке. Наина остаётся наедине с собой, своим смирением и своею тягой. Наине остаётся один лишь портрет. В конце июня, когда лето вступает в свои права легитимно и насовсем, Наина гонит всех в беседку с самого утра, да к тому же в воскресенье. Пчёлкин страшно помят и всё время зевает, Космос — угрюм и всё ещё спит, хотя ногами перебирает, и только Фил, привычный к заре и утру, улыбается. — Ну чё ты нас в такую рань подняла? — Пчёлкин растирает лицо, что упрямо не желает разглаживаться. — После обеда никак было? — Сегодня нужно закончить со всем, — говорит Наина, расставляя холсты на мольберты, что взяла из художественной школы на время, под расписку. — На следующей неделе у меня уже защита, а нужно, чтобы полотна хорошо просохли перед тем, как покрывать их лаком, да и он должен высохнуть, а это тоже требует времени. — Всё, всё, Айвазовская, — Пчёлкин её останавливает взмахом руки. — Много информации. Давай. Сначала Наина берётся за Фила, как самого бодрого, пока Космос с Пчёлкиным, привалившись друг к другу, досыпают на соседней скамейке. Наина просит Фила подумать о чём-то для него важном, так, чтобы зажглись глаза. Фил сосредоточенно вспоминает, что бы это могло быть, и рассказывает о своём первом достижении в спорте. Наина блеск в его глазах ловит сетями, как бывалая рыбачка, ловко оставляя зазубрины света мастихином на холсте. Она идёт на риск, пробуя мазками вырезать стойкость и силу Фила поверх того, что было написано кистями. Закончив, Наина отходит на пару шагов назад, попеременно склоняя голову то к одному плечу, то к другому. Когда в руках не остаётся ничего, что можно было бы добавить лицу Фила, Наина отписывает ему вольную. Следующим садится Космос, встряхнувшись, как воробей. Он оправляется, пытаясь придать себе подобающий вид, но Наина снимает всю его суету одним лишь вопросом. Космос вспоминает мать. Наина ловит и его тоску, и его любовь, и его сожаление — всё это умещается на один остроносый мастихин и остаётся в глазах Космоса на холсте. Пчёлкин, сменяя Космоса, продолжает зевать, заражая этим всех вокруг. Наина, растирая зудящий нос, просит Пчёлкина подумать о важном. Пчёлкин ёжится и застревает, перебирая всё, что когда-то имело для него вес, взвешивая и прикидывая, а как теперь. Наина всего его метания видит в глазах и вынимает их одним отточенным движением. Глаза Пчёлкина на холсте получают новую жизнь. Когда все три холста влажно блестят от свежих мазков, Наина откладывает мастихин, избавляясь от соблазна исправлять ещё и ещё, и отходит назад, охватывая работу глазами. — Готово, — говорит она, а голос от волнения проседает, — можете посмотреть. Фил ловко спрыгивает с турника неподалёку и направляется к Наине. Космос с Пчёлкиным выходят из беседки, подталкивая друг друга плечами. Наина, подперев одну руку другой, теребит одну из подаренных тёткой серёг, разглядывая их лица. — Айвазовская, — тянет Пчёлкин, так неожиданно проснувшись. Тот, кого он видит на портрете, вовсе на него не похож. У рисованного него его глаза, его нос, его рот, но это совсем не тот Пчёлкин, каким он себя считал. — Ты не Айвазовская, ты Репина. — Почему не Сурикова? — спрашивает Наина, любившая его «Утро после стрелецкой казни». — Я только Репина видел, — признаётся Пчёлкин. — Да у меня столько денег нет, чтоб и портрет купить, и тебя не обидеть, — говорит Космос, поражаясь своим живым глазам. — На сыновей профессоров астрофизики не обижаюсь, — ведёт плечом Наина, пряча улыбку. — И не надо, — соглашается Космос, — мы тебе ещё пригодимся. — Молоток, Наин, — произносит Фил, — очень талантливо. — Спасибо