𝟸𝟸.

***

      Они покинули коробку первыми. Футболисты — за ними, чуть позже, с кислым выражением лиц и зажатым «нам просто не повезло».       У Стрельцовой был тот самый взгляд — сожрала добычу, стоит облизывается. — Ну что, Хираока, — лениво обронил Мия, перекидывая мяч от ладони к ладони. — Хочешь реванш? С мячом для йоги, может? Или на мягком полу? — С вас только справку о группе здоровья, — добавила Ника. — И тапочки сменные, — кинул Мия. — Чтобы не поскользнулись на собственных комплексах, — Стрельцова коротко и мразотно заулыбалась.       Пауза. Футболисты промолчали, ничего толком не ответив — просто прошли мимо, кипя внутри, как недоваренный суп, и бормоча под нос всякий оправдательный мат. За спиной остался их хрустящий эго-каркас, валяющийся на бетоне. На секунду — тишина.       И потом — хлоп.       Пять. Ленивая, точная — пальцы врезались так, будто делали похожее примерно раз сорок. — Ты даже не мешал, — фыркнула Ника, убирая руки в карманы. Перевела на него ленивый, озорной взгляд. — Знаешь, это даже восхищает. — А ты… — он чуть прищурился. — Удивительно адекватна, когда не орёшь. — Ты не видел меня до кофе, — бровь дёрнулась вверх. — Надеюсь, не увижу. — Брось, ты уже в очереди.       Они пошли вдоль стены. До школы — минут пять, но тишина не повисла. Даже наоборот — под ней всё кипело. — Мда, — первым нарушил Атсуму. — Ленивые они всё же. Иидзима на второй минуте уже дышал, как будто бегал за шавермой по трассе.       Хошизора захохотала. Громко, открыто, запрокинув голову назад. — А Хираока?.. — она мотнула головой. — Бля, он перекатывался, как бегемот беременный… удивительно, что не сдох вообще. — У тебя были какие-то любимчики в этой коробке? — Ага. Все, кто мяч не терял и не ныл. То есть — ты.       Мия усмехнулся, чуть подбросил мяч, поймал. — Лохи. — Мягкие, как йогурт. — И медленные, как улитки. — Как их вообще пустили на поле? — Где ты так научилась?       Она чуть повернула голову. Атсуму смотрел по-открытому: с искрящимся любопытством на карей радужке. Она усмехнулась в сторону: — Детство на улице без интернета — самое весёлое, крашеный. Особенно если у тебя два старших и много пацанов во дворе.       Она вдруг широко улыбнулась, словно вспомнила что-то очень тёплое и светлое. Ника поучительно вскинула палец в небо, дала им лёгкий круг, и глаза у Стрельцовой засверкали ярким: — А ещё — закрытый пансион! У нас правила были, но нам вообще так похер было всегда.! Ну, мы их нарушали, конечно же, — она косо смотрит, и в уголках таится ушлая детская улыбочка. — Толпой, разумеется. А то одному скучно как-то.       И засмеялась. А Атсуму, уже не скрывая, повернул голову и смотрел на неё… как-то по-другому.       Словно только сейчас впервые увидел. Заметил смех в голосе, лёгкость в походке. То, какая у неё спина ровная. Её уверенность в движении — та, которой не учат, а которая приходит с опытом, с ободранными коленками по асфальту, ночным баскетом на коробке, толпой парней и уличным азартом.       Он не выдержал — и заулыбался сам: честно, сбито, уронив голову и покачав ею. — Ты псих, — признался, но ухмылку не прятал. — Ты слишком легко ведёшься, — она мурлычет лениво, с насмешкой, с этим своим «я знаю, что тебе нравится моя наглость». — Я не вёлся. — О, ну разумеется, — чуть щурится, с хмуром, сарказмом. Типа, она поверила. Типа, неочевидно, что он сейчас вообще-то кайфовал. — Пятюня была из чистой логики, конечно же.       Они подошли к двери школы. Он толкнул её плечом. Стрельцова захохотала и ткнулась в ответ.

