Часть 22

      Я сидела в углу, облокотившись о стену и обняв себя за колени. Пить хотелось ужасно, но на техническом этаже не нашлось, конечно, кулера с водой, а в единственной раковине в уборной не работал кран.       И живот уже сводило от голода.       У меня было достаточно времени, чтобы подумать обо всем на свете. Ведь делать, кроме этого, было решительно нечего. Но как бы я ни пыталась перебрать в голове все воспоминания, начиная от того, как учеба в академии пошла под откос из-за Александра с его дурацкой практикой, и заканчивая множеством событий сегодняшнего дня, они рассыпались, стоило мне глянуть на Паскаля, когда он громыхал очередной коробкой.       Паскаль все еще перебирал вещи. После того, как я сдалась, он успел выбить еще пару дверей. Перевернул, судя по звуку, кверху дном в темноте и те комнаты, в которых обсидиана быть не могло, поматериться на весь коридор – если нас уже искали бы, то точно б услышали. А потом вернулся, чтобы продолжить разбираться здесь, и я вскоре перестала считать, по какому кругу он открывал одни и те же ящики.       Медленно тускнеющая лампочка подсказывала, что прошло не меньше двух часов.       Это начинало напоминать какое-то психическое расстройство.       С одной стороны, услышав его рассказ, я осознала, почему татуировка была не особо хорошей идеей. Но с другой… а вдруг дело во мне? Так ему осточертела, что привязаться, даже временно, он не хотел?       Я настолько, блин, противная?       – Да прекрати уже! – не выдержала я. Бесконечный шорох картона и звон стекла будут теперь мерещиться мне по ночам. – Нет там ничего.       Паскаль швырнул коробку на пол, и я, взвизгнув, вжалась в стену.       Наконец я могла разглядеть его лицо, а не затылок. О, во имя равновесия… Не думала, что можно выглядеть хуже, чем после моего лечения.       Я поспешно поднялась на ноги. Спросила, что-то глупое, вроде “Ты в порядке?”, когда было очевидно, что нет.       Паскаль даже не отмахнулся. Точно не в порядке. Он стоял, смотря на эту несчастную краску для тату. Не моргая, прерывисто дыша. Я аккуратно подошла ближе, но он никак на это не реагировал. Не удержалась и коснулась легонько его руки, и меня тут же прошибло холодным потом – как было уже раз во время глупой перепалки по поводу таблеток.       Я метнулась к столу и, не раздумывая, смахнула краску на пол. Стекло звонко запрыгало по кафелю . Паскаль вздрогнул от этого звука. Зажмурился, словно упала не маленькая склянка, а по меньшей мере взорвался над нашими головами фейерверк.       Я теперь тоже тяжело дышала. Сердце колотилось, руки тряслись – отголосок чужой панической атаки догнал меня, чтобы потом оставить еще более уставшей и разбитой.       Его все это время так колошматило? А я и не заметила…       Видимо, все-таки я настолько противная.       Как только краска пропала из его поля зрения, он вроде бы начал приходить в себя. Отшатнулся, опираясь на стол. Он дрожащими руками оттянул ворот толстовки, словно воздуха не хватало, закрыл лицо, поправил волосы, но никак не мог посмотреть на меня.       – Извини, – я едва услышала, что он пробормотал.       – За что? Ты совсем, что ли, свихнулся? Если тебе так хреново – сказал бы хоть!       Я не сдержалась и стукнула его кулаком в плечо. А потом, вздохнув, взяла за руку, которую он как раз опустил, чтобы уставиться на меня, и крепко сжала, мысленно извиняясь. Что-что, а злиться сейчас было не к месту.       – Не надо никакую татуировку делать, – выпалила я, поглядывая нервно в сторону, куда укатилась краска. – Я не могу в полной мере понять, почему оно тебя так пугает. Но заставлять точно не буду.       – Уверена? – спросил он подозрительно, но сам при этом словно выдохнул.       Я попыталась улыбнуться:       – Я похожа на того, кто долго думает? – он усмехнулся, покачав головой, и я немного расслабилась тоже. Научилась у него, наконец, шутить. – Почти сразу, как ты отказался, смирилась, что нам тут торчать и торчать.       