вам за помощь, — отзывается Наина, оставляя покрасневшую мочку уха в покое. — Если после просмотра их не заберут, они ваши. Совершенно бесплатно, Космос. — Вот спасибо, матушка, — гремит Космос, выгоняя из тела последние остатки сна. — Надо подписать, — авторитетно заявляет Пчёлкин. — Пока лаком не замазала. Поверх же нельзя? Наина качает головой. — Ну вот, — Пчёлкин кивает. — Давай, в уголке или где там положено. — Мне ещё не положено, — Наина протестует, — я не совсем художница. — Да ты чего, Наин? — вскидывается Фил. — Тогда я не совсем боксёр. Пчёла прав, надо подписать. — Нам нельзя, — объясняет Наина. — Запретили. — Твой художник писал поверх проданных картин всяких там, на которых запал, — Пчёлкин неумолимо напирает, — так можно было? — Анна Гаппе была удивительной цирковой артисткой, Врубель был ею пленён, — возражает Наина на неуважительное «всяких там». — Да хоть Матерь Божья, — Пчёлкин машет рукой. — Так можно было или нет? — Конечно же нет, — отвечает Наина. — Ну вот и всё, — заключает Пчёлкин, твёрдым шагом направляясь к банке с кистями. Он выискивает самую тонкую и вытаскивает её на свет. — Давай, какой твой любимый цвет? — Вить, — куксится Наина, опасаясь нагоняя от преподавательницы и полной забраковки работ. — Нет, ну правда, — вступает Космос, аккуратным касанием тыльной стороной пальцев к плечу привлекая Наинино внимание, — ты же не чужое подписываешь, а своё. Мы, если что, всё подтвердим. Фила, давай поможем девушке решиться. Вдвоём они аккуратно подталкивают Наину к первому холсту. Пчёлкин протягивает Наине кисть с набранным жёлтым кадмием. Наина замирает в нерешительности. В конце концов, труд и правда её, почему бы и не завизировать это собственной рукой. В конце концов, она всегда сможет это право за собой отстоять. Наина выдыхает. — Давайте вместе, — предлагает она, — вы ведь тоже участвовали. Наина протягивает Филу кисть. Ему неудобно держать тонкое дерево в своей большой ладони, но Наина помогает ему своими ловкими пальцами. Вместе они ставят жёлтую, размашистую букву «М» в правом нижнем углу, и Наина чувствует родство с теми, на чьи полотна часами глядела в галереях, музеях, на страницах альбомов с репродукциями. Ладонь Космоса у Наины в руке не помещается совсем, а сам он сгибается едва ли не вчетверо, чтобы Наине было удобно. Подпись выходит кривой, но в полотно вписывается органично. Наина добирает цвета и подходит к Пчёлкину. Он смотрит в её разбавленные солнцем глаза и раскрывает ладонь. Наина старается не дышать, когда обхватывает его пальцы своими, чтобы ни грудь, ни живот не шевелились. Она невольно задевает голое плечо Пчёлкина своей щекой, когда выписывает первый завиток. Сердце падает в замершем теле куда-то вниз, тихо, без свиста. Пчёлкин вместо полотна глаза переводит на Наину, разглядывая ряд пушистых ресниц, приоткрытый рот, ровную линию челюсти. Он и сам не замечает, как тоже перестаёт дышать, пока пальцы Наины лежат на его кулаке. Космос за их с Наиной спинами пихает Фила в бок и велит смотреть. — Ну, как продвигается работа? — Георгий Иванович Майский с занятыми пакетами руками появляется у совсем одевшегося тополя. Его жена вышагивает рядом, придерживая сумку на плече. — Драсте, Георгий Иваныч, — громко приветствует Фил, — Ирина Станиславна. Пчёлкин, едва прищурившись, торопится от руки Наины освободиться. Кровь бьётся Наине в задетую щёку и полную его тепла ладонь. — Здравствуйте, молодые люди, — отзывается отец Наины. — Ну что, дочка? Закончила? — Закончила, — отвечает Наина, наконец вдыхая. Она торопится занять руки оттиранием кисти, только