***

      Атсуму лежит на спине, с телефонами в руках, как будто это ему поможет. Комната — тёмная, только неоновый свет из окна полосами резал потолок. В наушниках у него медленно играл какой-то бит, слишком ленивый, чтобы быть бодрым. Мия смотрел в наверх и видел не ярус кровати Осаму — а урок по физре.       То, как Хошизора подаёт мяч: на ходу, одной рукой, небрежно, лениво. Потом — как она делает шаг и небрежно бьёт в прыжке, будто это разминка. А мяч уходит точно под линию.       Следом — баскет. Как она крутанулась под Иидзимой. Как швырнула этому кретину мяч под рёбра — без слов, без извинений. Как смотрела ему в глаза, когда спросила: — Цел?       Игра. Её темп. Её пластика. Её крик: «Зацени!»       Он заценил. И… по-честному если, то больше её «крашеный» не вызывает раздражения. Он бы не признал это вслух, но когда она так говорит — это звучит как «эй, ты мой». С привкусом насмешки, с уколом — но это тепло. Он неожиданно ловит себя на мысли, что если завтра будет контрольная — он бы захотел, чтобы она сидела рядом. Чтобы, если что, врезала кому надо мячом.       А он, если что, снова поймает. Мысли прокручиваются по кругу — Нео, мяч, физра, кольцо, её прыжок. Следом — слова:       «Значит… может, как-нибудь покажу тебе»       Сказала не гуглить. А то иначе неинтересно.       И он, как дурак, её слушается. Не гуглит — прямо по-честному. Потому что, если она сама так сказала — значит, важно. Значит, интрига. А он хочет именно её — настоящую, с этим взглядом, со слегка хитрым прищуром и этим по-тёплому улыбчивым «быть может».       Быть может, покажет — как летом, с ярким слепящим солнцем, жаром, липнувшим к пальцам, и задорным хохотом из груди.       Он не ищет ничего про свечки. Но ищет всё остальное — заходит в браузер и вбивает наугад:       «russian girls personality»       Потом — чуть глубже:       «russian teenagers psychology»       «why russian girls seem cold and strong»       «russian character traits»       Он сам не до конца понимает, зачем. Просто у него внутри всё клокочет. Потому что она — другая.       Потому что у неё движения — хлёсткие, дерзкие, как будто не стесняется ничего.       А потом как она вдруг смотрит в окно на уроке — и её как будто нет.       Холодная. Отстранённая. Словно говоришь с ней — а она не здесь. И вот экран мигает:

«Русские подростки часто демонстрируют агрессию, как способ самозащиты. Это не признак жестокости, а признак уязвимости. Они привыкли к резкому, сложному окружению и изначально не доверяют. На протяжении веков тяжёлого климата, социальных потрясений и войн русским семьям приходилось быть твёрдыми и стойкими. Предыдущее поколение женщин, в частности, воспитывало своих детей сильными и трудолюбивыми…»

      Атсуму вчитывается.

«Русские люди, как правило, чётко разделяют публичную и частную жизнь. Это означает, что тёплое и улыбчивое поведение обычно предназначено для близких друзей и семьи, а не для незнакомцев или публичных мест.» «Русские девочки могут казаться грубыми, но часто это щит. Им важно уважение. Важно доверие. Во многих западных культурах улыбка — это обычный вежливый жест. В русской культуре, однако, улыбка незнакомцам может восприниматься как неискренность или подозрительность. Улыбка считается подлинным выражением позитивных эмоций и предназначена для тех, кого вы знаете»

      Он зависает.       Реально — взял и оцепенел.       Он прочитал первый абзац. Потом второй. Потом ещё раз. Потом второй и следом первый. Сравнил со своей культурой, где улыбка — почти обязанность, а её отстутствие — это грубость и неуважение.       «Так у русских это… — он нахмурил лоб, в голове засвистели мысли. — …у неё что, даже улыбку надо заслужить? Типа… не для всех это?»       Пальцем по экрану. Брови нахмурены.

«Российские подростки представляют собой поколение, обладающее стремлением к самореализации и критическому мышлению, однако они также испытывают высокий уровень стресса и эмоциональной уязвимости, что приводит к значительной потребности в психологической поддержке.»

