𝟸𝟹.

***

      Она пришла в хорошем настроении. С утра было светло. Да, по-серому, но всё же. Волосы лёгкие. Пальцы чуть подмёрзли — приятно.       Ника привычно оглядывает перекрёсток, вертит головой на раз — вправо, а потом влево, потому что японцы, бля, по-человечески ездить не умеют. Следом стреляет глазами в светофоры. Ага-ага. Окей.       В руках термос, в ушах музыка. Стрельцова шагает уверенным темпом — не прямо в развалочку, но и не бегом. Именно таким, каким надо бы грамотно срезать углы на дорогах.       Разумеется, на экскурсию ей похер. Сегодня есть хотя бы возможность вытащиться из школы и пошляться где-нибудь на улице. А если учесть, что они с классом 2-5, то… почему бы и не… сесть вместе?       Потому что вчера — вроде получилось. Потому что он, вроде как, начал вести себя… адекватно. Даже шутил, улыбался. Потому что эта его фраза про свечку осталась у неё под кожей — а Ника честно даже не верит, что он не знает. Но теперь хочет показать её ему. Но только правильную — с солнцем, жарой, вдвоём на площадке и мячом где-то далеко в небе. Велела не гуглить. А то неинтересно.       Сам Атсуму подсаживается рядом, как тикающая бомба — Ника выхватывает этот настрой с его непривычно-жёсткого взгляда, сжатых рук и напряжённой линии челюсти.       И она пытается. Она догадывается. Она хочет сгладить углы и не выкинуть сегодняшний день в помойку как предыдущие полтора года, но- — Здесь тебе не Россия. Ты не у себя дома. Здесь так нельзя. Здесь по-другому.       И… внутри задрожало. Она выдохнула.       С болью. Как если бы он одними словами выбил ей весь воздух из грудины — он так и сделал.       Словно плетью по спине. Хлёстко. Жёстко. Почти заслуженно.       Ника не вздрагивает. Просто… замолкает. Медленно надевает наушник. И говорит тихо, потому что громко не получается: — Знаю. Я это слышу каждый раз, когда открываю рот. Спасибо, что напомнил.       Втыкает музыку обратно. Выкручивает её так, чтобы по перепонкам стреляло от максимальной громкости. Смотрит в окно. И внутри — рвётся.       Он — японец. Правильный. Умный. Красивый мальчик.       Это тот, который живёт по расписанию, соблюдает традиции и всех «не таких» зло отчитывает. Тот, который живёт блестящим глянцем соцсетей, которому важны внешность, статус, внимание и результаты в спорте.       Стрельцова до крови закусывает щёку — ему не нужна она.       Не такая. Не с кольцами, не с красным светом, не с дерзостью, не с русским акцентом и не с тяжёлыми глазами. Не со своими, выбивающимся из режима и правил, укладами.       Такая, какая она есть — нахер не нужна.       Она не выдерживает и на его хрупкое, ломкое и неожиданно неуверенное «послушай», просто срывается — Стрельцова оборачивается и гасит его взглядом так, что он затыкается, даже не открыв толком рот.       Николь рычит ему сквозь зубы обиду и злость. Обещает врезать. Просто, лишь бы заткнулся. Лишь бы не смел сейчас рот открывать. Она отворачивается обратно и влажно моргает, уставившись в окно.       От его фразы всё внутри противно горит. Горло сводит, в носу щиплет. Кулаки вжаты в подлокотник. Кожа на костяшках белеет под кольцами, натягивается под сухожилиями и венами. Пальцы дрожат.       Сердце будто опрокинулось и хлюпает где-то у лопаток. Музыка орёт. Русская, понятная — в которой можно потеряться и спрятаться.       Крашеный сидит рядом. И она ненавидит его.       За то, что обидно. Правда обидно. До чёртиков, мать вашу. До красных глаз и еле сдерживаемых слёз. И если он, сука, хоть слово скажет — блять, она реально врежет.       Потому что пусть лучше так.       Тренер учил бить в живот, а не в сердце.

