Часть 27

      Остаток дня прошел как в тумане – том самом, липком и жарком из разломанной трубы с кипятком, от которого поднимается температура тела и начинаются глюки.       Паскаля отпустили – бабушка разругалась с полицией и подписала кучу бумаг о том, что берет на себя всю ответственность. Александра с Мисс Морф увели. Всех фамильяров разогнали по комнатам – насколько я поняла, каждого будут допрашивать, – а Лукаса отправили к врачам.       Я сбивчиво рассказала бабушке про Марка и то, что случилось в лаборатории. Оказалось, что покосившееся после взрыва здание заметили едва ли ни сразу, как с кампуса спал барьер, и уже успели начать раскапывать завал, когда Марк заорал оттуда дурниной.       – Удивительно, что там может быть кто-то живой, – бабушка протерла лоб платком. – Но это имеет смысл. Если они действительно, кхм… научились колдовать, он, должно быть, заклинанием защитил голову и тело. Переломанный, но живой.       Не знаю, что я должна была почувствовать от этой новости. Но я была рада.       Я сидела на столе все в том же затопленном холле, жуя безвкусный протеиновый батончик, который все это время валялся тут, дожидаясь нас, пока бабушка с Фелицией расспрашивали Паскаля о чем-то. А потом он ушел и вернулся с моей курткой.       – Пойдем отсюда. Твоя бабушка тут надолго застряла, не дождемся.       Я надела куртку и пошла следом, не задавая вопросов.       На парковке возле главного корпуса стояла куча машин скорой, вокруг которых, накинув на плечи одинаковые, выданные медиками пледы, стояли студенты-колдуны. Мы посмотрели на них издалека, переглянулись и пошли к воротам, на выход.       Квартира бабушки была совсем недалеко, но эта прогулка в холоде ночи казалась вечностью. От усталости ли, от груза произошедшего или от груза невысказанных слов, которые сейчас никак не находились. Не так быстро.       Было даже странно после всего просто оказаться дома. В тишине. В знакомом интерьере, не испорченном перевернутой мебелью, мусором и водой. В квартире было не очень чисто – как будто без Паскаля на подмоге бабушка совсем не справлялась с бытом, – но все еще.       Не помню, как уснула, но проснулась я на диване в гостиной – по прежнему в одежде Паскаля, укрытая пледом и совершенно одна. В кабинете бабушки разрывался телефон. Сперва я его игнорировала, но через десять минут сдалась, решив, что это может быть что-то важное – иначе зачем так трезвонить? Это были родители. Они перебивали друг друга, говоря по одновременно по громкой связи, проклиная Александра и свою работу, и расспрашивали меня, как я. Я даже ответить сперва не могла – плакала. А потом почти два часа рассказывала все, что произошло за это время.       А потом начались две недели бесконечных допросов.       Академию временно закрыли, но вместо занятий я как по часам ходила в полицейский участок. На второй или третий день там я столкнулась с Люси – она обняла меня в коридоре так, что я думала, у меня сломаются ребра, и дождалась после, так что мы допоздна гуляли вокруг кампуса, говоря обо всем подряд, как нормальные подростки. На второй неделе я увиделась и со Стеллой – она рассказала, что Рокси в порядке и ее даже выписали из больницы, но она вряд ли вернется на учебу в этом году после стольких потрясений. А может, и не только в этом году.       – Я боюсь, что она даже из дома вряд ли сможет выходить в ближайшее время, – сказала Стелла с болью в голосе. – Физически-то она быстро пришла в себя, но…       Я попросила передать ей привет и пожелания скорейшего выздоровления. И то, что я очень скучаю.       О произошедшем опросили всех и каждого – и ведьм с колдунами, и фамильяров, которые просидели тот день, заперевшись в своих комнатах. Всех, кто активно участвовал в плане Александра, пока с кампуса не выпускали и допрашивали прямо там. Постепенно очередь уменьшалась, и только меня они упорно не отпускали.       Мне задавали одни и те же вопросы. Где я была, что я видела, слышала, с кем говорила и о чем, во сколько это происходило. В какой-то момент мне показалось, что я схожу с ума, повторяя по кругу то, что уже говорила вчера, и позавчера, и наверняка расскажу еще раз завтра. Я говорила про все без утайки, кроме тату. По их версии, в подвале мы просто отдохнули и достаточно восстановили силы, чтобы колдовать, просто держась за руки.       Не знаю, почему промолчала. Испугалась, наверное. Мы же так и не обсудили это все до того, как Паскаль куда-то запропастился.       Бабушка сказала, что его тоже отправили под замок в общежитие и с ним все хорошо. Но это не объясняло, почему он не отвечает на сообщения и звонки.       – Может, они перестраховываются и забрали телефон? – попыталась отвлечь меня Фелиция вечером. Бабушка сейчас не успевала приходить домой, Фелиция ж приходила через день, справиться о моем состоянии и передать новости. – Вы же можете договориться о чем-то и вместе соврать.       – О чем нам врать?       – Не знаю… – она загадочно улыбнулась, не отвлекаясь от вязания.       Отчего-то мне показалось, что Фелиция знает про татуировку. Я еле впихнула в себе еще кусок пирога.       Наконец все улеглось. Кампус открыли, большинству студентов дали добро на свободное передвижение, а поскольку Академия ушла в бессрочные каникулы – все разъехались по домам, оставив после себя криво заправленные кровати и тишину в коридорах. Я, как запертая вне кампуса, смогла наконец зайти в свою комнату, попрощаться с собирающей вещи Люси и забрать немного одежды, чтобы перестать наконец ходить в двух футболках, взятых задешево в супермаркете как временный вариант.       С сумкой через плечо наперевес, я заглянула к бабушке. Ее стол терялся за горами полицейских отчетов, личных дел студентов и прочих важных бумаг, которые требовалось разобрать прежде, чем мы сможем вернуться к учебе. Дужка от очков для чтения уже оставила след на ее носу, кофе в чашке остывал.       – Привет, – сказала я, сперва заглянув внутрь, и только потом постучав. – Можно?       Бабушка тут же подняла глаза, и ее лицо смягчилось. По крайней мере сегодня я была не студентом, а любимой внучкой, визит которой был достаточным событием, чтобы отвлечься от работы.       За небольшой перерыв мы сделали еще чая, опустошили почти полностью вазочку с конфетами, которая до этого была смещена с заваленного стола на книжную полку. Я много болтала – про учебу, не про произошедшее.       И под самый конец, нервно сминая фантик в ладонях, выпалила:       – Мне нужно кое в чем признаться. Тут такое дело… Мы когда из подвала выбирались, я…       – Ты про татуировку?       Я подавилась воздухом.       – Откуда ты знаешь!?       Бабушка отставила кружку и серьезно посмотрела на меня.       – В отличии от тебя, скрытной заразы, парень твой за тебя беспокоился и сразу все вывалил.       – П-парень? – я моментально покраснела и уставилась на свои колени. – Да не парень он мне…       Бабушка это проигнорировала.       – И про кошку тоже рассказал.       Я прикусила губу, ожидая вердикта. Бабушка сняла очки, протерла их о полы длинной юбки и водрузила обратно на нос. Вздохнула. Тянула время.       – Я не слишком хорошо в этом разбираюсь. Все-таки, другая у меня специальность. Но, – она показала рукой на книжный шкаф, – что-то успела почитать и подумать, между делом. Скорее всего, в семье действительно когда-то были фамильяры. Все-таки, этому негласному запрету на отношения сколько? От силы три века. Кто знает, что в нас намешано.       Я согласно кивнула. В этом был смысл.       – Видимо, кровь фамильяра в тату действительно сработала, как триггер, чтобы у тебя появились способности. Удивительно, что именно такие. Обычно превращения не такие… полные.       – А делать-то мне что? – спросила я шепотом.       Бабушка пожала плечами.       – Не знаю. Как ответственный человек, я должна отправить тебя к врачам, – я вскинула голову, но она лишь подмигнула мне из-за толстых стекол очков. – Но я не собираюсь сдавать внучку на опыты.       Я нервно хихикнула. Взяла еще одну конфету. Некоторое время бабушка молчала, раздумывая. И, наконец, вынесла вердикт.       – Пока не будем никому рассказывать, и ты тоже держи все в тайне. Если захочешь ее убрать – я помогу выписать на это разрешение. Если нет, то у тебя нет выбора, кроме как закончить учебу и получить лицензию, а там не указывается, на ком стоит тату, лишь имена, так что формально все отлично. Но до этого момента мы никому ничего не скажем. Договорились?       Я кивнула, соглашаясь с этим вариантом. Сказала, что обязательно подумаю и отвечу чуть позже.       Мы допили чай, задумавшись каждая о своем, и я заторопилась на выход, когда поняла, что уже почти час отвлекаю бабушку от дел. Она убедила меня взять с собой остаток конфет сладостей.       – Все равно сейчас нет посетителей, – развела она руками, покачиваясь в кресле, пока я распихивала конфеты по карманам. – Надеюсь, после нового года снова откроемся.       Я улыбнулась и аккуратно прикрыла за собой дверь.       Коридоры, в которых раньше было не протолкнуться, без студентов ощущались широкими и просторными. Шаги разносились эхом, казалось, на весь главный корпус. Я словно впервые оказалась здесь – раньше, бегая от класса к классу в попытке успеть до начала занятия занять место получше, не замечала, как интересно смотрятся старинные каменные колонны на фоне совсем новой, современной стеклянной перегородки, или как в мраморной плитке отражается выключенная лампочка в черном железе.       Удивительно.       Так я и дошла до широкого холла с фонтаном, сейчас выключенным, где в первый день, опоздав, оправдывалась перед Дэниелом, познакомилась с Рокси и остальными. И, обходя его по кругу, заметила краем глаза, что напротив стоит Паскаль.       