бы себя не выдать. — Нет, ну Ирин Станиславна, Георгий Иваныч, ну Серебрякова же! — Космос обводит рукой ряд полотен. — Даже вон, подписала всё! Ирина Станиславовна мягко улыбается, погладив приблизившуюся дочь по укрытой косынкой голове. — Серебрякова, Серебрякова, — соглашается она. — Ну, раз уж вы закончили, то пойдёмте к нам, отобедаем, чаю попьём. А то Наина вас из постелей, небось, выдернула. Идёмте. — Ирина права, — соглашается Георгий Иванович. — Вы Наине помогли, должны же мы хоть как-то вас отблагодарить. Космос с Филом как-то не сговариваясь оглядываются на Пчёлкина. Он оттирает смоченной в растворителе тряпкой едва заметные пятна краски, перекинувшиеся на него с кисти. С кисти ли? — Командуй, Айвазовская, — соглашается Пчёлкин, тряхнув головой, впервые пожелав ответить на приглашения Майских. — Возьмите, пожалуйста, каждый себя и мольберт. Только осторожнее с теми двумя, что с краю, мне их ещё в художку возвращать, — говорит Наина, размахивая руками. — С остальным я сама справлюсь. В квартире Майских, так удачно спрятавшей свои окна в тени, прохладно и свежо. Солнце приходит сюда лишь вечером, подстыв и поумерив свой пыл. Пчёлкин, разуваясь, ведёт товарищей на балкон по Наининому велению, где их уже ждут портреты её подруг. Они аккуратно грудят мольберты рядом друг с другом, а затем рядком выставляют самих себя, стараясь ничего не задеть. Они застревают на балконе, разглядывая Наининых подруг и смеясь, пока Георгий Иванович не зовёт их в ванную вымыть руки. В ванной они толпятся втроём, отпихивая друг друга от раковины в погоне за скользким мылом, а после них туда прячется Наина, чтобы смыть с себя запах растворителя. Квартира наполняется смехом, разговорами, шуршанием пакетов, стуком ножа, грохотом посуды. Садиться решают в зале за круглым, застеленным скатертью столом, чтобы ветерок с раскрытого балкона щекотал босые ноги. Наина, завёрнутая в халат, скользит к себе в комнату привидением. Тело её всё сжато и никак не может расправиться. В дверь легко барабанит мать и с позволения входит. Наина смотрит на неё, словно мученица. Ирина Станиславовна подходит к дочери, пальцами за подбородок ласково приподнимает её голову выше и мягким касанием смазывает кончик носа. Наина матери улыбается, благодарная за её понимание и проницательность. Ирина Станиславовна из дочернего шкафа выуживает лёгкий простой сарафан, молочный, как сказочная река, и оставляет её одну. Наина в сарафан облачается и выходит в коридор, чтобы поглядеться. У зеркала она расплетает косы до середины поочерёдно и заплетает их заново. У плеча появляется взбудораженный Космос. — Слушай, Наин, — начинает он, избавившийся от пиджака и закатавший рукава лёгкой рубашки до локтя, — а вот там у тебя девушка такая на портрете интересная. Но не блондинка которая. — Земфира? — оборачивается Наина, заплетая левую косу. — Точно! — щёлкает пальцами Космос. — Сразу видно, что Земфира. Можешь познакомить? — Ей шестнадцать, Космос, — усмехается Наина. — Ай-яй-яй, — Космос сокрушённо качает головой. — А семнадцать когда? — В следующем году, — Наина говорит так, будто вещь эта слишком очевидная, чтобы быть непонятной. Пчёлкин с Филом хохочут где-то сзади, неся в зал табуретки из кухни и кувшин с квасом из холодильника. Космос, разочарованно махнув рукой, спрашивает у отца Наины, чем ещё помочь. Георгий Иванович даёт добро на рассадку, а Наина, получив поглаживание по щеке, остаётся в кухне, чтобы намыть богатый урожай клубники, переданный трудолюбивой ей от тётки. — Тёть Ира к тебе отправила, — сообщает Пчёлкин, появляясь в кухне. Наина