***

      Автобус тормозит. Скрежет тормозов по металлу, щелчок двери, резкий сквозняк — и класс начинает вываливаться наружу. Кто-то тянется, кто-то зевает, кто-то под музыку выходит, по парам. Учительница щёлкает по планшету, называет фамилии, сверяет списки.              Хошизоры уже нет.       Ни в строю. Ни рядом. Ни в поле зрения. Списалась с Икуйе в чате — «норм, просто воздухом подышу, а то укачало», — и пропала в переулке за углом исторического комплекса. Пальто накинуто, капюшон на голове.       Руки — в карманах. Смотрит в телефон, но не читает. Ушла. Просто, чтобы не дышать рядом с ним.       Потому что рядом с ним — не воздух. Там только напоминания:       Что она не отсюда.       Что она неправильная.       Что стоит только сделать шаг через не тот свет, и — всё.       Уже чужая. Не подходящая. И это не девочка с «быть может», а — с «нахуй отобрать права».       Да блять. Да он же даже не видел, как она водит.!       Нике хочется по-детски, честно зареветь.       Она никому не говорила. В Японии никто не знает. А ведь Ника сдавала на механику. Как только летом семнадцать стукнуло и как только стаж начал капать.       Она шаркает вдоль стены старого здания. Трещины в штукатурке. Крыша во мху. Где-то вдали слышен голос экскурсовода: — …а теперь, пожалуйста, посмотрите направо…       А она — налево. На похуй, на-отъебитесь, на-пошли-вы-все-к-чёрту.       Куда угодно, просто — не с ними.       Спускается по каменным ступенькам вниз — туда, где влажно, темно, пахнет старым камнем. Вроде подвал или технический проход — никого нет.       Становится спиной к стене. Садится. Облокачивается. И просто — сидит. Дышит.       Точнее, делает вид, что дышит. Внутри пусто — потому что обидно.       До жжения в глазах.       До хруста в пальцах.       До желания исчезнуть.       Плечи подрагивают. Стрельцова достаёт наушники. Музыка опять русская.       Тихая. Противная. Горько-сладкая, под которую хочешь разреветься. Слишком в тему.       Где-то сверху кто-то зовёт: — Хошизора? — Эй, Неори, ты с нами?       Она не отвечает. Потому что сейчас ей не с кем.       Потому что никто не должен видеть, как она сидит вот так — не злая, не дерзкая, не с ухмылкой, а просто…       выдохшаяся. уставшая. ненужная.       Она сжимает ладони. Кольца врезаются в кожу. И это хорошо, потому что сейчас это единственное, что ощущается реально по-живому, очень настояще.       Потом, может быть, вернётся. Найдёт группу, притворится, что пошла в туалет. Или скажет, что у неё заболела голова. Или что потерялась — в конце концов, она же «не местная».       Какой же удобный повод быть невидимой.       Подвал будто затаил дыхание вместе с ней. Сырые стены, бетонный пол, старые перила, облупившаяся краска — всё серое, всё глухое, как будто специально для таких, как она — тех, кто сваливает, когда больше не может.       Неори сидит на ступеньке, спина к стене, подбородок в ворот пальто, руки — на перилах. Кольца стучат по металлу — едва слышно.       Пальцы дрожат. Запястья ноют. Она стискивает железо.       Сильнее.       Сильнее.       Сильнее.       До хруста. До боли в сухожилиях. До звона в кистях. До переломной ноты, до момента, пока всё не поднимется из груди до-       -до сейчас.       И это не крик. Не рыдание. Не острая судорога. А тишина — молчаливая, глухая, как будто воздуха стало в два раза меньше. Грудь дёргается, глаза зажмурены.       Ресницы мокрые. Капли скатываются по щеке, еле касаясь кожи — падают со звоном вниз.       Ника не плачет — захлёбывается воздухом. Беззвучно. Тихо. Чтобы никто из них не увидел.       Как будто хочет стать меньше. Исчезнуть. Правда испариться отсюда, потому что ей не доставляет никакого удовольствия здесь находиться. Она хочет спрятаться в воротник, в бетон, в щель между ступеньками.       Подбородок давит вниз. Голова — в колени. Грудь колотится, как пойманная птица, и всё это — тихо.       Без единого звука. Без всхлипа. Без жалобы. Беззвучные выдохи и молчаливая дрожь по всему телу.       Только Николь, железо, что режет ладони, бетон, который не судит, и грудная клетка — где больше нет свечек.       Никаких «быть может».       Никаких записок.       Всё как всегда — не по канону.