Это была почти правда. То, что уговаривать его я не собиралась, помимо самой первой, сбивчивой реакции на отказ, я понимала сразу. Но не буду же я признаваться, что все это время, пока он, оказывается, молча сходил с ума вокруг коробок, сходила с ума сама, раз за разом прокручивая в голове все наши разговоры и пытаясь понять, почему все-таки “нет”. Ведь не в краске было дело – ее я осмотрела пристально, пока Паскаль уходил. Никаких примесей – только чистый, черный, размолотый в пыль обсидиан.       Я вопросительно повернулась, когда почувствовала, что он сжал мою руку в ответ.       “Спасибо”.       И отпустил, со вздохом садясь на пол прямо там, где только что стоял. Я его примеру не последовала, уже промерзнув до костей от холодного пола, и подтянулась, чтобы сесть рядом, но на столешницу.       – И все-таки, торчать здесь вечность – не вариант., – он покосился в темный угол, куда укатилась, затерявшись в тенях, краска. – Мы можем договориться, мол, если к завтрашнему утру не…       Я покачала головой, перебивая. Это я тоже успела продумать.       – Мы либо делаем это сейчас, либо соглашаемся смиренно ожидать спасения. Потому что позже ни у меня, ни у тебя уже сил не хватит на магию, и никакая татуировка это не исправит.       Он пристыженно опустил взгляд. Помолчал немного и отчего-то усмехнулся, словно вспомнил очень смешную шутку.       – Не, ну можно по-старинке намагичить, – пояснил он, когда я вопросительно нахмурилась.       – Ты о чем?       – Ну, знаешь. До амулетов тоже порой нужно было колдовство помощнее.       До меня дошло. Спасибо лекциям по истории и тому, как миссис Хоук перескакивала между темами, из каждой выдирая только “интересные факты”. Хотела бы я сделать вид, что не в курсе, но уже почувствовала, как у меня загорелись щеки.       – Ага, – я смущенно отвернулась.       Предложение переспать было последним, чего я от него ожидала. И еще меньше я ожидала от самой себя, что задумаюсь над этим всерьез.       – Ну смотри, тут у нас есть целый стол! – продолжал он, явно веселея и оживая от абсурдности этого обсуждения. – Лампа того и гляди сдохнет, так что приятный полумрак тоже сам собой организуется.       – А как же свидания и все такое? – я попыталась отшутиться.       – Обстоятельства, милая моя. Потом свожу.       – Нет, ну ты серьезно!?       – Предлагаешь тут сдохнуть?       Страшно признавать, но он был прав.       Я неопределенно хмыкнула, все больше краснея и дергая нервно рукава платья. А Паскаль в очередной раз подтвердил, что слишком хорошо меня знает. Без слов, по одному взгляду в мою сторону понял, что я активно взвешиваю ответ, и его лицо вытянулось от удивления.       – Эй. Эй, Ева, блин! Я же пошутил.       – Но… – я что, серьезно собралась убеждать его в обратном? – В плане, это правда, кхм, рабочий вариант. И безопаснее и…       – Ева!       Он резко поднялся и оказался прямо передо мной, и, кажется, разозлился.       – Это шутка, – твердо сказал он, глядя мне в глаза. – Я бы не предложил ничего такого, о чем ты можешь пожалеть.       Я растерянно кивнула.       “И именно поэтому я уверена, что не пожалею”, – подумала я, но вслух ничего не сказала.       Летом мы много болтали. После того, как вообще начали разговаривать друг с другом, конечно. И обычно не было проблемой найти тему, которая бы спровоцировала разговор, а потом он сам собой бы тянулся часами, будь то обсуждение разных марок молока или спор про моду, навеянный случайно попавшимся на глаза журналом.       Теперь же я решительно не знала, что сказать.       Паскаль, видимо, тоже. Я была уверена, что некоторое время он переваривал, что я чуть было не потянулась расстегивать платье, и принципиально не смотрел в мою сторону. Потом, когда перестал краснеть сам и как-то глупо улыбнулся, по-любому начал придумывать, как этот факт затем использовать против меня, если мы выберемся.       “Когда мы выберемся”, поправила я себя мысленно и прислушалась, но ни намека на звук, к сожалению, не прорывалось сквозь потолок и толщу камней по другую его сторону. Поэтому я так же заранее заняла свои мысли обдумыванием остроумных ответов, но по-итогу только продолжала смущаться.       В конце концов и этот мысленный монолог затих, ничего из уже привычной обстановки не цепляло глаз, а на языке остался крутиться только невысказанный вопрос.       – Я прям чувствую, как ты меня взглядом прожигаешь, – сказал Паскаль внезапно, но не раздраженно, а скорее смирившись. – Что спросить хочешь?       – Давай поиграем в правду или действие? – ляпнула я, не зная, как подобраться к вопросу. И отчего-то вспомнила эту глупую игру, которую запомнила из старых фильмов.       Паскаль растерянно заморгал. Я ясно видела это, потому что, хоть лампа еще продолжала светить, глаза он снова перевел в “режим жути”, отчего мне стало не по себе.       – Зачем?       – Во-первых, делать нечего, – загнула я палец и хмыкнула. – Вроде достаточно.       – Нет. Глупости.       – Ладно. Во-вторых! – я загнула второй палец. – Мы тут сдохнуть можем. Отличный повод обменяться напоследок постыдными секретами. Это все останется между нами, конечно, а если, – блин, опять! – мы выберемся, сколько идей для подколов сразу прибавится, а?       Я довольно улыбнулась, уже понимая, что это сработало. О том, что Паскаль сам обещал прекратить надо мной издеваться, решила не напоминать, переходя сразу к делу.       – Правда или действие?       – Действие.       – Смело.       – Ну и?       – Фары выключи. Невозможно, блин, смотреть на тебя.       – А ты не пялься.       Глаза он, все-таки, снова сделал человеческими, и теперь я не особо видела, куда он смотрит.       – Твоя очередь.       – Правда, – ответила я, уже прикинув, что Паскаль может загадать на “действие”, и варианты мне не понравились.       – Ты че, реально змей боишься?       А? Серьезно?       – Да, – просто ответила я. Слишком простой вопрос какой-то, с очевидным ответом. – А что?       – Просто…       Он замялся, а я почему-то вспомнила совсем не то, как недавно бегала с ним в форме змеи в руках, но как он однажды в таком виде прополз вверх по моей ноге.       – Тебя не боюсь больше. Почти, – пожала я плечами, этим же жестом прогоняя навязчивое воспоминание.       – А глаза? – тут же съехидничал он.       – Кроме глаз! – тут же взвизгнула я. –Ты либо полностью змеей будь, пожалуйста, либо полностью человеком. И чтоб уши тоже на месте оставались!       Теперь он уже в голос смеялся с моей реакции, нарочно вернув себе глаза змеиные на пару секунд, а когда я уже хотела возмутиться, что так не по правилам – сменив их обратно. Трижды.       А потом, уличив момент, высунул язык. Раздвоенный. Его счастье, что кроме камней кинуть в него было нечего, и он избежал возмездия.       Тишина растаяла в разговоре, и я даже забыла ненадолго, где мы находимся. Я не собиралась, если честно, задавать действительно важные вопросы. Донимала его всякой фигней. Даже спеть попросила – петь он определенно не умел. Ожидаемо, получила такое же задание в ответ, и тоже, конечно, опозорилась.       – Как думаешь…, – Паскаль долго думал над вопросом на этот раз. То ли тоже, на самом деле, хотел спросить о чем-то серьезном, то ли просто идеи закончились. – Если бы ты была фамильяром, то каким?       – Кошкой, – ответила я без паузы.       – Это было быстро.       – Ха! Уши мои на вечеринке видел?       – Видел, – он кивнул. – Только поэтому?       Я пересела чуть удобнее на крае стола, потому что затекли ноги. Вздохнула.       – Когда я была совсем маленькой, с нами жила черная кошка, – начала я задумчиво, собирая в голове кучку все, что еле помнила. – Я даже не знала, что она была фамильяром. Думала, что просто кошка обыкновенная. Черная. И что в гости часто заходит какая-то тетя.       Паскаль усмехнулся.       – Настолько запомнилась?       – Я бы хотела быть на нее похожа.       Настала моя очередь задавать вопрос.       – Правда.       – Почему ты боишься татуировки? – спросила я почти шепотом, полагая, что выждала достаточно времени. Паскаль мгновенно посерьезнел, словно не было сейчас всей шуточной перепалки.       – Я же рассказал про краску и…       – Врешь, – Паскаль напрягся, посмотрев на меня снизу вверх. – Если бы это была правда… Вернее, если бы ты боялся из-за этого, ты бы не со мной тут сидел, а с остальными фамильярами наверху захватывал мир, или что они там решили устроить.       В точку. Он хмыкнул, отворачиваясь. И, хоть снова не ответил сразу, подбирая слова, уже не раздумывал так же долго, как прежде.       – Ты заметила, что в академии больше нет студентов-змей? – внезапно спросил он вместо нормального ответа.       – Разве? – хмыкнула я, но, перебирая в голове всех фамильяров, кого видела и могла прикинуть их вид, действительно не могла припомнить никого больше. – Блин, серьезно что ли?       – А знаешь, почему?       Он сощурился.       – Не знаю, – честно призналась я, даже не пытаясь найти ответ, который наверняка окажется либо слишком мудреным, либо слишком простым и очевидным. – Не уходи от темы! Это вообще как-то связано с вопросом?       – Напрямую, – ответил он, и мне показалось, что у него дрогнул голос. – Знаешь, в чем прикол быть змеей? Когда змеи линяют, их татуировки ломаются.       Ой. Зря я, кажется, засмеялась.       В пазл добавилась еще одна деталька.       – Ты поэтому говорил, что в академию идти нет смысла? – он кивнул. А я, спрыгнув со стола, опустилась рядом. – Но раз так… тебе же действительно нечего бояться, разве нет? Я не уговариваю, ни в коем случае, – попыталась оправдаться я, когда он отшатнулся. – Просто пытаюсь понять. Даже если я не смогу сразу выбить все документы для удаления, мы все-равно не будем связаны надолго, и…       Вместо ответа он быстро, словно не давая себе шанса передумать, приподнял рукав и вытянул передо мной руку. На внутренней стороне запястья была татуировка из двух незнакомых мне рун. Совсем не похожая на тату Фелиции. Безликая в своей простоте, а еще – совсем не такая яркая. И вся в трещинах, как если бы их выдохшимся маркером нарисовали на зеркале… а потом оно пошло трещинами, уничтожая узор.       Я охнула. Паскаль, убедившись, что я все видела, поспешно вернул рукав на место и как-то сразу ссутулился. Судя по тому, как он стиснул зубы, ему непросто это далось.       Он поглядывал в мою сторону, явно ожидая реакции. А мой взгляд сам собой возвращался к рукаву.       Не знаю, что меня дернуло продолжать говорить. Я не знала, на самом деле не могла понять, даже сейчас, что его тревожит. Не знала, как успокоить. Ведь, если нет связи, казалось мне, то какая разница? И просто сказала искренне то, что думала:       – Какая бы ни была история… Мне кажется, есть что-то красивое в том, что она остается на теле в таком виде.       Паскаль медленно повернулся на меня. Покачал головой.       – Я бы хотел забыть эти истории, да только вот не могу.       – … истории?       Я видела, как у него расширились глаза от ужаса. Проговорился.       Я потянула к нему руку, но Паскаль отстранился. Вскочил на ноги, и, схватив толстовку за капюшон, стал стягивать ее с себя.       Сначала я подумала, что мне мерещится. Что это игра теней. Может свет, отражаясь причудливо от граней разбросанных вокруг камней, решил собраться именно так. Может мне уже совсем плохо без воды, и это меня подводят глаза, а то и рассудок. Но нет.       Обе руки. От запястья до локтя, от локтя и выше, теряясь где-то под коротким рукавом футболки, были заполнены такими же безликими, односложными тату из рун, и все, как одна, в трещинах.       Я хотела было встать следом, но словно приросла к полу, потрясенная.       – Серьезно? Красивое? – он покачал головой.       Хрупкое спокойствие в комнате рассыпалось, словно его и не было, и больше не получилось бы при всем желании забыть, что снаружи происходит какая-то неправильная жуть. Потому что, сняв кофту, Паскаль оказался воплощением всего этого сумасшествия.       Хотелось домой. Домой, в маленький научный поселок, где я знать не знала ничего плохого и единственной моей проблемой была скука.       Я не знала, что сказать или сделать. Просто вцепилась в эту моментально остывшую толстовку, которую он бросил куда-то, не глядя, и старалась не смотреть в его сторону.       И все-таки я противная.       – Откуда столько? – только и смогла выдавить я, заставив себя посмотреть. Стало почти физически больно.       Паскаль меня словно не слышал. Опять то же лицо, опять та же паника, но уже не было чего-то, что я могла выбросить или спрятать. Едва мне казалось, что он сейчас отойдет, успокоится, объяснит, как один взгляд на свои же трясущиеся руки, и его лицо искажало отвращение       А я ведь, увидя первую татуировку, умудрилась приревновать. Мол, кому-то он-таки доверился, но не мне. Но…       Я крепче сжала толстовку. Она еще была теплой. А сам Паскаль без нее выглядел совсем иначе – худющий и, оттого что сгорбился, словно ставший меньше.       