пересыпает красную ягоду из мешка в дуршлаг. — Чем помочь? Наина на него оглядывается, досадуя на мать вместе с желанием расцеловать её в благодарность. — Тарелку сверху достанешь? — находится Наина, указывая на верх шкафчика над раковиной. — Я не дотягиваюсь. Пчёлкин коротко кивает, обходит её со спины и вынимает с верхней полки большую глубокую тарелку, оставляя перед Наиной. Рука его сама собой тянется к спелой клубнике, утаскивая ягоду из дуршлага. — Грязная же! — возмущается Наина, промахнувшись мимо его ладони. — Больше грязи — шире морда, — усмехается Пчёлкин, откусывая клубнику по самый хвостик, зажатый между пальцами. — Прописные истины знать надо, Айвазовская. Наина бегло улыбается и крутит кран, подставляя россыпь ягод под струю. — Как дела у Светы? — спрашивает она, пока Пчёлкин, сам того не ведая, взглядом скатывается по её оголённым плечам. — Не знаю, — Пчёлкин своими плечами жмёт. — Хвостик куда? — Ведро под раковиной, — отвечает Наина, сторонясь. Пчёлкин ухитряется её дверцей не задеть, всколыхнуть лишь сарафанную юбку и вернуться к подоконнику. — Вы разошлись? — Ага, — Пчёлкин жуёт сладкую мякоть. — Почему? — Тебе оно надо, Айвазовская? — Пчёлкин морщится, склонив голову. Золотая цепь на шее змеится переливами. — Она показалась мне интересной, — Наина перебирает скользкую от воды клубнику и на Пчёлкина не смотрит. — Тебе показалось, — отрезает Пчёлкин. Он не любил всю эту болтовню об отношениях, о причинах и следствиях, о том, почему не срослось и как же так. Ему не было никакой нужды в размышлениях. Пчёлкин прекращал и останавливал, когда приятное времяпрепровождение грозилось вытечь во что-то абсолютно противоположное. Наина молчит, намывая ягоду. Света была недурна собой, впрочем, как и все те, кому посчастливилось или нет увязнуть в медовом Пчёлкине. У того губа была не дура, и Наина это уже разгадала. Она закручивает кран, встряхивает дуршлаг, держит на весу, пока стекает вода, а потом ставит на расстеленное полотенце. — О, смотри, какая большая и страшная, — Пчёлкин тычет пальцем в нестандартную ягоду по левому боку, — давай сюда, такое на стол нельзя ставить. Наина, за клубнику готовая отдать все пиратские сундуки мира, прячет её под ладонью. — Нет уж, — отказывается она. — Тётя Марина её специально мне сорвала. — Я твой гость, Айвазовская, — настаивает Пчёлкин, отрываясь от подоконника, — а гостям, как и детям, всё самое лучшее. — Мне ещё нет восемнадцати, — напоминает Наина, — значит я не очень-то взрослая, поэтому мне тоже положено самое лучшее, — она прячет ягоду в кулаке, спасаясь от грабежа. — Ты нарушаешь закон гостеприимства, — Пчёлкин воздевает палец к потолку. — У меня папа милиционер, мне можно, — упирается Наина, в самом деле не собираясь отдавать Пчёлкину самую большую ягоду со всей грядки. — Тогда давай делить, — предлагает Пчёлкин, — пока я не заявил о превышении полномочий, да. Наина, глядя на него снизу вверх, сдаётся под неумолимым натиском. Она выдирает хвостик и отправляет его в ведро, откусывает ягоду ровно на половину и отдаёт её Пчёлкину. Пчёлкин тянется к её руке, но вовремя останавливается, взяв клубнику пальцами вместо губ. — Ну где ты пропал, дядька? — Фил появляется в кухне, так вовремя для Наины и так не- для Пчёлкина. — Тебя за ложками послали вообще-то. — За какими ложками, Зоофил? — Пчёлкин сводит брови. — За алюминиевыми. Наин, а где? — Вон там, в ящичке, — Наина вытягивает руку вместе с прямым указательным пальцем. — Клубничкой балуемся? — Фил сгребает в ладонь ложки и появляется между Пчёлкиным и Наиной. Наина откручивает хвостик