***

— …а теперь, пожалуйста, взгляните направо, — говорит экскурсовод. — Здание, построенное в эпоху Мэйдзи, до сих пор…       Атсуму не слышит. Он вообще никаких слов не слышит, как если бы в ушах была вода.       Группу держат в форме, учителя идут по краям, кто-то фотографирует, кто-то ноет от скуки, кто-то ржёт. А Мия идёт, но взглядом цепляется: сначала — за группу, потом — по головам, потом — по спинам.       Он хмурится.       Атсуму резко оборачивается. Сзади — те же, что и были. Слева — Миямура с кем-то спорит. Справа — тянется Хирано, тот баскетболист бок о бок со своей девушкой, Айаме.       Её нет.       И всё. Тело будто в кипяток кинули: дыхание сбилось, пульс стучит по вискам. Пальцы на руке сжались почти рефлекторно. Он идёт чуть быстрее. Сначала просто оглядывается, потом поворачивается через плечо. Потом резко разворачивается на месте.       Сердце бахает в рёбра. Глаза ищут.       Нету. — Эй, Гин, — он дёргает Хитоши за локоть. — Не видел Хошизору?       Тот хмурится. — Нет. Так она же с тобой сидела, нет?       Теперь хмурится уже Мия.       Он перестаёт слушать: отходит от группы, обходит экскурсовода. И — резко, почти быстрой тенью — спрыгивает с бордюра и идёт вбок; туда, куда ведёт шестое чувство.       Туда, где меньше людей.       Где темнее.       Где она могла бы исчезнуть.       Где бы он сам исчез, будь на её месте.       Атсуму вспоминает её лицо в автобусе: губы, челюсть, сжатую до боли, глаза смотрящие в окно, но одновременно в никуда.       Кулаки. Руки — тонкие, дрожащие, белые под кольцами.       Он сломал что-то. И это — единственное, в чём он уверен.

***

      Он обошёл всё. Каждый угол за зданием.       Прошёл вдоль старой стены, под лестницей, между кустами. Влез в полу тёмный закуток рядом с техническим входом, сунулся в подсобку, проверил даже — прости, господи — мусорный отсек.       Нет её. Нигде. И с каждым шагом тревога внутри растёт.       Не страх, что с ней что-то случилось — нет. Мия знает, что Неори никогда не даст себя в обиду. Она сможет и врезать, и убежать, и спрятаться. Он боится за другое — что она исчезла.       Вдох — носом. Выдох — рваный.       Он возвращается быстрым шагом, почти бегом. Поднимается по ступенькам к группе. Сердце прыгает в горло, потом — в пятки, а потом снова — в живот.       Потому что она там. Стоит у края толпы.       Словно всё в порядке.       Словно не исчезала.       Словно была здесь всё это время.       И в этом — что-то неправильное. Атсуму смотрит на неё и понимает, что она снова хочет ото всех… скрыться. Обвести вокруг пальца тех, кто особо в неё не вглядывается — а это, блять, все в этом зале.       Она стоит. С прямой спиной. Руки в карманах. Волосы чуть растрёпаны. И даже ухмылка есть — ленивая, её стандартная.       Только Мию не наебешь. Не после тех плохо спрятанных улыбок и честного блеска в глазах. Он хмурится и чувствует — не та.       Улыбка слишком натянутая. Плечи жёсткие. Спина слишком прямая — словно она держит себя искусственно. Глаза… ох…       Потухшие.       Он подбирается ближе, будто просто подходит. Становится рядом, смотрит на неё.       Неори же не поворачивает головы. Кажется, она его даже не замечает. Музыка играет в её наушниках так громко, что он слышит ритм сквозь динамик белых капель. Улавливает слова и понимает — русская.       Сухая. Тяжёлая. Настроенческая. Словно вывернутая наизнанку.       И он чувствует — стенка. Та самая, которую он возвёл одним своим «это тебе не Россия». И… холод.       Истинно русский. Тот, который жжёт тело хуже морозного царапающего ветра и температуры в минус тридцать.       И это в сотни раз хуже, чем если бы она просто ему врезала.