      Он моргнул. Завис. Прокрутил в голове десяток мыслей.       Хошизора. Которая всегда холодная. Которая плюёт на мнение окружающих. Которая… прямым текстом ему сказала, что «не хочет быть стадом» и что предпочтёт не общаться ни с кем, чем общаться ни о чём и «с говном, а не обществом».       Внутри заскрипело что-то… сродни любопытства на грани уважения.       Он следом вбивает:       «russian teenagers street games»       «russian girls behavior»       «what are russian girls like»       Картинки открываются одна за другой.       Дворы. Многоэтажки. Бетон. Лестницы, как из фильмов. Ржавые кольца, облупленные стены, граффити. Следом — подростки. Хмурые. Но у всех — острые глаза. Как будто всю жизнь вслепую щупали холод, и теперь всё считывают наперёд.       И вот она. Прямо как она.       В этих подбородках, в этом прищуре, в этих — до безумия — притягивающих чертах. Красивые невероятно. Без косметики. Суровые, неулыбчивые, но при этом — с каким-то шармом, которого у японок почти никогда не бывает.       Гордость в походке. В спине. В молчании.       А потом он находит фото, где такие девчонки уже смеются — не гламурно, не по-показному, а вот прям от души. С морщинками в уголках глаз, с открытыми ртами, с дёснами, блин, на виду — и это так красиво, что его аж передергивает.       И он думает про то, как она с братом. Что наверняка такая же. Как только рядом — сразу теплее. Как будто в этом и есть весь их мир. Грубые снаружи, но друг для друга у них как будто огонь жарит.       Он скроллит фото: все девчонки — в балаклавах, с синими ногтями, с серьгами-кольцами. Кто-то курит, кто-то ржёт. И ни одной «тихой». Все как одна — с позицией.       Смотрят прямо. Стоят прямо. Одна — в пуховике, другая — в кроссах на босу ногу.       Как она.       Как Хошизора.       Он гуглит дальше:       «how russian guys (and brothers) act around girls»       И вдруг —

«Русские парни не всегда умеют говорить о чувствах, но часто защищают молча. Ревнуют. Ведут себя резко. Могут не сказать 'нравишься', но прижмут к стене, как если бы это была последняя минута перед концом света.''

''В любящих семьях братья и сёстры могут быть очень близки, доверять друг другу и помогать на протяжении всей жизни. Старшие братья могут внимательно следить за тем, с кем общается их сестра, и при необходимости отвадить тех, кто кажется им недостойным. Это часто основано на убеждении, что «парни знают парней» и могут лучше оценить намерения другого человека»

             Он моргает. Норайо.       С его ленивыми скучающими взрослыми глазами. С этой его спокойной уверенностью, расслабленной походкой вразвалочку. С хриплым хохотом для сестры, тёплыми объятиями и обещанием ему, Мии, проломить череп, если тот захочет для Неори «проблем».       Вот и сходится. Хошизора — с ледяным взглядом, а рядом с братом — смеётся. Как девчонка. Как дома.

«Внутри семьи принято проявлять больше эмоций и чувств, чем на публике. Это место, где можно быть собой и не скрывать свои переживания…» «В домах ценят уют, который часто создают с помощью декоративных элементов, текстиля и комнатных растений. Дом — место для комфорта. Сразу после входа в дом русские снимают обувь и надевают домашние тапочки или ходят босиком, чтобы поддерживать чистоту. Кухня — сердце дома. Кухня в российских семьях часто становится главным местом сбора, где обсуждают новости, решают проблемы и принимают гостей.»

      Атсуму на секунду закрывает глаза. Представляет — Хошизору. Неори. Нео. Но уже не в рубашке — в домашней футболке и каких-нибудь пижамных штанах. А может — даже в шортах. С распущенными волосами, босиком по кухне. Стучит кружками, ворчит. Наверняка шутит — задиристо, весело. За ней брат — Норайо. В другом ритме, в другом настроении, но с такой же живой тенью в глазах, весь такой… тёплый, ленивый, домашний.       Они не японцы.       Они не двигаются, как японцы. Не говорят, как японцы. Не дышат, как японцы.       Он вбивает:       «why russian people care deeply but hide it»       И читает. Про культурные нормы: что у русских тоже есть граница между публичным и личным, которую принято чётко разделять. И искренние эмоции, и глубокие переживания считаются чем-то сокровенным, предназначенным только для самых близких. На публике принято держать себя в руках, чтобы не беспокоить других и не выставлять напоказ свою уязвимость.       Он узнает про феномен «бытовой неулыбчивости»:

''Улыбка в России — это знак искреннего расположения, а не просто вежливости. Улыбка без причины воспринимается как неискренность. В сфере обслуживания от персонала не ждут «дежурной» улыбки, а ценят прямоту и вежливость.''