от первой попавшейся ягоды и кладёт ему в ладонь. — Пошлите уже, там квас нагрелся, а Кос искрутился, маму твою донимает, как может. — Айвазовская, — тянет Пчёлкин, прикладываясь к Наине лбом. Он смотрит на неё исподлобья, будто видит впервые. Улыбка на губах слабая, с сожалением. — Что ж ты молчала-то, а? — Что бы это изменило? — Наина жмёт плечами, не размыкая их рук. — Мне шестнадцать, я знаю твоё лицо наизусть, а у тебя прорва девчонок и не очень законные методы заработка. Да и потом, мне было так страшно просто об этом думать. Если бы ты мне отказал, в чём я была уверена, я бы потом не собралась. — Я тогда все глаза стёр, — признаётся Пчёлкин, вспоминая Наину в белом сарафане — одно из последних, ярких, значимых, бьющихся где-то под сердцем воспоминаний. — Ещё и Кос с Филом, черти, сели так, чтоб мы рядом оказались. Смотреть на тебя было неудобно, ещё и Георгий Иваныч напротив. А ты меня то рукой, то плечом, то клубники передашь, то кваса нальёшь. Я тот день вообще плохо помню. — Выходит, всё было взаимно? — говорит Наина, вспоминая свои обожжённые Пчёлкиным пальцы, пылающее, голое из-за жары плечо, эту сжатость рядом с ним на соседнем стуле и этот трепет каждый раз, когда глаза его оказывались в её. Пчёлкин кивает, медленно и мелко, всё не отнимая от Наины лба. Вторая ладонь ложится Наине на поясницу. — Почему ты ничего не сделал? Ничего не сказал? — Тебе было шестнадцать, — отвечает Пчёлкин, — а мы с Космосом уже пошли по воровской. Я вообще думал, это пройдёт. Ты тогда укатила с тёть Ирой в Крым до конца лета, а я ждал, что отпустит. Ну, у меня там ещё девчонки были, сама понимаешь. А потом ты в сентябре мне попалась, когда из школы шла. Ни хрена не прошло. Я даже в Третьяковке был. Пацанам ничё не сказал, один пошёл. Родители водили в детстве, но мне было неинтересно. — А тогда стало интересно? — Тогда стало по-другому. — Ты не стал ничего предпринимать, когда мне было шестнадцать, — произносит Наина, отнимая свой лоб, чтобы на Пчёлкина было удобней смотреть. — Но ты ничего не сделал и тогда, после похорон отца. Почему? Похороны Георгия Ивановича Майского Пчёлкин запомнил навсегда, но не потому, что пришло горе. Наина тогда впервые столкнулась с чем-то, бывшим больше неё, с чем-то, что вместить она была не в силах. Это дробило её, рвало и резало. Наина боялась расстаться со своей целостностью. Наина решила расстаться с чем-то иным. Её душевная боль не поддавалась осмыслению, не укладывалась в теле, и Наина решила её перебить чем-то не менее сильным, не менее значимым для неё самой. Пчёлкин стал для Наины первым. Пчёлкин пошёл у неё на поводу, повёлся на её глаза, поддался её пробоинам и трещинам. Пчёлкин пошёл вслед за своей темнотой. Наина почти хотела, чтобы ей было больно. В ней жило столько рассказов о первых девчоночьих разах, что она решила подготовиться, чтобы не отдать всю власть страху. Наина себя изучала, как это было совсем не принято в той системе координат, где все они родились и выросли. Наина к этому готовилась и не торопилась с выбором. Но когда Пчёлкин оказался рядом, импульс родился быстрее, чем она смогла его усмирить. Наина не надеялась на согласие. Наина была удивлена, когда в ответ на просьбу Пчёлкин её поцеловал. Наина представляла это добрую сотню раз, училась этому тогда на выпускном, но всё равно всё вышло иначе. Пчёлкин думал, дело лишь в Наинином теле. Пчёлкин опять просчитался. Ему хотелось, чтобы всё было иначе, чтобы Наина пошла на это из чистого желания, без посторонних, тяжёлых примесей. Но он согласился и с этой раздачей карт. Наина почти