***

      Экскурсия тащится, как мокрая простыня. Учитель говорит что-то про эпоху, архитектуру, «исторически важный объект», — всё, как положено.       «Тебя Мия искал», — говорил Гин.       В груди нервно дёрнуло. От обиды. От злости на крашеного ублюдка, который за базаром не следит. А хотя хотелось бы.       Слева щёлкают фотоаппараты. Справа уже трижды зевнули. Кто-то жуёт чипсы. Кто-то спорит, у кого красивее нос.       Все притворяются заинтересованными, хотя ноги уже затекли, а мозги выветрились. Атсуму — не с ними. Он стоит рядом с ней, но всё не так. Неори встала у кованого ограждения, облокачиваясь двумя руками на чёрные перила. Капюшон опущен. Ветер чуть гонит её волосы по лицу.       И взгляд у неё — плоский.       Никакой. Словно отключили живое. Не хищный, не колкий, не смелый, не вызывающий. А мёртвый.       Хуже, чем когда она смотрит со злостью. Потому что веки опасно прикрыты — от жгучей и выедающей усталости. Как если бы кто-то вынул лампу изнутри, и теперь осталась только оболочка, которая умеет двигаться, но не чувствовать.       Атсуму мельком смотрит на неё. Потом ещё раз. Рука тянется — просто подать знак, дёрнуть за локоть, как раньше.       Как когда она смотрела по-другому.       Он не решается. Потому что в воздухе между ними вдруг повисло что-то до дрожи острое. В груди становится тяжело. На долгие противные мгновения Атсуму реально вздёргивает изнутри — как в самолете во время турбулентности. Внутренности подхватывает, и это просто противно до рези. Аж живот крутит. Ему каждый вдох даётся с весом.       Плечи сжимаются. Горло сдавливает.       Он налажал. А группа, как ни в чём не бывало, делает шаг вперёд: узкий проход вдоль здания, скользкая плитка, такой же узкий и небезопасный выступ. Где-то сбоку — реконструкция: рабочие, груз, платформа       Атсуму — по инерции — шаг вперёд. Поднимает голову, и-       Хлёст.       Он летит назад, потому что его дёргают за капюшон толстовки назад с такой грубой силой, что он впечатывается в кого-то спиной. Атсуму чувствует чужую руку поперёк своего живота и почти рефлексом кладёт свою ладонь сверху, кожа скользит по металлу и цепям браслетов. Сверху орут — нечеловечески громко.       Ещё секунда — и на том месте, где он стоял — грохот.       Падающий ящик. Кричащие рабочие двумя этажами выше. Мелкие куски чего-то сыпятся вниз.       Сигнал тревоги. Рука, которую убрали с живота. Группа вздрагивает, кто-то ахает. Учитель кричит: — Не приближаемся! Все назад!       Атсуму в шоке. Его глаза широко распахиваются, когда он видит разбитое дерево перед глазами. Грудь ходит ходуном.       Живой ужас от мысли, что он мог оказаться под этим грузом, вышибает ему весь воздух из груди. Атсуму задрожал. Всем телом. И вдруг — обернулся.       Ищет глазами ту, что выдернула его за капюшон.       Он знал — она. Точно она. Потому что он почувствовал её браслеты и кольца. Потому что в воздухе до сих пор табак с ванилью. Потому что его выдернули молча и исчезли без слов.       Потому что она — единственная, кто его ловит.       Он смотрит на неё — двуцветный затылок уже впереди. Шагает уверенно, вальяжно. А он стоит тут, оглушённый и всё ещё ошарашенный.       До сих пор слышит скрежет металла. До сих пор слышит комментарии одноклассников, меркнущие на фоне. И тогда, только тогда до него доходит:       Он провалил.       Где-то между лестницей и свечкой,       между кофе и баскетболом,       между её взглядом и его страхами.       Сломал мостик, ещё толком не построившийся, без того ломко-хрупкий, по которому мог бы пересечь границу.

