Первая битва у моста Ойст

      — …огда мы прогоним захватчиков с наших земель, освободим от гнёта узур…       — Чё он там орёт, ты слышишь?       — Тшш!       Левик легонько вдарил в плечо рядом стоящего Толека, вслушиваясь в речь Тириона, сына барона, который должен с минуту на минуту возглавить первую атаку. Их отряд, как и предсказывал голова, поставили ровно в середину войска. В самую гущу, аккурат между двумя вроде как, ротами солдат рыцарей.       И это не самое худшее — барон, едва завидев врага в полулиге в момент, когда войско вышло на этот лёгкий холм — трубил атаку. Рейн горделиво вышел из кареты, весь в роскошных одеяниях, овеянный силой и статностью — пересел на коня и в таком же виде трубил в свой рог. «Атакуем, очистим наши земли!» — как можно громче кричал он, хотя глас его едва ли накрыл двадцатую часть армии. А затем он вновь уединился в своей карете. Наверное, доспехи надевал.       — Ох мать… Как застёжки, крепко?       — Тихо, не дёргайся…       Бойцы Адлера стояли посреди толпы, словно скала на берегу моря — выверенно, коробочкой в четыре шеренги, в который раз проверяя всё свое снаряжение, пока Левик и Тосс служили интендантами, подтаскивая всё нужное из их обоза чуть позади. Вокруг них плотной, но всё равно отвратительно беспорядочной гурьбой, текла река из людей, спешно выстраиваясь то влево, то вправо. Однако гораздо чаще — вообще не зная, куда пристроиться.       Развёртывание войска — целая наука, требующая колоссальной дисциплины и отлично налаженной цепочки приказов да обратной связи, что бы масса в тысячу с лишним тел из бесполезной, ничего не понимающей и разобщённой толпы, превратилась в упорядоченную, грозную машину войны.       У войска Эммериха этот механизм не то что не работал — он был нерабочим изначально.       — Чуть сбоку вешай Рихтер, не прямо сзади! Бурдюк твой не такой уж и малый, мне позади мешается…       — Та погодь ты, сейчас перевешу…       — Голова, посчитал, три десятка в каждом колчане!       — Ещё восемь колчанов в пово… Пёсьи дети, повозку не прикрыли! Тосс, бегом, накрой чем-нибудь и флаг повыше поставь, что бы не спутать с чужими потом!       — Есть!       Восьмислойный поддоспешник — обычная тканевая куртка на простых деревянных застёжках-зацепах, между слоями которого принято постилать пух. Сильно смягчает удары сквозь кольчугу, да и от лезвия слегка поможет — пускай и выглядит неказисто, серо-коричневая тряпка. Скоро она станет грязной как земля и взмокнет от пота бойцов Морозко, начнёт стяжать силы, стеснять движения. Но без неё любой случайный удар — и ты труп.       Кольчужная рубаха. Кольца в полширины мизинца, плоские и толстые, отлично защищают от широких наконечников стрел. Рубящие удары против такой защиты бессильны, колющим же нужно приложить недюжинную силу — а плотность и толщина колец отлично поглощают силу удара. Только вот рубаха очень тяжёлая, обессилеть в ней проще простого, да кисти не защищает. И шею не всю опоясывает. Но без неё любой случайный или не очень удар — и ты труп.       Глубокий шлем, как котелок закрывающий большую часть головы и ушей, а по бокам свисает хоть и тонкая, но кольчуга, защищая шею. В отличии от латного шлема, не имеет упоров по бокам и сзади, что бы в случае чего опереться о корпус — здоровецкий удар молотом или чем подобным, может и не пробьёт шлем — но голову и позвонки от беды не спасёт. Ещё и тяжёлый, весь вес падает на темя. Зато отличная видимость и дышать не мешает — и опять же, в строю без шлема, любой случайный удар — и ты труп.       Щит. Обычный, круглый, деревянный, сейчас на нём грубо зацеплены толстые деревянные доски. Хорошо хоть сухие, хотя Адлер и заставил всех вчера обтянуть поверхность дрянной кожей и натереть маслом. Твердил, мол, сухое дерево от арбалетного болта в щепки разлетится — может он и прав. Видавший виды умбон, сменивший уже с десяток полотен щита, да тонкая окантовка на обухе. Без него в принципе любой удар — и видит Морон, ты труп.       И наконец, оружие — после короткого обсуждения, сошлись на мечах. Стоило бы в плотном строю орудовать копьём, что бы стенка на стенку, вражьих смельчаков да дураков к праотцам отправлять… Но копья смотрят лишь вперёд — а флангам доверия нет, войско Эммериха больше смахивает на толпу пьяниц, кои не прикроют с боков.       Так что короткие, обоюдоострые и универсальные мечи — выбор Морозко. Короткий хват, тяжелое навершие, не слишком мешающая колоть в тесноте узкая гарда, ромбовидное полотно — кажущаяся простота оружия совершенно не умаляет его главного свойства: убивать. И убивать эффективно.       — …ужайтесь, сыны Лихтер, сегодня мы пустим кровь, сегодня мы покажем врагу, как сражаются избранники Морона! Вперёд, за нашу землю, вперё-ёд! — проорал где-то сбоку Тирион, размахивая мечом в седле, устремляя своего скакуна к врагам.       — Ненавижу рыцарей, чтоб их всех медведь подрал… — не слишком громко подытожил браваду первого героя армии, сам Адлер. Сплюнул как обычно, подвинулся ближе к Берку, замыкая их шеренгу слева, да зычно скомандовал:       — Кто убьёт сегодня рыцаря, десять монет сверху! Кровь и золото, Морозко, шагом, раз!       — Вух! — вскрикнули бойцы, почти синхронно делая первый шаг.       — Шаг!       — Вух!       — Шаг!       — Вух!       — Нормально, хорошо идём. Неспеша мужики, неспеша…       Всего-то шестнадцать людей. Горстка в хаотичном потоке белой массы солдат, уже успевших перепачкать свои важные белоснежные одеяния на ровном месте. Адлер ничерта не знал, какой рядом с ним сейчас отряд слева, кто справа от Морозко, сколько ещё позади него потерявшихся солдат, ищущих своих рыцарей и десятников. Капитан лишь был уверен, что надо крепенько так держаться своим отрядом вместе, а остальное не в его власти. Как Господь положит любой из своих рук, так и будет.       Каждая армия на марше вытягивает в колонну — чем больше армия, тем длиннее колонна. Коли солдат под тысячу — значит общих людей и того более, ещё несколько сотен безоружных душ спокойно. Челядь что следит за провиантом, обслуга рыцарей, барды и девки распутные, охрана фуража — да кого только не бывает в армии на походе, вплоть до сбежавших от работы крестьян, просто что бы посмотреть на диво редкое. И эта колонна почти в лигу длиной, голова которой усаживалась на привал к тому времени, когда хвост едва встал от предыдущего — спешила выстроится в линию.       Получалось у армии Эммериха это, конечно, скверно — огромная толпа по центру, на левом фланге всего две роты из шести запланированных, и то не в полной комплектации, неготовые к бою. Справа было посвободнее, чистое поле без леса в отличии от правого — поэтому туда уже направлялось пять из шести других рот. Проблема оказалась в том, что помимо всех бед с построением, враг успел на них напасть.       — Твари, твари, твари… — шептал про себя барон, вставая лично на крышу кареты как на паланкин, вглядываясь на правый фланг. Около двух дюжин хорошо экипированных всадников врезались в паникующую речку его солдат, сбили часть, секли мечами, не встречая отпора… Издалека не видать. — Гонца мне! Оглохли там? Где… Баркман, ты где?       