разочаровалась, когда не почувствовала боли. Вместо неё Наина почувствовала знакомое тугое тепло внизу живота, дрожь по внутренней стороне бёдер, приятную судорогу вдоль всего тела. Пчёлкин умело её расслабил, не скупясь, не торопясь, не обделяя. Пчёлкин не знал, откуда взялась эта нежность, этот трепет, эта ласка вместе с заботой. Наина была хрустальной, прижимаясь своим горячим взмокшим лбом к его такому же плечу, вздрагивая и с перебоями дыша, мягкой, взбитой, как шапка сливок, тугой, как стылая карамель. У Пчёлкина никогда таких не было. У Пчёлкина никогда таких не будет. Наина, уставшая от потрясений, забылась каким-то нездешним сном, пропала в Элизиуме, когда Пчёлкин соскользнул с её постели, быстро оделся, пренебрегая душем, и зашёл в кабинет Наининого отца. Прежде, чем уйти окончательно, Пчёлкин не удержался, заглянул к Наине вновь, простояв над ней три вечности подряд. Беззащитная, первозданная, со свежими ранами, она прижимала кулаки к подбородку, хмурясь во сне. Волосы змеями ползли повсюду, развязанные его нетерпеливыми пальцами из узла. Пчёлкин погладил Наину по щеке, натянул одеяло на молоко плеча и исчез, плотнее пряча бумажник в карман у груди. — У тебя тогда начиналась жизнь, — запоздало отвечает Пчёлкин. — Институт, новые друзья, Николай. А мы с пацанами тиснули у Артурки Лапшина шестьсот тонн алюминия, чтобы он ввёл меня в состав учредителей «Курс-Инвеста». Я обещал Георгию Иванычу тебя в это не втягивать. — Я так и знала, — Наина качает головой, усмехаясь при упоминании Николая. — Папа что-то чувствовал. Врать ему было всегда ужасно трудно. — Я вообще думал, станет проще, когда мы переспим. У меня так было всегда, — Пчёлкин продолжает откровения, потеряв пробку, которой закупоривал себя так долго и так тщательно. — Идиот. Наина снова усмехается, горько и понимающе. Пчёлкин с тех пор думал, что имеет на Наину право. Пчёлкин с тех пор ждал, что Наина предъявит права на него. — Картина Пчёлкина и Майской, — Наина едва не зовёт саму себя Айвазовской, — «Наворотили». Пчёлкин раскатисто смеётся. — Напишешь? — спрашивает он. — Когда-нибудь, — обещающе улыбается Наина. Пчёлкин Наину, наконец, целует, вжимая её в подоконник, а себя в неё. Наина прячет пальцы свободной руки в его волосах, разминая застывший затылок. Руки их по-прежнему сплетены и спаяны, не разнять. Пчёлкин тянет Наину наверх, изнывая и тоскуя по её телу столько лет. Изнывая и тоскуя не столько по её телу. Они преодолевают ступеньки невпопад, сшибая углы и стены, смеясь друг другу в губы. Каждая ступенька становится всё холоднее, пока последняя не оборачивается едва ли не льдом. — Чё у тебя тут так холодно? — Пчёлкин крупно вздрагивает, отрываясь от Наины, замечает раскрытый балкон в спальне и полотно на мольберте. — Проветривала, — отзывается Наина, облизывая губы и спеша к двойным распахнутым створкам. Пчёлкин, ёжась, смотрит на исписанный наполовину холст. Ряды тонких копий расчерчивают его по вертикали, золото щитов загромождает, людских голов не сосчитать. — Македоняне, что ли? — спрашивает он, кивая на полотно. — Книжка попалась, — отвечает Наина и тычет пальцем в старый, раскрытый том, — вон та, на столе. Баталистом я никогда не была, но в голову больше ничего не идёт. — Знаешь, какой у них был знак сдачи в плен? — Пчёлкин улыбается, притягивая Наину к себе. — Поднятие копья вверх, — отвечает Наина на уроке истории. Пчёлкин хрипло смеётся. У Наины подгибаются ноги, и она подталкивает его на кровать. Спина сквозь рубашку чувствует холод. Пчёлкин шипит, торопясь отпрянуть, пока Наина не успела прижать его