Наверное, чтобы рассказать такое, нужно гораздо больше доверия, чем я могла бы себе представить.       Я медленно придвинулась к нему, отложила кофту в сторону и обняла его со спины.       Паскаль хрипло засмеялся, положив руку мне на голову.       – Ой, да ладно! Не сдох же.       Я прикусила губу. Это было слишком знакомо – шутки на месте грустной сложной правды.       Я немного отстранилась, посмотрела в его лицо. Паскаль привычно улыбнулся, но теперь я видела – эта маска трещала по швам. Я наконец заметила то, чего не замечала – или старалась не замечать? – раньше: какой вымученной порой была эта улыбка.       Он, кажется, успокоился немного. Положил свою ладонь поверх моей руки на его плече, глубоко вздохнул.       – Я в порядке. Не хотел пугать.       – Почему ты рассказал? – спросила я.       Он как-то неопределенно пожал плечами и сказал так просто, как само собой разумеющееся:       – Ты спросила.       Я шмыгнула носом и практически упала ему на грудь, снова обнимая крепко-крепко. Без кофты это ощущалось совсем иначе. Ближе, теплее, искреннее. Я едва не захлебнулась в эмоциях, пытаясь сказать хоть что-нибудь, пока не поняла, что это бесполезно, что все мои мысли не облечь в слова, и просто закрыла глаза.       “Мне очень жаль”.       “Я бы хотела, чтобы этого никогда не случилось с тобой. Ни с кем”.       “Я вижу, что тебе больно”.       “Мне страшно за тебя”.       “Я ценю, что ты мне доверился”.       “Я хочу тебе помочь”.       “Позволь мне побыть рядом?”       Я позволила ему услышать свои мысли. Может сбивчивые, но зато искренние. Одного удара сердца достаточно, чтобы унести все разом.       И такой же водоворот чувств накрыл меня в ответ. Казалось, что я не дышу, вылавливая в нем обрывки чужих слов и воспоминаний, которые, казалось, Паскаль и не хотел на меня вываливать, но так долго молчал, что не смог остановиться.       Восторг от нового города, проблемы и отчаяние. Безобидное предложение подзаработать, протестировать лекарства и краски, обещание обязательно все убрать. Боль, которая не проходит, вечная усталость, истощение от того, как выдирают изнутри всю магию. Смутно знакомые лица, которые память стерла. Выученный урок о том, что колдунам и ведьмам лучше не верить. Временное облегчение, наша квартира, которая ощущается совсем чужой. Хрупкое спокойствие, нарушенное уже моим приездом, снова сомнения и ожидание подвоха, которое затем наконец-то сменилось теплотой и благодарностью.       “Спасибо”.       Я все-таки заплакала.       Больше слов не нужно было.       Спустя некоторое время мы почти синхронно отпрянули друг от друга, словно одновременно осознали, что обнимаемся уже неприлично долго. Хотя, я была не против.       Я протянула ему толстовку, но он покачал головой.       – Надень, если холодно.       Так я и сделала. Она была мне очень большой, почти до колена, зато теплой-теплой. И сразу стало уютно.       Я спрятала нос в широком воротнике.       – И после всего этого… – сказала я совсем тихо, надеясь, что Паскаль не услышит. – Почему же ты не с остальными фамильярами.       Паскаль снова пожал плечами, но уже не переживая.       – То, что они творят наверху, ничем не лучше. Ну и ты…       Паскаль резко замолчал, и мы оба вскинули головы вверх. В глаза посыпалась пыль, послышался треск. В тусклом свете лампы я не могла уже разглядеть, как потолок пошел трещиной, но телом почувствовала вибрацию.       В академии со всеми ее старыми зданиями слишком уж надеялись на магию. И вот, обесточенное и покореженное, оно продолжило трещать по швам.       Кажется, времени у нас было куда меньше, чем я предполагала. Надо было сразу подумать про это, вместо света – укрепить потолок. Еще не поздно, да и вряд ли он обвалится с минуты на минуту, но…       Паскаль сориентировался первым. Вскочил на ноги и взял мою руку, потянув в сторону выхода – подальше от опасного участка, а сам нырнул в тень комнаты.       – Ты куда? Надо.., – я осеклась, когда он вернулся с краской в руке.       – По крайней мере одна хорошая история среди моих татуировок быть обязана. – Паскаль потряс рукой, и пыль в колбочке пересыпалась из одного ее края в другой, а затем протянул ее мне. Сам он на краску не смотрел, зато смотрел мне прямо в глаза.       Я растерянно кивнула и почему-то смутилась.       Мы сидели в дверном проеме друг напротив друга и вытянув ноги так, что они переплетались. Паскаль сказал, что сейчас это самое безопасное место. Я сомневалась, что в стремящемся обвалиться нам на головы подвале может быть безопасно хоть где-то. Но спорить не стала.       Лампа все-таки погасла, и теперь над нами снова висел небольшой светящийся огонек. Кофту пришлось снять, чтобы закатать рукав платья, но Паскаль не стал забирать ее, и та лежала у меня на коленях, согревая.       Я внимательно осмотрела флакон с краской прежде, чем отдать его Паскалю. Вспомнила, что читала как-то про татуировки, но ведьмовские – также растирали до пыли драгоценные камни, размешивали, правда, с водой вместо крови и, окуная иголку в краску, тысячи раз кололи ей кожу. Так можно было в замысловатых прямо на теле узорах хранить лишнюю магию.       Перестали так делать именно после обсидиановой краски. Само собой оно ушло в прошлое, став ассоциироваться с чем-то неправильным, оставив ведьмам и колдунам моду на пирсинг.       Тут все было просто – одна кнопка чтобы собрать кровь. Вторая – пустить краску под кожу, где она сама примет форму. Быстро и наверняка менее болезненно, чем долгими часами выводить узоры. Но я все-равно зажмурилась, взвизгнув, когда предплечье больно укололо – нифига, блин, не “как комарик”! – и открыла глаза только когда Паскаль отпустил мою руку.       – Как маленькая.       – Не так уж и часто в меня иголками тыкают… Ой, извини.       – Ничего.       Если его и задел мой комментарий, то он не подал виду. Методично встряхнул флакон с моей кровью, как старый градусник, чтобы перемешать с ней пыль. Я завороженно смотрела на то, как кровь густеет и темнеет, вбирая в себя размолотый обсидиан.       Паскаль протянул краску, теперь уже настоящую краску, а не заготовку, обратно, но не выпустил из рук, когда я взяла флакон. Своим пальцем сдвинул мои на нужную кнопку, объясняя, куда нажать, чтобы выпустить чернила наружу. Я поняла, что он переживает гораздо больше, чем пытается показывать, потому что в своем разъяснении он ушел от темы, рассказывая про безопасность этого всего, особую серебряную – самоочищающуюся – иголку, хотя я ни слова не сказала о том, что беспокоюсь о своем здоровье. О том, чтобы мы выбрались живыми на белый свет из скрипящего подвала – возможно, но точно не о всяких болячках. Время тянул.       Наконец, краска осталась у меня в руках.       – А… куда?       Я растерянно смотрела на его руки, потому что не могла найти ни одного свободного места. Остальные тату не пересекались между собой – наверное, так и нужно, чтобы они вообще работали. Если не считать, что больше одной татуировки никогда и не делают.       Паскаль вытянул руки перед собой и придирчиво осмотрел их от запястья до плеча. Развернул и посмотрел снова. Выругался и стукнулся затылком о дверную раму.       – Ладно, – вздохнул он. И внезапно стащил с себя футболку, а потом вопросительно выгнул бровь, напоровшись на мой взгляд. – Что?       – Ты нахрен раздеваешься?       – А что ты предлагаешь? – он аккуратно свернул футболку прежде, чем положить поверх своей кофты. – На шее её будет видно, и учитывая, что лицензии у тебя нет, лучше не рисковать.       – Мог просто штанину закатать.       Он закатил глаза.       В этом вопросе он разбирался явно лучше, так что я заткнулась. И очень старалась не пялиться. Если бы он снова включил свои жуткие змеиные глазища, наверняка бы заметил, как я раскраснелась.       Отлепившись от дверной рамы, я наклонилась поближе. Паскаль вздрогнул, когда я опустила палец на кожу под ключицей.       – Тут?       – Без разницы.       Как бы он ни пытался делать вид, что спокоен, я уже понимала, что это не так. Он отвернулся, уставившись в темноту коридора, и сжал оба кулака так сильно, что на них наверняка проступили вены. Вздрогнул еще раз и зажмурился, когда я сменила палец на холодный наконечник флакона.       