Барон, стоя чуть слева от центра войска, потерял даже своего личного слугу, который всегда должен крутиться рядом. Он не знал, что тот поскользнулся метров пятьдесят назад, когда шёл рядом с каретой барона — и что беднягу сбили да затоптали уже десятки солдат, не заметив. Вокруг его импровизированного командного поста выстроился лишь тонкий круг из личной охраны, каких-то пара десятков гвардейцев, они кричали на плывущую толпу вокруг, пинками и щитами стараясь их отогнать, но лишь теснясь ближе к карете, не в силах побороть спешащую толпу. Рейн не видел рядом ни одного своего рыцаря.       Крамольные мысли впились в разум барона. «Пошто я так погорячился и позволил сыну начать атаку…». С полчаса-час назад, едва увидев войско врага, к лидеру армии примчался сын, прося у отца разрешения возглавить атаку. Быстренько оценив силы врага и напрочь позабыв об опыте большой войны почти тридцать циклов назад, Рейн кивнул сыну, благословляя его. Поступок идиота, за который барон себя сейчас корил.       Нет, корил он за другое — за то, что не выстроился заранее. Знал ведь, что уже в этот день они прибудут к мосту и там точно стоят Брукке!       Нет-нет же, ещё раньше — знал ведь Рейн, что в войске его ничего не налажено. Он и сам по молодости видел спешные построения, Морон, да он же сам временами атаковал проклятых ушастых нелюдей, пользуясь редкими моментами, когда те на марше! Но циклы берут своё, привыкшее лишь к золоту и перу рука барона забыла, как надо держать меч, как его пускать в ход — он с ясностью грома стремительно осознавал, насколько глупую и наивную ошибку допустил. Не одну, не десять — целую гору тактических и даже стратегических ошибок, каждая их которых ему может стоить сражения — жизни, да Нором с ней — сына!       Тут слишком мало офицеров — под бароном двенадцать рыцарей, у каждого всего несколько десятников, а у тех должно быть по отряду, но получалось по разному. Дисциплина нулевая. Цепочка приказов и донесений разрушена — хотя вопрос, была ли она в принципе.       — Осторожно, ваше сиятельство! — крикнул кто-то из обслуги у толпы под бароном.       Рейн обернулся, что бы увидеть новую напасть — камнемёты, уже стреляющие по его армии. Зажигательными камнями, при чём — частично полый валун в пару ладоней размером, обтянутый пропитанной масляной смесью тканью — поджигается и запускается из камнемёта. Иногда, при падении или даже в полёте, камень трескался и разлетался на осколки, поджигая и раня ещё большую площадь. Такие подарочки летят раза в два дальше полёта стрелы — и Брукке, оказывается, уже пристреляли своё Норомино орудие.       Со свистом, жадно глотая в полёте воздух вокруг себя и образуя полостями ужасно неприятный звук, горящий камень упал всего в сорока метрах перед бароном, размазав трёх бедолаг. Попало в начало толпы перед ним, благо хоть снаряд не развалился на осколки.       — Рыцари! — никто не ответил, все где-то… Чёрт их знает. Проклятье. — Лакеи! Гонцы!       — Здесь, ваше сиятельство! — прокричал некто сбоку, пытаясь проплыть сквозь толпу к карете барона. Рейн взглянул на бедолагу: это же его повар, Вильям. Где все остальные слуги, когда они так нужны? Где его верные рыцари, что поклялись на чести сопровождать его в каждой битве? Где все советники и прочие, с кем можно хоть что-то обсудить и выстроить ну хоть какое подобие плана, не с кучером же его кареты говорить? Где Тирион?       — Тирион! Тирион, сын мой!       Его крик утонул в куче других — особенно сейчас, когда впереди проходящие узнали и узрели, как легко камнемёты превращают людей в обезображенные куски плоти. Кучка придурков слева перед бароном уже дерётся друг с другом, вместо того что бы не перемешиваясь шагать дальше. Справа прогнали вражеских рыца… Ан нет, показалось. Не прогнали. Они схлестнулись в битве уже с наездниками и пехтурой Лихтер, но кто побеждает неясно. Быть может, наследник всей его жизни Тирион, опасался барон, сейчас бьётся с самыми опасными воинами Брукке — с их рыцарями. Впереди горит трава в том месте, где упал первый снаряд камнемёта. Люди кричат. Кто-то плачет рядом.       Спереди Брукке, покуда видит глаз, уже выставляет войска в хоть немного ровные ряды. Можно даже отличить издали коробки позади основной линии солдат, наверняка это их знаменитые арбалетчики. И, кажется, это толпа медленно направляется сюда, невзирая на подъём на этот невеликий холм.       Барон Рейн едва не схватился за голову в страхе, лишь своей железной волей подавляя горечь, стыд и разочарование в самом себе, не в силах оторвать взгляд от наступающего на его сброд врага.       Это катастрофа.

***

      Пустота.       В голове сплошная пустота.       Казалось, тело двигается само. С отстранённым видом, машинально Горьма дёрнул свою руку на себя, случайно вдарив локтем по щиту соседа справа, Сёмы. Впрочем, это последнего никак не смутило, да и сам громила ничего не заметил, лишь замахнувшись мечом вновь, когда тело вражеского солдата почти опало перед наёмником. Обычный паренёк с виду, на лице застыло недоумение, бурно перемешавшись с гневом и обидой перед лицом наступающей смерти. Не в силах понять или принять уже смертельную рану в груди, он попытался было вновь пронзить Горьму своим немощным копьём, но получил лишь новый глубокий выпад в шею. Из пробитой вены густо полилась кровь, щедро осыпая остатки травы и грязи под ним — возможно, в будущем на ней вырастут цветы. Прекрасные цветы.       — Щиты плотнее! — закричал сбоку капитан. Горьма послушно выставил щит чуть повыше, буквально упирая его перед собой об уже сменившегося, будто бесконечного врага. — Подшаг!       — Вух!       — Режь!       Доски на щитах и вправду пригодились — один залп из чёрт знает чего по Морозко таки вдарили. Голова, словно демон, будто почуяв обстрел, приказал ребятам в нужный момент остановиться и укрыться за щитами — двоих ранило, но не сильно. Остальные стрелы и болты отлетели от шлемов, застряли в досках на щите, врезались в кольчуги увязая в них, не достав до бренных тел. Затем отряд по приказу продолжил марш.       Голова ещё успел пошутить что-то в духе «кто подохнет от стрелы — урежу жалованье в два раза!», подбадривая ребят. Горьма слышал, как в тот момент нервно, несколько безумно засмеялся Ивар, помогая мужикам перебороть страх перед бесчестной смертью издалека. Однако пройдя ещё несколько десятков, следующего залпа не последовало, а весь фронт обоих войск побежал навстречу друг другу с дикими криками. Побросав уже ненужные доски, Морозко вместо вакханалии бездумной ярости, сомкнули ряды и стойко приняли первый натиск. А дальше дело простое — отражаешь удары, тычешь в самых наглых или близких врагов. Затем голова кричит «подшаг!» или тем более «шаг!», тогда Горьма со всеми послушно толкает щитом вражину, стараясь повалить. Обычно те открываются к тому моменту — после чего получают мечом по животу или шее. Так шло какое-то время.       — А-а, сдохни, сдохни! — ещё один враг выставился перед Горьмой, широко замахиваясь колуном по дереву. Мыслей в голове всё так же не было, громила-наёмник просто ткнул мечом придурка прямо в лицо — зря враг столь широко открылся для замаха и близко подошёл. На мгновение выйдя из строя, Горьма широким выпадом сверху полоснул по животу скорчившегося врага, видимо доставая до внутренностей. Тут же встал в строй.       — Вровень, вровень Морозко! — секундная пауза. — Подшаг!       — Вух!       Машина войны бездумна. Тех, кто впервые идёт в бой, встречать возможную смерть лицом к лицу, она или ломает, убивая — или ломает, научив убивать. Конечно, где-то далеко внутри Горьмы есть человек, что сейчас кричит и бьётся в страхе, причитает о сострадании и милосердии, шепчет о незримой чести или молит богов о снисхождении к душе грешника-убийцы.       Но прямо сейчас фигуру забитого человека вымещает внутренний — да нет же, вполне наружный, зверь. У одних душ он яростен и безрассуден — как у того придурка с колуном. У других зверь хладнокровен и бесчувственен, как у Горьмы.       — Вот-вот дрогнут, поднажмём! Подшаг! Ещё! Шире ряд, режь!       Горьма резал. Скольких? Нором его знает. Боковым зрением он видел, что его коллеги не отстают — тоже режут, без устали, с короткими криками, быстро и эффективно — нанеся удар, лишающий врага воли и сил к сражению, бойцы Морозко вновь вставали в строй и по возможности прикрывали друг друга щитами, медленно наступая. Бесконечные тренировки в строю окупали себя сейчас сполна; Горьма хоть и не понимал это головой, но чувствовал своим внутренним зверем — что их с отрядом машина войны работает. А у врага нет.       Те были по большей части сбродом, таким же несчастным скотом на бойне, как и солдаты Лихтер — вчерашние крестьяне, поставленные под копьё, редкие солдаты в какой-никакой броне, но без техники боя, да наймиты не шибко великих навыков и храбрости. Они толпились и мешали друг другу, дрались как свора бандитов, даром что облачённые в сине-красные одеяние баронства Брукке. Подбадривая друг друга криками, мечась между страхом и отвагой, они разобщёнными кучками или и вовсе по одному накатывали на стену отряда Адлера, неизменно о них разбиваясь. Обе ноги Горьмы например, сейчас стояли на предыдущих трупах врагов.       С очередной бессмысленной смертью, враги ослабили напор, отхлынув от отряда наймитов, словно уходящая волна на берегу. Они попятились назад и ощетинились оружием во страхе.       — Стоять! Сомкнуться! — немедленно скомандовал Адлер.       Отряд из лёгкого наступления вновь подвинулся друг к другу, уплотняясь. Что-то… Что-то чувствуется…       Вот оно что — усталость. И неясное чувство необъяснимой тревоги. Горьма насупился, на секунду оглянувшись на ребят по бокам — те тоже устали, но ещё не обессилели. Левик, стоящий слева, выглядел молодцом: с его молодого неокрепшего лица медленно стекала чужая кровь, короткие светлые волосы слиплись из-под шлема, ни один мускул не двигался на его лике. Лишь в глазах собрата он видел собранность и отрешённую уверенность. Дыхание, тем не менее, у него тряслось.       Сёма же в противоположность кривил своё грубое, мясистое лицо в злобе, играя желваками, трещали зубы. Он громко вдыхал воздух сквозь скривившийся в ярости рот, длинные северные кудри путались в кольчуге шлема, грудь вздымалась и опускалась. Горьма неосознанно насупился сильнее.       — Что, собаки, испугались, а?! — закричал капитан, видимо обращаясь к врагу. Те и вправду застыли в нерешительности в пяти метрах перед ними, видя сколько их безрезультатно пало. — Отведали стали Морозко, слабаки?!       — Фуу! Слабаки! — поддержал голову Рихтер в середине их боевой линии. По четыре бойца в шеренгу на боках, в центре остальные восемь в две линии.       — У-у! — начали бить по щитам Морозко оружием, выкрикивая оскорбления.       — Да у меня жена посмелее вас будет, уроды!       Не все присоединились к крикам и провокациям. Горьма продолжил молчать, лишь позвенивая оружием, стараясь не думать об накатившей уже усталости. С начала боя прошло едва ли десятая часть дня, солнце ещё высоко в небе, своим светом обнажая все сцены битвы. Краем глаза громила увидел тень улыбки на лице всегда спокойного Левика.       Горьма оглянулся ещё, пока есть время и враг не наступает — всегда полезно знать обстановку вокруг.       По бокам на весь взгляд, в обе стороны, творилось месиво. Беспорядочные стычки солдат в белых и сине-красных одеяниях смешивались в непонятную кашу, где фронт можно различить лишь условно. Боевые порядки обоих армий порушились в первые же минуты столкновения — во многих местах уже и на этапе сближения и обстрела. Абсолютно непонятно, кто побеждает.              Правее Сёмы, что сам стоял справа от Горьмы, замыкал весь фланг Косталтын — опытнейший воин, ветеран уже двух больших войн и плеяды битв поменьше, мучимый по ночам кошмарами. Он часто дышал и уже не так грозно держал оружие, горбясь — видимо, ранен или сильно устал:       — Кост, кост! Я подменю, вставай вместо меня!       — Ххы? — на секунду обернулся он к Горьме, раздумывая.       — Старый меняйся! Горьма на фланг, прикрывать их! — услышал их перекличку и сам Адлер. Минутной паузой он решил воспользоваться, что бы перетасовать наиболее уставших или раненых на бойцов посвежее. В центре безопаснее всего, на удивление — самая большая нагрузка и опасность идёт на фланги.       — Есть меняться!       Капитан не спешил атаковать нерешительного врага — да, Морозко легко сможет проредить «ряды» врагов, и нарезав ещё с десяток трупов пустить часть противников в бегство — но может так же легко попасть в окружение, чего Адлер опасался больше всего. И копья приличные у некоторых врагов есть… Поэтому он перетасовал выдохшихся Косталтына, Гонзу и Митьку на ребят посвежее с центра, сам же оставшись держать левый фланг. Себя капитан, как обычно, не щадил.       Они так стояли ещё с несколько минут точно, утопая в звуках мясорубки вокруг. В отличии от бездумной ярости кровопролития, где варево из непонимания ситуации, потери контроля, отсутствия поддержки и чувства локтя в строю, где каждую секунду тебя могут ударить с любой стороны — в островке битвы Морозко царила ясность.       Никто никого здесь не рубил, но лишь пока. Все старались отдышаться, хоть немного восстановить силы, набраться храбрости. Многие откровенно тянули время в попытке закончить день и битву побыстрее, банально выжив, не прибегая к взаимной резне. Через минут пять, чуть успокоившись, уже и почти перестав осыпать друг друга проклятиями, воины начали рассматривать друг друга внимательнее.       — Скалорубы Эйгеля? Вы что-ли? — узнал кого-то капитан.       — Это же вы, окаянные! — присоединился и Митька, даже несколько радостно.       — Да чтоб вы сдохли, Морозко!       — А я думал вы покрепче будете! Спасители Мордау, ха-ха, да на поверку наш меч сильнее оказался!       — Вы убили Мелвина! Вы заплатите за это! — обиды в голосе врага больше, чем злости. Всё таки в войске Брукке достаточно наёмников, как и полагается.       — Эй, ничего личного, это война.       — Теперь это личное! Вам повезло, что с нами нету героя Маэрика…       — А где сам Эйгель? — не обратил внимание на причитания голова. Кстати, Маэрик, знакомое имя… Ах да, это же тот старик, что был в охоте на дракона, герой рассказов и легенд. Удивительно, он разве наёмничал, да ещё и с этими грустными пьяницами?       — Ранен.       — А, ну раз так, то пущай поправляется! — со смешком добавил Адлер, веселя своих ребят, даже часть врагов. — Как выздоровеет, пусть приходит, биться будем на честных, ха-ха!       — Эй, ты его рука, да? Как тебя зовут? — обратился Митька к тому болтливому вражескому наймиту.       — Кевин… — процедил тот, не выпуская копьё из рук и буравя наймитов взглядом ненависти со страхом.       — Слушай Хевин, уводи своих ребят! Эйгель нормальный мужик так-то, а ваш барон схоро проигхает, ничего он вам не выплатит. За брата прощай, не со зла, война такая.       — Не брат он мне… Вы… Вы…       — Добром заклинаю, Кевин, уходи или умри. — уже не так весело добавил капитан, насупившись.       — Да чтоб вас! — метался вражеский офицер, понимая что ничего сделать сейчас не может, но и бежать позорно с поля боя не позволяет честь наёмника. — Скалорубы! В этой битве ещё много флангов, отходим!       Штук восемь воинов в самых приличных доспехах, все с копьями и узкими щитами, отошли вглубь сине-красного строя. Солдаты Брукке что-то хотели им возразить, но быстро получили по рожам, а кое-кто и нож по горлу. Устроив лёгкую драку, без особого труда отряд не самых последних наёмников, уступил Морозко это направление в битве. Кажется, само место где-то в центре двух войск. Кто вообще побеждает?       — Верное решение. — тихо подытожил голова, бросая взглядом вызов врагам.       Он оглянул оставшихся перед Морозко врагов. Наёмников уже почти не осталось — вслед за Скалорубами, ещё две малые шайки под шумок слиняли. Может это и бесчестно, зато они выживут — для многих даже наймитов, это аргумент. Однако у остальных простых солдат выбора нет, бегство из битвы им грозит не просто гневом нанимателя, а смертной казнью от рыцаря или барона. Впрочем, такова война — идёшь на неё, будь готов пасть.       Капитан выставил грозно меч перед собой:       — Тем, кого я уважаю, я даю выбор. А вы собаки — бегите! — и сразу окрикнул своих бойцов. — В атаку, шире строй!       — Вух!       Перерыв окончен, пора убивать.

***

      — Как плечо?       — Не время думать об этом, Фолькарт!       — Но как же…       — Да двигается рука, двигается! Быстрее, развязывай путы, сил моих терпеть уже нету…       Оруженосец спешно дёргал за остаток кожаного ремня, на конце которого час назад было стремя, а сейчас запутавшаяся нога рыцаря. Тирион нетерпеливо ждал, недоумевая, чего этот придурок так долго возится с одним ремнём.       — Да отрежь ты его! Проклятье, подай сюда нож… — выхватил он у оруженосца инструмент, самолично отрезав стремя от седла. Спрыгнул с лошади и велел Фолькарту теперь уже открепить шлем. Тирион только что вернулся с кавалерийской стычки, где чудовищным ударом буквально проломил нагрудник вражеского рыцаря своим копьём. Рука будто отнялась, в спине болит, зацеп копья на нагруднике слетел к чертям, древко копья разлетелось в щепки до самой гарды — зато у Брукке уже нет одного из их рыцарей.       Тирион знал их двор, хотя бы частично. Минус один из пятнадцати рыцарей, это хороший результат, стоящий всей боли в руке и помятого своего, латного доспеха Фретанской работы.       Сняв шлем, первым делом рыцарь отвернулся от ближайших дам и, не особо стесняясь, приподнял гульфик доспеха. Очень хотелось облегчится, но в доспех и на скакуна нельзя, не по рыцарски это.       — Сиськи Леммитиды, как же хорошо… — расслабился он на бренную землю, не взирая на слуг, каких-то холопов, ещё непонятно кого. Рядом со «стойбищами» позади армии, которая уже воевала полдня, наконец-то развернулся обоз со снабжением: полевая кухня, плац для ротации солдат, круг врачевания с лекарями и сёстрами церкви Господа, интенданты и боеприпасы. А так же десятки сменных лошадей, из которых пять было у самого Тириона.       Жаль Семицветик погиб в первой же стычке. Это был хороший конь.       Текущий Сизик — имя, которым называли буквально каждую вторую лошадь — выдохлась.       Надо пересесть на третьего коня, Черныша. Его подарил Тириону сам граф Дориан Лихтер, циклов так шесть назад. Говорил, пора уж настала, бросать игрушки и мужаться, учиться ратному делу… Конь то может и хороший, только у Эммерихов всё традиционно белое, а этот жеребец чернее ночи, да нрав под стать, Норомин.       — Фолькарт!       — Да, ваша светлость?       — Сизика на отдых, и подальше. Вон к тому дереву, — указывая на лес в паре сотен метров сбоку. — затем возвращайся к шатру и вытащи мне свежий поддоспешник. И поешь как следует, да сам причешись коли успеешь. Я схожу к десятникам, солдат своих осмотрю. Поговорю с отцом — а затем мы вернёмся в битву. Торопись!       — Да, ваша светлость!       Тирион не гордый. Нет, не так, он очень даже гордый — но не надменный без особой причины. Самолично ослабив ремни на своём латном доспехе, юноша всего девятнадцати циклов, с прекрасными светлыми кудрями и слишком серьёзным для своих зим лицом, направился к основной линии фронта. Пешком, держа шлем под подмышкой.       Солнце медленно спускалось с зенита, угрожая вскорости закатом — но ещё стольких подвигов Тирион не успел совершить! Лишь один вражеский рыцарь, да двойка всадников помельче статусом. Несколько наёмников, сколько-то солдат, это уже не столь важно — негоже благорожденному бахвалиться победами над простолюдинами.       Помнится, ещё с детства, наслышавшись сказок и легенд, будущий рыцарь грезил о подвигах, где он «защищал всё что дорого» и сражал разных чудищ. Нороминых отродий юный Тирион пока не встречал, но «защищать дорогое» уже приходится. Будь он глупым, то сейчас находил бы себя в полном шоке — однако несколько циклов назад, видя как убивают обычный люд из-за обычных причин, спесь героизма поубавилась. Зато жажда славы и чести — прибавилась.       С другой стороны, словам отца он следовал неотступно — и это давало плоды, он воодушевлял своё войско. После первой безрассудной атаки, за которую Тирион чуть не уплатил судьбе жизнью, он стал умнее. Начал думать и осматриваться вокруг, не просто поддаваться браваде и эмоциям. В конце концов, когда твой верный конь умирает под арбалетным обстрелом, пока ты как идиот скачешь в чисто поле на строй врага всего с пятью другими конными — начинаешь думать, как бы не подохнуть.       Но Тирион не только не надменен — он ещё и не трус. Пережив благодаря латам обстрел, он отступил к наступающему своему войску, вышел в тыл, пересел на Сизика, нашёл часть остальных рыцарей и всадников, собрал звено в сорок скакунов. Направился с ними на правый фланг, горя желанием отомстить за унижение и свершить подвиг, по пути постоянно ободряя криками и речами солдатню.       