сверху. — Чего ты? — спрашивает она, упираясь руками ему в живот. — Холодно, — отзывается Пчёлкин, держась за её локти. — Нагреешь, — Наина упирается коленом в жестковатый матрац. Пчёлкин идёт на опережение и предательски валит её на спину. Наина вскрикивает. — Чего ты? — Пчёлкин почти издевается, а глаза его распаляются северным солнцем. — Заколка, — Наина морщится, разжимая тиски на затылке, а затем заливисто смеётся. Пчёлкин хохочет с ней в унисон, нависая сверху. Их первый раз должен был быть таким. Не отчаянным и отчаявшимся, а весёлым и тёплым, журчащим и бурным, как горная река. Пчёлкин гладит Наину по щекам, застывая. Он бы ни за что в жизни не пошёл с ней ни в один музей мира — все картины тогда останутся без его глаз. Все картины тогда рядом с нею померкнут. Пчёлкин тянется к Наине за поцелуем и промазывает, опуская губы на шею, расчерченную тонкой цепочкой золота. Наина отвлекается на шорох шин под окном и вытягивается, приподнимаясь на локтях. — Не по твою душу, угомонись, — мычит Пчёлкин Наине во вздувшуюся вену. — Давай посмотрим, — просит Наина, толкая его плечом. Пчёлкин горячим и шумным вздохом сдаётся, поднимаясь и подтягивая Наину следом. Наина разводит кисею занавесок аккуратно, чтобы остаться невидимкой. Пчёлкин у неё за спиной щурится, разглядывая знакомый автомобиль. — Оля, — сообщает он, замечая высаживающихся пассажиров, — Санина жена. А это Ванька, их сын. У Ольги тут бабушка живёт, Лизавета Андревна. — Красивая, — замечает Наина, умевшая видеть и ценить красоту любых форм. Пчёлкин согласно угукает, складывает ладони у Наины на животе и опускает голову ей на плечо. — Она мне жизнь спасла в девяносто седьмом, — делится он, снова возвращаясь под стволы. Наина поворачивает голову и долго на Пчёлкина смотрит. Пчёлкин глядит на неё в ответ. — Наина, — зовёт он. Наина молчаливо кивает, ожидая продолжения. — Если бы я тогда до тебя доехал, что бы ты сделала? — Свою работу, — отвечает Наина без раздумий. — Я служу народу, как бы там ни было. Ты и есть народ. Я бы тебя спрятала, а потом разобралась с тем, что осталось. Впрочем, ты для меня делаешь ровно то же самое. — Ты бы серьёзно впряглась за меня? — Пчёлкин хочет услышать это вновь. Он бы никогда не принял от неё такого жеста, и уж тем более не стал бы о нём просить. Но тёмные, тайные желания всегда были сильнее него. — Да, — отвечает Наина, твёрдо и уверенно, запоминая несбывшееся «доехал бы». — Только ты вот не приехал. — Я тебе уже всё сказал, — Пчёлкин возвращает глаза к окну. — Оля тогда раньше подвернулась. — А это кто? — Наина оставляет неприятную тему и тонким пальцем вонзается в тёмный мужской силуэт у машины, на Белова явно не похожий. — Макс, — отвечает Пчёлкин, — Санин телохранитель. Часто с Олей мотается, если надо. Неплохой мужик. Наина пристально в обозначенного Макса вглядывается. Ванька виснет у него в руках, как на турнике, и, судя по откинутой голове, хохочет. Наина слушает внутренний голос. У Наины сдавливает нутро. — Ты веришь в байку, что сыщик и вор всегда узнают друг друга, даже если друг о друге не знают? — вопросительно растягивает Наина, глаз с Макса не сводя. — Угомонись, — осаживает Пчёлкин. — Он на Белого не первый год работает. Даже на крестинах с нами был. Фил его проверял. — Про падение Трои читал? — Наина опускает на него глаза и тут же возвращает, желая в чутье своём убедиться или же ошибиться. — Завязывай, — Пчёлкин выпрямляется, рук с Наининого живота не снимая. — У тебя при таком раскладе чуйка должна на всех нас срабатывать. Наина думает, он прав. Наина упрямо продолжает стоять на своём.