Ну нет, я так не могу. Надо его отвлечь. Успокоить как-то.       Я неуверенно протянула руку и коснулась ладонью его щеки.       – Эй, змеюка, посмотри на меня. Все хорошо будет. Пройдет там месяц или сколько, избавишься от меня. И все будет, как прежде.       Паскаль нехотя развернулся вслед за касанием, позволил мне продолжить гладить его по щеке, а я старалась не показывать, в каком ужасе находилась сама от того, что мы делаем.       Его взгляд ненадолго задержался на моем лице. В трепещущем магическом свете я видела, как он несколько раз собирался сказать что-то, но не решался. Боялся, будто это могло быть страшнее того, что я уже слышала. Будто…       Тут мне пришла в голову идея.       – Раз уж у нас сегодня день откровений, – начала я загадочным шепотом и, убедившись, что он смотрит на меня, продолжила, – то мне тоже надо кое в чем признаться.       – Мне уже страшно, – он усмехнулся и сел чуть ровнее. – Ну?       – Помнишь день, когда мы познакомились?       – Такое забудешь.       Я наклонилась еще ближе, смотря прямо ему в глаза, не заметив, как при этом оперлась другой рукой о его грудь. Выдержала театральную паузу.       — Это я съела твой йогурт.       На его губах сама собой растянулась улыбка, искренняя и заразительная, по которой я так соскучилась в безумстве последних суток.       — Это было случайно, правда! Мне потом так стыдно стало. А потом, — сказала я тише, будто рассказывала самый страшный свой секрет, а сама пыталась не засмеяться тоже, — потом назло тебе продолжала их брать.       Паскаль продолжал улыбаться, посмеиваясь, и смотрел на меня долго-долго, как-то по особенному нежно. Я чувствовала, что он успокоился, а свет над головой стал ровнее и ярче, словно отрезав нас от темноты вокруг.       Моя ладонь все еще лежала на его груди, и вместо слов я случайно услышала его мысли.       “А я влюбился, как дурак, в самую несносную ведьму в этом городе”.              Я отшатнулась.       Паскаль не сразу понял, что случилось и почему я застыла. Но потом в полутьме я увидела, его глаза широко раскрылись от осознания. Кажется, извинился, и начал оправдываться, мол, это неправильно – хотя сам знает, насколько мне плевать.       Только я его не особо слышала. Запутавшись в собственных чувствах, я не представляла, что делать дальше. Но внезапно ясно поняла, что стоит сделать прямо сейчас, и поступила по-своему.       Я его поцеловала.       Паскаль заткнулся. И поцеловал меня в ответ.       Сложно было не поддаться, не раствориться в поцелуе, отделить собственные мысли от чужих. Я не знала, где заканчиваются мои чувства, до этого запрятанные в сомнениях и теперь рвущиеся наружу, от его – таких же неловких, и теперь разгоравшихся все ярче.       Я все еще держала у его груди краску. Мои пальцы съехали чуть ниже, на другую кнопку, и, слегка надавив, нажала на нее. Он застонал, дернувшись от боли, но не отстранился, наоборот – положил руку мне на голову и притянул к себе еще ближе.       Так хотелось просто забыть о том, где мы. Что происходит снаружи. Что над нами нависает опасность.       Но я не могла сейчас позволить себе это, пока не довела до конца свою задумку. Если Паскаль отвлечется от меня и поймет, что я творю, то точно чокнется и отберет у меня краску. А запястье, уставшее держать ее на весу, теперь выворачивало от новой тяжести – жидкость переливалась, прибавив в весе после того, как к ней примешалась и его кровь.       Я углубила поцелуй, а сама закатала повыше юбку. И не глядя резко вогнала краску себе в бедро, прямо сквозь тонкие черные колготки, которые наверняка тут же разошлись огромной затяжкой. Не смогла сдержаться, взвизгнув ему в губы, отчего Паскаль тут же отпрянул и недоверчиво меня оглядел, словно мог как-то причинить боль.       И, конечно же, увидел, что я натворила.       – Ты совсем сдурела!?       Не уверена, что оно должно было так ощущаться, но от проколотой кожи по всему телу разливался невыносимый, неправильный магический жар. Уже понимая, что вот-вот потеряю сознание, я упала в руки Паскаля.