      А ещё про важность глубоких отношений:

''После преодоления внешней сдержанности русский человек может раскрыться и показать всю глубину своей души, верность и готовность к самопожертвованию. Это объясняет, почему дружба в России часто воспринимается как очень серьёзное и преданное чувство, требующее времени для установления.''

      В какой-то момент он натыкается:

«Потому что страх быть непонятыми — сильнее желания быть открытыми.»

      Он замер опять. Вчитался дальше:

''История России полна тяжёлых испытаний: войн, революций, репрессий и сурового климата. В таких условиях публичное проявление слабости или сильных эмоций могло быть опасным. Это породило культуру выживания, где эмоциональная сдержанность стала нормой''

      Он щурился. Где-то хмурился. Поджимал губы слегка, узнавая об истинных причинах русского поведения.       Нифига не забавляло. Весёлым это ему не казалось совсем.

''Исторический опыт научил русских осторожно относиться к незнакомцам. Недоверие к «чужакам» и ценность близкого круга сформировали привычку не раскрывать свои истинные чувства перед теми, кого плохо знаешь.'' ''В итоге, кажущаяся сдержанность русских — это не равнодушие, а проявление уважения к собственному и чужому личному пространству и искренности. За внешней холодностью часто скрываются глубокие чувства, которые человек готов открыть только тем, кому по-настоящему доверяет.''

      Он вдруг прижимает телефон к груди.       В голове вдруг загудело — воспоминания повсплывали с разных мест:       Этот её первый удар под дых с улыбкой. Запах табака с ванилью и какой-то свежей нотой жасмина. Надменное и холодное лицо. Острые слова, язвы, ядовитый хохот, как у мрази с подворотни. Высокомерные скривления и льдистый прищур. Взгляд, как на безымянный гвоздь в стенке.       Моргает. В мозгах перемотка:       Математика. Прямые слова, острое суждение. Рефлексия. Чёткая позиция и агрументированное «нет», отказ от меньшего, уважение к себе. Нежелание хавать чужой мусор под обёрткой «тут так принято» и «так вежливо». И совершенно без условий выданные ему сто баллов за тест.       У него даже лицо вдруг стало мягче:       Удивлённое, по-женски мягкое, округло-овальное лицо. Большие распахнутые чёрные глаза. Честные. Необработанные, такие живые. С этим сквозящим и удивительно глубоким взглядом вовнутрь.       Недоумение на банку кофе. Её «спасибо» на заметке. Как поймала на лестнице. Как тупо и совсем неумело прятала улыбку в столовке. Как пообещала свечку на физре. Как вписалась у шкафчиков и на баскетболе. Как она кричала ему на русском «зацени!» после забитого гола и улыбалась широко и нахально.       Он просто лежит. С бешено бьющимся сердцем. И пытается понять:       …а как к ней вообще подступиться, если она — целая страна, а он даже границу ещё не пересёк?