На фланге они кружились, бились, врезались в пехоту и вражеских рыцарей, выбиваясь из сил, промахиваясь в атаках на пиках, не мочь прорубить латы врага мечами. Тирион вставал на дыбы и взывал солдат в новый натиск, прикрываясь именем Господа и графства Лихтер, а те неизменно его поддерживали, несмотря на малый успех этих атак.       Пока он наконец не сразил того вражеского рыцаря. Тогда то вражеская кавалерия и отступила, а задыхающийся от усталости, изнывающий от боли, но радостный Тирион трубил последнюю, по настоящему значимую атаку. Он стабилизировал правый фланг, воодушевил бойцов и, наверное, спас этот день?       Хотя выбился из сил основательно. Десятники и другие рыцари, все как один просто наперебой твердили сыну барона, что бы тот вернулся в тыл и перевёл дух. Наверняка они просто боятся, что уставший Тирион погиб бы, увлёкшись атакой. Или хотят украсть его славу…       — …елай что хочешь, козья ты срань, это наше! — проходя вдоль тыла примерно в направлении центра, Тирион услышал внезапно крики сбоку. Двое неизвестных ругались под полевой кухней, один из них даже достал меч.       — Я… Я всё раскажу старшине, а он раскажет рыцарю Тиклику!       — Да мне насрать, тащи сюда всё!       — Могу я узнать, что тут происходит? — специально спокойно вопросил рыцарь смутьянов.       — Э-э…       — Они хотят украсть еду, сир! Я-а п-повар, а эти наёмники хотели меня ограбить! Как я солдат то накормлю?       — Э, кхе-кхе, эм, нет, всё не так, ваша э, как там… В-вы не так поняли, это наоборот этот мудозвон не выдает нам положенное, мы, э-э, обед у нас?       Тирион демонстративно посмотрел на небо, в котором обед с его полднем давно прошли. Яркое солнце уже спускалось, благо на небе ни облачка, ни зги. Даже ветра сильного нет. Рыцарь положил руку на навершие меча.       — Два мужа с виду — но один стряпней занимается как девка, а второй прячется от битвы, тоже как девка. Из какого ты отряда, наёмник?       — Э-э… Ба… М-морозко? Ага, да, я из Морозко!       — Кмхф! — фыркнул недоверчиво рыцарь. Ещё раз внимательно осмотрел каждого. Грустно и устало вздохнул.       — Дай ему поесть и готовь дальше. А ты — как отдохнёшь, возвращайся в бой. Мы почти разбили врага. Какой же наёмник не прельстится к уже готовой победе?       Насладившись ошеломлёнными лицами смутьянов, Тирион зашагал дальше. На его месте мужи постарше, наверное, казнили бы брехуна-наёмника тут же. Или ещё что сделали… Однако наследник баронства не хотел пускать кровь своему же войску без явных доказательств, на мораль это плохо влияет. Так он думал.       Он огляделся ещё раз, понимая, что ориентируется в этом бардаке с огромным трудом: в тылу беспорядочно тут и там раскиданы шатры, стоят полупустые повозки, где-то слишком много людей, где-то их наоборот нет. Ни тебе штандартов, обозначений, флагов различия и всего прочего — просто огромная куча крестьян и Нором ещё знает кого, суетятся и что-то делают. Кто вообще все эти люди? Где его солдаты? Где десятники? И где отец?       Надо сперва взобраться на холм перед ним, откуда в начале Рейн трубил атаку. Оттуда уже и глянуть можно, как идёт битва, да где кто стоит.

***

      — Ещё водки… — не глядя на помощника, держа в руках якобы чистую тряпку у лица Гонзы, просил лекарь Ганс. Водку подали. — Терпи брат! Не дёргайся… Тише, тише!       — А-а, в глаз попало!       — Тише ты не дёргайся, иначе весь глаз потеряешь! Сёма держи его голову!       Адлер наблюдал за тем, как Ганс лечит его ребят. Как ни крути и жалуйся, что Морозко слишком поздно вышли из боя, когда подошли свежие силы резерва — капитан понимал, что надо благодарить Морона, что никто в принципе не умер. Для такой страшной зарубы, это буквально чудо.       — Адлер. — вернулся только что Левик с особого задания, устало падая на землю рядом с ним. Чуть улыбнулся. — В порядке, никто повозку не трогал.       — Митька?       — Там остался, охранять будет. Отдыхает.       — Хорошо… — словно камень с души упал у капитана. Только когда они уже были в бою, Адлер вдруг вспомнил, что никого не оставил на охране повозки — а ведь там сундучок его золота и целая куча добра! — Ты сам как, Левик?       — Я… — он задумался, лицо его стало ещё более спокойным, чем раньше. Долго молчал. Очень долго.       — Ну? — не выдержал наконец Адлер. Собеседник встрепенулся, выходя из плена дум и ответил, глядя в глаза:       — Всё в порядке.       — Вижу, ага…       В тылу хорошо. Спокойнее, чем на передовой. Бойцы лежали, побросав всё оружие и сняв доспех — меняли взмокшую и тяжёлую одежду на новую, ели в угрюмой тишине, пили только воду ибо приказ, да лежали и охали от усталости и помятости. Мало кто шутил, особо не говорил, даже не ругались почти.       Это такой момент бывает, когда куча мужиков проходит сквозь очень тяжелую, несколько абсурдную, крайне опасную и напряжённую — но всего-то работу. Все лежат и просто хотят раствориться в облаках, провалиться под землю или очутится в родительском доме, что бы выспаться без единой тревожной мысли и успокоить душу с телом… А не вот это вот всё. Однако виду не подают и внутренне радуются, что работа идёт хорошо, так ещё и вот-вот закончится.       — Ватрушек бы… — мечтательно таки сказал Берк, лёжа на травушке и наблюдая за вечерним небом. Адлер очень обрадовался началу хоть какой-то беседы своих ребят, однако как обычно не вмешивался сразу. Из-за его дурацкого авторитета, обычно когда он открывал рот, остальные закрывались.       — И не говори.       — А лучше бабу.       — Тебе лишь бы бабы, Сём.       — Я огурцы хочу. — тихо добавил Левик.       — И пару помидоров, ы-ха-ха-ха!       — Ивар, иногда твой разум меня поражает. Сколько тебе вообще циклов?       — Да я тебе в отцы гожусь, камешек! Мне… Э-э… Тридцать, так-с…       — А-ха-ха-ха, во дурак!       — …ага, потом туда пошёл, там двадцать шесть было, затем сюда…       — Ой да ладно тебе Тосс, сам будто не на пальцах считаешь!       — Эй, я хоты бы помню, что мне двадцать и семь циклов.       — …отом взятие Кор-Тукина, потом к Ленке ездил, там, ээ…       — А Толеку тогда сколько, посчитаешь?       — Обхохочешься…       — А-ха-ха-ха!       — …и оттуда, ага… А, тридцать восемь! Слыхал Левик? В отцы гожусь!       — Угу. Невероятно, Ивар, просто удивительно.       — Ватрушек им хочется! Вина хотеть надо, ай, твою мать… — недовольно пробурчал раненый Гонза. Хотя остальные раненые не бурчали.       — Гонза, я же тебе говорю не дёргай лицом.       — А как же мне, Ганс, его не дёргать? Ыргх… Болит…       — Ну а ты как думал? Ты вообще радуйся, что только по брови получил. Ещё чуть-чуть и…       — Ай, молчи Сёма. Ну голова, ну хоть чуть-чуть пригубить то можно бухла, а?       — Знаю я ваше чуть-чуть. Пьяный в битву вновь вернуться хочешь? Твоё чуть-чуть выпить и едва увернуть глаз от меча — это ты тогда ещё трезвый был, смекаешь?       — У… Смекаю…       — Ничего мужики, ещё немного крови пустим, победим этих жопоголовых, а там уже пить так пить будем этой ночью, всласть. Сперва дело сделаем.       — Вот-вот.       — Так точно, голова.       