Он, кажется, тоже не сразу меня увидел. Залип на каменные фигуры, погруженный в свои мысли. Какой-то еще более бледный, чем обычно, растрепанный. И грустный?       – Я уж думала, ты в спячку на зиму впал, – сказала я, привлекая внимание, и Паскаль вздрогнул, испугавшись.       Я смутилась под его взглядом, бегающим по лицу и одежде – я все еще ходила в его джинсах за неимением другой одежды у бабушки дома, – пока все-таки не обрел обратно дар речи.       – Привет, – сказал он тихо.       – Почему моя бабушка думает, что мы встречаемся? – не стала я отвечать и сразу задала вопрос, скрещивая руки на груди.       Он покраснел и прокашлялся в кулак, отворачиваясь и делая вид, что выключенный фонтан гораздо интереснее негодующей меня.       – Понятия не имею.       – Хм.       Я не спешила подходить. Сняла сумку и кинула ее у фонтана. Старалась не показывать, как сейчас, когда увидела его, наконец, вживую, на меня разом обрушиваются все чувства и мысли, с которыми я варилась в одиночестве две недели, не могла уснуть допоздна и просыпалась слишком рано.       – Я думал, что ты зайдешь к бабушке, – сказал он сдавленно. – Хотел увидеться.       – Ясно.       Столько всего надо было обсудить, а Паскаль говорит об этом. Тоже не знает, как подступиться? Или… не хочет расстраивать.       По холлу разнеслись шаги. Я задумчиво смотрела вслед незнакомой студентке, которая куда-то торопилась. Сперва ждала, пока она скроется из виду. Затем – пока стихнет звук каблуков по плитке. Не дождалась немного совсем, чувствуя, как подкатывает раздражение.       – Почему ты не отвечал? – выпалила я, не выдержав. – Я тебе каждый день писала.       Он нервно провел ладонью сквозь волосы. Итак растрепанные, они еще больше спутались от этого жеста.       – Сначала телефон забрали, – сказал он то, о чем предупреждала Фелиция. – А потом… Я не знал, что сказать.       – А, знаешь что, забей.       Я снова схватила сумку и развернулась, чтобы уйти. Нафиг это все. Дебил какой-то.       Не хочу ничего слышать. И татуировка мне эта не нужна. От нее одни проблемы. Даже сейчас, когда я пытаюсь прислушаться к себе, сформулировать здраво хоть одну мысль, ничегошеньки не получается – голову наводнили обрывки мыслей Паскаля, еще более сбивчивые и тревожные, резонирующие с моими собственными.       – Бабушка сказала, что поможет с удалением татуировки, если я захочу, – сказала я на последок, поправляя лямку.       Каждый шаг в сторону выхода давался все сложнее. Я не поняла, в какой момент замедлилась, остановилась. Или это остановилось время вокруг.       – Подожди!       Я вздрогнула, когда он схватил меня за руку. Обернулась медленно. Впервые за встречу Паскаль смотрел мне прямо в глаза, нервно дыша.       – Ева. Дай мне шанс. Пожалуйста.       – Ты о чем? – я развернулась всем корпусом.       – Да о чем угодно. Могу остаться твоим фамильяром, – он опустил глаза, только чтобы снова посмотреть на меня с уверенностью. – Или парнем. Или и то и другое. Я сам уже запутался.       Я выдернула руку.       – Я думала… – почему мне так тяжело говорить? – Думала, что тогда, в подвале, ты признался на эмоциях. Потому что было страшно, потому что мы могли там сдохнуть. А теперь, когда все закончилось, понял, что ошибся.       – А я думал, что поцелуй ничего не значил, и ты просто отвлекала меня, и боялся спросить.       Я хотела ответить, но только бессмысленно раскрывала и закрывала рот, пока наконец осознание не устаканилось в голове. И просто закрыла рукой глупую улыбку, которая сама собой расползлась по лицу вместе с осознанием, что мы просто два влюбленных идиота, которые слишком много себе напридумывали вместо того, чтобы просто поговорить.       Паскаль тоже это понял. Он поколебался пару секунд, прежде чем в два широких шага оказаться рядом и обнять меня. Я больше не сопротивлялась. Обняла его в ответ, расслабляясь в его руках и спрятав лицо в груди, в ткани такой знакомой кофты, и чувствуя, как постепенно успокаивается бешенно колотящееся сердце.       Мы так простояли долго-долго. Ни проронив ни одного слова, словно поговорили сразу обо всем. Одна его рука на моей талии, вторая на голове, а мои сцеплены в замок за его спиной и держат крепко, чтобы не отпускать больше.       Я слегка отстранилась, когда услышала шаги. В холле были еще студенты. Слышала издалека, как они обсуждали потерянные в суматохе вещи и их поиски, спрашивали, где можно взять ключ от кабинета.       – На нас люди смотрят, – сказала я шепотом.       Паскаль поднял голову, растерянно глянув в их сторону.       – Да пофиг, – сказал он, отойдя от меня на полшага только затем, чтобы после наклониться и поцеловать.       И мне тоже внезапно стало наплевать на все вокруг.