***

      Утро — ленивое. Такое, когда под головой тёплая подушка, куртка висит на спинке стула, а окно чуть приоткрыто, и уже свежо.       Атсуму нехотя встаёт с кровати. Бредёт в ванную — умываться. Он спокоен. В некотором смысле, даже доволен — он же просто едет на экскурсию. Смешанный состав. 2-4 и 2-5. Значит, будет… тишина. И может быть — может быть — она.       С этой её ленивой ухмылкой. С её вензельной писаниной — это та самая, которую он до сих пор не выкинул. Лежит у него на столе, между тетрадью и блокнотом.       «Спасибо»       Он, к слову, загуглил слово через переводчик. Криво улыбнулся, когда убедился.       Атсуму выходит из дома, закидывает капюшон, идёт к остановке. День почти обычный. Ветер гоняет мусор по тротуару, светофоры щёлкают по таймеру. Люди, как муравьи. Атсуму смотрит в телефон — и внутри него просто прёт от любопытства, потому что вчера он… гуглил. Всё.       Про таких, как она. Про странных, шумных, непонятных. Про улицы, про холод, про суровость. Про странную, слишком острую искренность, которая не вписывается никуда.       Он хочет спросить об этом. У них будет много времени сегодня — Мия уверен, что Хошизоре на эти эпохи Японии плевать с высокой колокольни. А значит. они поболтают?       Ему хочется узнать немного… больше. Про девчонок, парней. Подростков в принципе. Как у них принято? Какой у них… менталитет?       Атсуму лениво подходит к перекрестку. Уже почти стоит на пешеходе, ждёт зелёный. Стоит, уткнувшись в телефон. И вдруг — — Блять.       Он выдыхает. Сорвано, охрипше.       Причина — в ней. Он эту походку узнает слёту — вальяжная, уверенная. С прямой спиной и широко разведёнными плечами. С распахнутым пальто, как крылья. Шарф намотан тяп-ляп. Волосы рассыпаны. Идёт… не останавливаясь.       Она ебашит поперёк пятиполосного перекрёстка своим сраным раскачным шагом. Машины вокруг визжат. Сигналят, орут, тормозят от неё в пяти метрах.       А эта дура даже не смотрит в их сторону. Просто идёт. Прямо — на пофиг. Как будто смерть — это что-то слишком банальное, чтобы тормозить. А у Атсуму… сука, у него все внутренности, блять, падают вниз, как с обрыва. Как будто под дых дали. Как будто вместо сердца — стиральная машина на режиме отжима.       Сердце — в горло, вниз, в пятки, снова вверх. Скатывается как по ледяной горке, а после грубо выбрасывается вверх.       Мия дышит сорвано, дёргается на каждый свист, на каждый гудок, на скрип тормозов, на-       Блять. Господи.       Оленёнок.       Сраный ебаный оленёнок, выскочивший под фуру.       Он стоит, блять, как идиот, на своём зелёном — потому что, бля, жить ещё хочет — и не может оторвать взгляд. Слышит, как рядом женщина что-то бурчит. Как мужик щёлкает языком. А Хошизора в это время проходит своим королевским шагом все пять полос и даже не смотрит назад.       Она зашагивает на тротуар на той стороне дороги, и он… выдыхает. Сердце бьётся бешено. Руки дрожат. Плечи трясутся.       «Блять. Больная. Просто ебанутая. Тебя чуть не сбило.»       Неори же только и делает, что легко — так же сука невообразимо спокойно — поднимается наверх по ступеням автобуса. И исчезает в глубине, выбрав место где-то в середине. И у Атсуму… щёлкает.       Нехорошо щёлкает. Лихорадочный испуг уступил место неконтролируему гневу — дегенератка. Просто, блять, на голову отбитая. Долбоёбка. У Мии много синонимов — и каждое последующее хуже предыдущего.       Светофор загорается зелёным. Он почти проносится по зебре своей неебически злой походкой и таким же злым вихрем врывается в автобус. Стреляет глазами — ищет эту двуцветную пустую башку. А когда находит — то злится лишь сильнее.       Заняла место. И смотрит в окно. Как будто ничего не было.       Он выдыхает. Приближается — опасно медленно. И садится рядом. Смотрит на неё. Молча.       Пальцы — в кулак. Челюсть ходила. Ноздри — белели. И в целом, если бы не форма, то он бы, может, и заорал. Но это был автобус, утро и ебаный школьный выезд. Неори оборачивается.       Взгляд — ленивый и спокойный. В уголках губ залегла тень слабой улыбки. — Чего такой взъерошенный? — Ты, блять, совсем? — прошипел он тихо. Она медленно вынула второй наушник. — Мм? — Светофор. Пять полос. Хошизора, пять, блять. Сраный поток. Ты тупо пошла! Не оглянулась. Не посмотрела даже. Шла прямо, будто тебя ни одна машина не ебет!       Он говорил так, будто язык царапал зубы. Шипел, вычленял рублено. Как будто каждое слово выдавливалось сквозь злость, в которой плавал страх. — А. Так ты поэтому, — она честно удивилась.       