Почему-то Адлеру хотелось спросить, кто скольких за сегодня убил. Однако это был бы очень неуместный сейчас вопрос — потом, когда войнушка закончится и весь отряд будет шумно сидеть в таверне, щедро разбрасываясь золотом, вот там можно будет. Все умножат свои цифры в несколько раз, но так даже краше, пущай.       Рихтер под конец их сражения копьём в ступню получил. Железный ботинок здорово смягчил удар, но лезвие всё равно прошло на два пальца внутрь — боец из Рихтера, пока не заживёт, будет такой себе. Гонза получил широкое рассечение на брови, но это всего-то будет боевым шрамом, а повязка на голове уже сейчас остановила кровь и не мешает взору. Митьке по касательной болт в плечо вдарил — нестрашно, однако левая рука слишком быстро устает, да вид неважный у брата, плохо. Адлеру в левую руку один раз попали здоровенным молотом, чувство будто там кость сломалась, но вроде всё работает. Левику стрела очень неудачно попала в указательный палец, считай оторвав его — этот безэмоциональный придурок даже не жаловался, хоть и получил рану в самом начале. Ужасное для воина ранение, лишиться пальца — но держится пока молодцом.       В целом почти все получили те или иные раны, кучу синяков, ссадин, лёгких порезов и прочего. Один Ивар, будто заговорённый, не получил ни единой царапины. Ещё и лыбится, в самом довольном среди всех ребят настроении.       А ведь и вправду, придётся возвращаться в бой. Уже уставши, без двух бойцов в виде раненых Митьки и Рихтера, пусть за золотишком приглядят — но хоть с чуть большей уверенностью в своих силах, чем днём. Неизвестно ещё, насколько Левик боеспособен… Адлер подсчитал навскидку: будучи вероятно лучшим мечников в своём отряде, он уже отправил к Господу около полутора десятков душ. Ежели каждый из его парней убил хотя бы в полови…       Тьфу, этого урода только не хватало:       — Наёмник! — откуда ни возьмись, подъехал на воронёном коне сын барона, вместе со своим оруженосцем. Вид у него помятый, в латном панцире всё ещё торчит несколько обрубков стрел, лицо едва умыто от грязи и пота, а на лице задумчивость и волнение, которое он старается скрыть за маской лихой уверенности. Видал Адлер такие морды, он и сам так раньше делал. — С передовой?       — Да. — коротко и холодно ответил голова, не вставая со своей сидушки на траве. Бесят его рыцари, как и любая знать. Ладно ещё, железные чурбаны хотя бы драться умеют, но вот вельможи — все как один мудаки.       — Как давно вы вернулись?       — Недавно. Твой отец наконец додумался сменить линии.       — Как вы посмели отступить из битвы, вы должны вернуться в битву немедленно! — внезапно рявкнул оруженосец. Капитан смерил его презрительным взглядом и продолжил, обращаясь к Тириону:       — Мы неплохо продвинули центр, но мои люди устали и ранены. — всё так же сидя и пялясь на траву.       — Как вы смеете лежать тут без дела, вы должны отработа…       — Пасть закрой, я не с тобой разговариваю. — грубо прервал капитан оруженосца. Тирион на секунду, не то улыбаясь, не то удивляясь, обернулся к подчинённому, но тот не унимался.       — Вам платят не за то, что бы отды… А-а! Бля-грк-хх…       Резко встав, капитан играючи стянул не закреплённого как следует к седлу оруженосца с его коня, повалив в истоптанную траву, после чего надавил ногой на затылок, втаптывая лицо бедолаги прямиком в грязь. Тирион, как ни странно, не вмешивался, лишь наблюдая за зрелищем.       — Я тебе ясно сказал, не с тобой разговариваю, пёс. — приложившись к затылку чуть посильнее напоследок, всё же отпустил оруженосца Адлер.       — Дурак ты Фолькарт. — усмехнулся рыцарь. Затем вновь обернулся к капитану:       — Мы их тесним, но очень медленно. Слишком много моих солдат погибает, наёмник. Есть идеи, как разбить Брукке до конца дня?       — Хмм… В центре стояло много наёмников, но именно их мы посекли. По нам редко вели огонь, а значит их арбалеты направлены на другие фланги. Обрати на них внимание.       — Я был на правом. Убил рыцаря Подрика фон Брукке, если не ошибаюсь, должен быть он… Но лучников там так же не было.       — Значит они на левом. — устало озвучил капитан банальность. Подумал секунду и продолжил, не отказав себе в удовольствии съязвить: — Быть может, ваша светлость сочтёт необходимым почтить своим присутствием доблестных солдат у того фланга?       — Сочтёт, не беспокойся. — на удивление легко согласился Тирион. — Мне ещё нужно раздать указания, но скоро я вернусь в битву. Не опоздай наёмник, иначе украду всю твою славу и срежу гонорар! — улыбнулся рыцарь, разворачиваясь. — Вставай, Фолькарт, поторапливайся, день ещё не закончился!

***

      Феодальные войны — с тактической точки зрения являются бардаком. Если бы эту битву описывал Лето или Аспен, они бы плевались без конца и причитали про «а вот у римлян, а вот у греков, а вот у тех и этих», сыпя незнакомыми Адлеру терминами, рассказами, названиями и идеями. Но ведь тут их нет, проклятые ушастые ускакали в Маэдвен, если у них вообще хотя бы это получилось. Капитан знал только свой способ участвовать в больших битвах.       Каждый рыцарь имел свою рать и подчинялся лишь барону. И у каждого было своё очень важное мнение да видение ситуации, так ещё и любили они действовать с горяча, да лучше и вовсе одному, даже несмотря на индоктринацию в последние несколько циклов идею отечества, верности всему графству. Нет, эти напыщенные «воеводы» думали, что каждый из них умнее всех прочих — и именно поэтому Рейн, поборов первичную панику, убедил своих вассалов выстроиться в самое простое и понятное построение: сплошная толстая линия пехоты, лучники позади, конница на флангах.       И никаких тебе манёвров, заходов издалека во фланг, тактических отступлений, попыток заманить отдельные роты врага в ловушку с окружением, фокусированного обстрела или ещё чего. Нет, обычная заруба стенка на стенку, где верхом способностей Рейна командовать баталиями будет то, что он сможет обеспечить обычную ротацию войск на передовой. Первые три сотни бойцов в самом передке поистрепались? Значит надо их уводить назад, подключая следующие три сотни.       Ещё лучше, если барон будет хотя бы знать, где его рыцари и что они там вообще делают. Совсем уж чудом будет целеуказание для лучников таким образом, что бы они не стреляли в общую толпу своих и чужих, а нашли место, куда можно стрелять без опаски попасть по своим, что редкость. Куча других проблем? Ну что же, это… Плата за стратегическую глупость. Раньше надо было думать над всем этим, тут бы не допустить паники среди солдат…       Благо битва идёт относительно плавно, бойцы Эммериха яростнее и верят в благословение Морона, их мораль выше чем у Брукке. Однако у тех боевая линия крепче и наёмники драться умеют. Хотя Марка Удачи и особенно Морозко неплохо продавили центр да правый фланги…       Битва с подножия холма сместилась уже к ровному полю в долине перед мостом — и, к счастью, после сближения армий, камнемёт перестал стрелять, боясь задеть своих.              