Атсуму подавился воздухом. Она… блять. Она просто больная. И говорит это так:       Словно это, чёрт возьми, не очевидно.       Как будто она не слышала гудков.       Как будто не видела тормозящих машин.       Словно её собственная жизнь — это не повод переживать. — Крашеный, не нервничай так, — она добродушно улыбается. Легко, просто. Как будто это не её чуть не вкатало в бетон кровавыми ошмётками. — Я часто так делаю.       И вот тут его прорывает: он зло разворачивается, всем корпусом. Смотрит на неё в упор: — Ты просто ёбнутая.       Она улыбается. Мягко. Как будто это было что-то естественное, а его слова — комплимент. — Нет. Я просто дома уже сдала на права, — говорит с улыбкой. Тон — бесконечная самоуверенность. Глаза слегка щурятся, когда она, наклоняясь ближе, будто по секрету сообщает. — И с восемнадцати, кстати, смогу ездить одна. — Их надо нахуй отобрать, — зло, резко рычит. — Если ты пешком такую хуйню творишь — страшно представить, что ты за рулём, — он вскидывает руку, представляя: — Решишь срезать и въебешься в гостиницу на углу? Или соберёшь страйк из десяти пешеходов?!       Она чуть отстраняется. На последнем — почти смеётся (крашеный забавный, даже когда ругается). Но не уходит. Смотрит. Не обидчиво, но просто размышляя, как сделать так, чтобы Атсуму чуть выдохнул. Его явно несёт. Ника уже открывает рот, чтобы попытаться как-то его успокоить, но не успевает, потому что Атсуму, подавшись корпусом вперёд, срывается на гневное шипение: — Здесь тебе не Россия. Ты не у себя дома. Здесь так нельзя. Здесь по-другому.       И он видит, как её лицо… меняется.       Атсуму сразу же понимает, что сказал не то.       Слишком резко. Слишком в лоб. Слишком точно в рану.       Хошизора даже не вздрогнула. Просто… окаменела. Брови упали. Улыбка исчезла. Губы дрогнули, но замерли. Дёрнулась мышца у челюсти. В уголках глаз — красное. Она медленно воткнула одно ухо и отвернулась к окну. И всё лицо стало таким… знакомым.       Тем самым. Из первой их встречи: холодное, острое, будто она не человек, а маска с оголёнными нервами.       Голос — сухой. Ровный, чёткий.       Но холодный — до боли. — Знаю, — говорит тихо. — Я это слышу каждый раз, когда открываю рот. Спасибо, что напомнил.       И Атсуму… впервые за всё утро ничего не ответил. Он хотел. Честно. В голове уже крутились слова:       «Я испугался»       «Я переживал»       «Ты могла погибнуть»       «Я не привык, что ты такая»       «Мне вообще тяжело с тобой, но мне интересно»       «Вчера я гуглил русских и пытался понять, как вас понимать»       «Мне кажется, ты из бетона, но у тебя внутри — огонь»       «Мне плевать, где ты родилась, просто мне страшно, что тебя может не стать»       «Я не понимаю, как с тобой быть, но я пытаюсь»       «Я хочу попробовать, но не когда ты на грани умереть»       Из горла не вышло ничего. Потому что внутри перекликались два вчерашних мира: тот, где он лежал на кровати, гуглил улицы, характер, смех, русских девушек, их семьи и кухни, как им сложно, какие они глубокие и как они рефлексируют; и этот — где он опять повёл себя как тупой японский мальчик, которому страшно из-за чуждости.       Он сделал вдох. — Послушай, — начал тихо.       И заткнулся сразу же, стоило ей обернуться.       Взгляд — злой. Красный. Острый, как стекло. Смотрит на него глазами, в которых вместо огня — лед. — Отъебись.       Голос хриплый. — Если не хочешь снова получить в живот.       Он моргает. Потому что это… она.       Та же, что играла в баскет.       Та, что писала «спасибо».       Та, что ловила на лестнице.       Та, что пообещала свечку.       И она смотрит на него с этим режущим взглядом, хотя голос подрагивает — не то от обиды, не то от злости. — Нехуй дружить с неместными дикарками, которые гуляют на красный. Если тебе станет легче, так может, пусть лучше я там под колесами и останусь, а? Тебе тогда даже мораль мне читать не придётся.       Он замер.       И в ту секунду — схлопнулось всё.       Разговоры на смежных уроках, контрольная, кофе, лестница. Записка. Её улыбки — те, что она пыталась спрятать, но так плохо, что он всё равно их видел. Большие чёрные глаза и взгляды исподлобья, у ошарашенного оленёнка. Её игры, баскетбол, свечки, касания плечом. Её данк, звонкое, живое «зацени!».       Он сел глубже в кресло. Автобус качнуло.       Мия смотрит на неё краем взгляда, и в горле застревает что-то острое, солёное, будто он вот-вот проглотит иглу.       Блять. Он сломал.