Капитан знал, как ведутся феодальные войны, хоть легче от этого особо не становилось. Всегда всё равно через одно место, да решают в основном цифры, снаряжение да позиция. А ещё лучше гора золота.       Поэтому, примерно угадав ход мыслей барона, цели его сынка Тириона, да оглянув с холма хотя бы часть картины сражения, Адлер принял своё решение: Морозко вновь прорубается в центр, вгрызается в него и отчаянным натиском углубляет продвижение, как бы разделяя войско врага на две половины, затем начинает бить на левый фланг. Если всё пойдёт хорошо, то враг побежит после прорыва центра. И, наверное, никто из его ребят не умрёт.       — Подшаг!       — Вух!       Пока работает. В голове капитана лишь роились мысли, как бы не потерять никого. В этот раз он встал по центру, а ребят выставил в две шеренги по семь бойцов — передние держат линию щитами, задние укрепляют его копьями, да убивают все понемногу. Видно, что Морозко хоть немного успели передохнуть в отличии от врага, те двигаются совсем уж медленно и слаборешительно.       — Щиты выше! Толка-ай!       — А-аргх!       — Режь!       Грубая сила всегда решает, если она использована правильно. Упереться об широкие щиты, навалиться всем весом обоими линиями, опрокинуть строй врага — и тут же наказать, проткнув и зарубив упавших. За две секунды убили ещё шесть врагов.       Много, очень много переживаний — но Адлер банально игнорирует их, отбрасывая. В моменты сражений его разум превращается в чистый кристалл, воспринимающий мир как механизмы, цифры или ещё какие бездушные камни. Каждая опасность, каждый человек или тварь — всё превращается в заметки, которые нужно быстро и скрупулёзно обрабатывать да считать. Принимать решения, балансируя между выгодой и риском.       — В стойку!       Первый ряд чуть уплотнился, когда очередная группа врагов обрушилась на их строй, стараясь смести мощью отваги, подпитываемой страхом. С безумными глазами, простые солдаты кидались на отряд Морозко, упираясь в их щиты, почти обнимая их — получая мечами по животам и груди, шее и плечам, рукам и кистям. Копьём пронзая очередную жертву куда-то в пах, просовывая древко между Берком и Горьмой, тут же дёргая назад — Адлер лишь балансировал заметки в голове: натиск пережили, есть секунд десять-двадцать на контратаку, затем вновь встать в стойку, перевести дыхание, осмотреть бойцов.       Проклятье, старик Косталтын уже и вправду выдохся. Но во время короткой атаки меняться нельзя.       Внезапно, отряд союзных солдат справа начал падать, как скошенная трава. Затем стрела по касательной влетела в шлем Адлера, отлетев куда-то в сторону.       — Обстрел! Укрыться братья! — закричал союзный десятник сбоку.       — Щиты, бросить копья! — скомандовал и сам капитан. — Шаг назад, ещё, ещё, стоять, присесть!       Отряд спешно разорвав дистанцию, попытался укрыться за щитами. Ганс вскрикнул. Ещё две стрелы на излёте врезались в кольчугу, но не пробили. Шея болит. Свист, он… Нет, нет, не время страшиться, надо думать!       Адлер, буквально сидя, держа своё копьё в одной руке, сквозь щели своего плотного строя видел, как обстрел Брукке попадает и по своим же солдатам — те падают, хватаясь за спины, кому-то везёт и болт прилетает сразу в затылок, и без того кривой строй вражьих солдат разбивается полностью. Кажется, от обстрела умирает больше «своих», чем чужих.       — Кто ранен?       — Я… В ногу. — чуть жалобно ответил Ганс.       — Вот суки, стреляют… А-ргх, твою мать!       — Держаться, мужики, держаться!       — Ы-аааргх!       — А-а-а, колено! Бля-я-умм… — истошно заорал Толек, после чего внезапно замолчал. Адлер под нескончаемым свистом, треском дерева пробиваемых щитов, звонои наконечников об кольчугу и леденящих душу криков всех вокруг — попытался повернуть голову вправо, где один из братьев и стоял. Всего в двух метрах. Еле как повернув в тесноте голову, он увидел лежащее совсем рядом тело Толека. Из виска торчала половинка арбалетного болта.       — Толек!       — Держите его, мужики, плотнее, плотнее! Не поднимать щиты, все поляжем!       — А-аа!       Тосс чуть не сломал строй, но его сдержали. Щит Горьмы был пробит уже в стольких местах, что дерево, которое не разлеталось на куски исключительно из-за обуха, треснуло и упало на самого обладателя щита, оставив его с одним умбоном в руке.       — Подохнем голова!       — Ещё немного, скоро перезарядка! Держаться!       — Брат… Я, я убью их всех, сука, сука, сука!       — Жди Тосс, жди!       Откуда у них столько болтов в залпе? Адлер бросил взгляд влево — солдаты еле как прятались за щитами, их ряды буквально уполовинились. Один несчастный просто закопался под труп соседа, но всё равно получил по бедру. Другие медленно ползли, пяля щиты в небо, ища хоть какое-то укрытие. Адлер вдруг понял, что его инвестиция в кольчугу для каждого бойца — прямо сейчас спасает не только ребят, но и его самого.       Справа вид не лучше.       — Закончилось! Встать! Режь собак, режь их всех, в атаку!       Тут то Адлер и не выдержал. Слишком хорошо ему впилось в мозг, за эти полминуты обстрела, картина стеклянных глаз Толека, которому он только-только начал доверять и считать нормальным таким, неплохим наёмником. Ещё один… Какая разница? Сквозь Морозко прошли буквально сотни наймитов. Примерно шестая-седьмая их часть пала.       В Ойстердоке у него было 63 своих бойца и пара сотен союзников, против полутысячи орков и гоблинов. Погибло 36 из них.       В заварушке у Чернокамня, рядом с крепостью Крыльев в Новолии, у капитана было сто и один десяток штыков. Пало сорок два.       Под Коломной было 325 бойцов. До выплат дожило 54.       Но почему так обидно? Подумаешь, ещё один боец пал — однако нет, Адлер словно чувствовал, что мёртвые глаза Толека превратятся в ещё один из его коллекции собственных кошмаров. Слишком много людей пало рядом с ним, слишком сильно он с ними сближается… Предупреждали его другие воеводы — не сближайся с подчинёнными.       И всё же Адлер с первого дня своей карьеры, этому совету не следовал. Люди не инструменты, за смерти он будет мстить.       — Получай, тварь!       Седьмой? Или шестой? Какая разница, надо резать ещё!       — Секи их! Влево смещайся, Морозко, влево!       Надо не забыть, что арбалеты на перезарядке будут ещё какое-то время. Брукке настолько не хотят проигрывать, что пустили в ход огонь по своим, лишь бы не потерять центр — уроды, уроды, уроды! Ха-ха, пока враг вне строя, разобщён и уже считай паникует — надо успевать закрепиь успех, зарезав как можно больше врагов, как скот на бойне. Быстрее, ещё одного — мечом по животу, толкнуть умирающего, найти следующего, догнать и вонзить клинок в спину — убить их всех, как бешеных псов, скосить как траву!       — Не на-крхх… — недослушал капитан мольбу врага, ужасным ударом сверху вниз вонзая меч глубоко в ключицу несчастного. Тело от усталости и ярости уже едва слушается, взор капитана словно в тумане. Небо, кажется, красное? Где ещё враги?!       Арбалеты, что-то про арбалеты…       — Кровь и золото! Убивай их!       — Голова, голова! — это Ивар? Да, это он. Почему он здесь стоит один? Где… Что… — Голова, потеряемся же сейчас, труби сбор! Хэ-эй, Морозко, сюда! Ко мне мужики!       — Ивар… — застыл внезапно Адлер, всматриваясь в того. Самый странный из их отряда, именно этот любитель кинжалов сейчас выглядел… Адекватным? Спокойным.       — Адлер, ты чего?       — Я… Так… — мотнул капитал головой. Ещё раз, прогоняя странное наваждение, эту ужасную кровожадность, эту… Песнь Битвы. Будто Адлер слышал некую мелодию, каждый раз, когда убивал очередного несчастного, в приступе ярости.       Что это за проклятье? Откуда? Песнь… Где-то он слышал про это, нечто знакомое. Однако в разум капитана вновь влилась ясность, кристалл по обработке информации вновь работает.       — Так, блять, собраться! Ко мне Морозко! — зычно проорал он, не без удовольствия наблюдая, как к нему подтягиваются успевшие разбрестись бойцы. Все тринадцать выживших. Он оглядел их вид и лица — Косталтын и Левик в ужасном состоянии, щиты все испортились, казалось даже мечи затупились, у каждого броня усеяна осколками и остатками стрел с болтами. И буквально на всех из них, щедро была разбрызгана кровь… Ребята натерпелись и отработали сполна, остужая пламя в душе капитана.       — Мы прорвали центр. Как вы? Силы остались? — уже совсем спокойно спросил Адлер бойцов.       — Честно, голова, еле как уже…       — Не уверен, что ещё раз такое выдержу, Адлер.       — Силы остались, я с тобой капитан.       — Всех их убью, за брата, дай мне только шанс Адлер!       — А стрелять ещё будут? — спросил Горьма       — Нором их знает… В любом случае, лучше сейчас отойти…       — Так, голова, враг же бежит, наоборот давить надо! Может до арбалетов их дойдём? — заметил Гонза. Капитан и сам был того же мнения, просто… Был не уверен.       — А вы готовы? Ганс ранен, куда он побежит, Гонза? Щитов нет, ещё один обстрел и мы поляжем все. Нет, ребятушки, оглянитесь вокруг. Тут… Хватит с нас. Слишком много мёртвых… — обессиленно закончил он, озираясь. — Хватайте Толека. Пошли пить.       Собравшись, найдя хоть какие-то щиты и панцири на случай ещё одного обстрела, помогая Тоссу нести труп родного брата, единственная на сотню-полторы метров вокруг организованная кучка воинов, зашагала в сторону своего тыла. По грязи, сотням стрел, копий, щитов и мечей, по шлемам, редким коням — и трупам, трупам, трупам. Стонущие на последнем издыхании, молящие о смерти у прохожих, или требующие спасения, зная что в любом случае не жильцы — это тоже трупы, и их тут сотни вокруг. Слишком много мёртвых.       — Стоять, не отступать, солдаты Лихтер, не отступать, враг почти пал! — услышали Морозко ещё издалека голос героя армии. Дребезжащий юношеской молодостью, всё же охрипший и уставший голос Тириона развевался по округе. Капитан оглянулся ещё — отойдя с несколько сотен метров, он заметил, что вся армия Эммериха, оказывается, отступает. В стремительно заканчивающем этот день закате видно, что и Брукке отходят к своим позициям у моста. Весь день прожит зря — позиции армий не изменились, зато ребят с обоих сторон полегло… Не счесть.       — Не отходить! Не от… — в голосе Тириона, который уже почти доскакал вдоль линии отступающих солдат, до наёмников, чувствовалась колоссальная обида и отчаяние. Наконец, рыцарь заметил и сам отряд Адлера.       Прискакал. Открыл забрало, жадно глотая воздух. На лице чуть ли не слёзы.       — Почему ты отходишь, Адлер? Почему? Мы… Мы ещё можем победить их полностью, помоги собрать наступление! Я поведу, ты только пехоту собери, Адлер!       Капитан, остановившись, устало смотрел на побитого сына барона. Тот всем видом просил капитана, жалостно, отчаянно. Он видел в глазах Тириона понимание, что день закончился и ситуацию уже не изменить, он точно знал, что рыцарь не дурак — но смириться с таким финалом битвы просто не может. Слишком юн, наверное.       — Ты не добежишь до арбалетов, Тирион. Не сегодня. Твои люди понесли огромные потери. Они устали, ранены, а боевой дух на нуле. — монотонно, медленно перечислял он рыцарю положение дел, сам едва стоя на ногах от усталости и ран. Тирион уже и вправду заплакал, но продолжал слушать. — Ты так долго вдохновлял свои войска, что они перестали обращать внимание на твои речи, Тирион. Твои солдаты хотят спать, залечить раны и забыть весь этот день, как страшный сон.       — Неправда…       — Правда! Правда, вон, посмотри — посмотри вон туда, на поле это, видишь? Видишь, Тирион, это все твой отец сделал. Я не знаю, какого демона началась вся эта война, но я знаю точно — вот это вот, видишь, все эти сотни трупов — за что люд погибает? За твоё «Лихтер», что-ли?! Знаешь, где я вертел твой Лихтер?!       — Да как ты смеешь, покупной меч! У… У тебя нет чести! Не тебе рассуждать, за что следует погибать воинам!       — Воинам, Тирион! Сам сказал. А на том поле воинов раз-два и обчёлся. Одни крестьяне там лежат…       Оба предводителя уставились друг на друга. Один не мог смириться с почти поражением, другой не мог наоборот воспылать победы. Адлер знал, что ругаться с мальчишкой нельзя — но и лебезить перед кем-бы то ни было, он не собирался.       — Умей проигрывать, Тирион. Ты же их ведёшь — так веди их не только на смерть. Труби отдых, верни беглецов, обеспечь всех лекарями и жратвой, дай выпить и поспать, часовых выставь. Быть может тогда, когда ты начнёшь не только требовать, но и давать солдатам что-то, ты сможешь их повезти за собой куда вздумаешь.       — Ты… Ты ещё пожалеешь, что ослушался моего приказа, наёмник! Я покажу тебе, что ты неправ! Эй солдаты, солдаты! Схватите этого предателя!       Те из солдат, что шли рядом и ненароком слышали приказ одного из «лыцарей», остановились было на мгновение, но их быстро окрикнули свои десятники. Лишь два самых близких отряда действительно послушались приказа даже не их рыцаря.       Тирион осмотрел силы — побитые, едва держащиеся на ногах десяток вчерашних крестьян, против тринадцати именитых наёмников. Бесполезно.       — Тирион, всё, хватит. Сдайся. Воевать завтра будешь.       — Ты… — запнулся он на полуслове, игнорируя слёзы, стекающие по щекам. Уставился на равнину между двумя армиями, где в последних лучах кровавого заката, на идиллически ровном поле летней травы, лежали сотни трупов.       Мечась между переживаниями психики, которая отрицала ужасы войны, прикрываясь «долгом, славой и честью», Тирион разумом был полностью согласен с прагматичным, грубым капитаном. Прост не мог принять сердцем такую боль и обиду — за такое огромное количество бессмысленных жертв своих собственных людей, ведь это отступление хоть и спасает жизнь самого рыцаря и всей его армии — но обесценивает все потери этой битвы. Это… Больно.       Тирион утёр лицо латной перчаткой, словно смахивая напряжение и боль с этими слезами, оглянулся было вокруг, покрутился, подтверждая все слова Адлера и видя, как армия марширует к лагерю на холме. Выдохнул.       — Завтра. — злобно процедил он капитану. — Завтра мы продолжим. И ты будешь рядом со мной, наёмник.