***

      После инцидента с ящиком экскурсию спешно реорганизовали. Разделили на группы поменьше — «так безопаснее», «так легче контролировать». Мия оказался в пятёрке, куда вошли: один футболист с тупым лицом, две девочки из 2-4, что всё хихикали между собой, и — она.       Хошизора. Уже снова с капюшоном. Рядом, на расстоянии меньше полуметра.       Близко физически — и всё ещё далеко, как луна.       И вот это «далеко» режет его хуже, чем всё, что она когда-либо говорила:       Хуже, чем «отъебись, Мия».       Хуже, чем её тишина в автобусе.       Хуже, чем злой взгляд после его фразы про «ты не у себя дома».       Потому что теперь она даже не дерзкая. Не колючая, не ядовитая и не злая — выжатая.       Стоит рядом, но будто не стоит. Смотрит вперёд, но не видит. Видно: ей хочется раствориться — стать серой тенью на стене, чтобы не существовать здесь и сейчас. И он не выдерживает — подходит ближе.       Пауза — рука чуть дрожит — и всё равно ловит её за запястье. Осторожно, почти неслышно. Как будто боится, что она рассыпется. — Эй… — хрипло. — Пойдём.       И не ждёт ответа. Просто уводит за угол, за старую лестницу, где никого. Держит её руку — аккуратно, не сжимает, но и не отпускает. Почти ласково проводит большим пальцем, в попытке вымолить извинение. Они заворачивают за какую-то пристройку, чтобы их точно никто не волновал.       Смотрит ей в глаза, а она — куда-то в пол. Будто… сил нет поднять голову на пару сантиметров выше. — Я… — он сбивается, едва начав. — Я, блять, идиот. Я не имел права говорить тебе это. Я просто…       Мия глотает воздух. Челюсть дрожит. — Я испугался. Я… стоял и видел. Видел, как ты идёшь. Через этот поток, просто кучи машин, все сигналят. И я уже не знал — звать тебя или нет, потому что ты была… слишком далеко, — он сорванно вздыхает, словно опять погрузился во всё это. В его голосе зазвенел страх: чистый, неприкрытый. — А если бы ты обернулась, и тебя бы сбило из-за этого?.. У меня сердце в пятки, Неори, я реально…       Он вздыхает. Тяжело, липко. Руками жестикулирует, чуть плещет, чешет затылок, стягивает пальцы на загривке. — …Я правда не знал, как смотреть на это. Я просто испугался за тебя.       Тишина. Слишком густая тишина. Хошизора медленно поднимает на Мию глаза — чуть покрасневшие. Не от его слов, а просто от… мыслей. От того, что планирует сказать, от… от всего. Она смотрит ему за плечо, моргает медленно. Молчит. — Это… — голос хриплый, с надрывом. — Не повод тыкать мне в то, что я тут уже полтора года как никто. Как нахуй никому не нужная.       Её лицо кривится от боли. — Я и так это знаю. Знаю это каждую грёбаную секунду, что вы, все японцы, не даёте мне забыть. Я устала от вас всех, правда. Если бы можно было — я уже реально уехала бы домой.       …и он не дышит.       Всё сжимается где‑то под солнечным сплетением, будто что‑то тёплое, живое, взяли и резко утопили в холодной воде. Слово уедет грохочет внутри, как удар.       Он видит — губы дрожат, глаза блестят, ресницы слиплись от влаги, но слеза не падает. Она держит себя упрямо, до последнего. И это бьёт по нему хуже, чем любые другие слова. Он глотает воздух, смотрит — в упор.       Хочет сказать «не смей», «останься», «я не дам». Но рот пересыхает, челюсть сводит, горло забито пульсом.       Он едва сдерживается, чтобы не прижать её к себе, не закрыть ладонями эти плечи, не прошептать в волосы, что не даст ей уехать, что пусть ненавидит, но не исчезает — потому что Хошизора сейчас не язвительная, не бронебойная, а живая, без щита. Маленькая, уставшая, с голосом, который хрипит от тяжести слов.       Внутри — гул, липкий и высокий, будто кровь бьёт прямо в уши. Сердце дробится о рёбра, язык вяжет, а мысли сыпятся: я накосячил, я дебил, я не должен был, я её потеряю.       Она морщится, глаза полузакрыты, брови чуть сведены, подбородок дрожит. И он, глядя на это, вдруг понимает — всё, что хотел сказать, уже поздно. Любое слово только сильнее разобьёт.       Он делает шаг ближе. Не обнимает. Не тянет. Просто стоит — настолько близко, что слышит, как она дышит неровно, будто прячет рыдание между вдохами.       И тихо, очень тихо, почти неразличимо: — …я не хотел, чтобы тебе было больно.       Стрельцова жмурится крепче, будто от света. И это движение — маленькое, почти детское — ломает его сильнее, чем все её крики. — I don't know.       Она плавно забирает запястье. Разворачивается боком, собираясь уходить. Делает глубокий вдох — губы поджаты, спина напряжённая. Челюсть — ходит, глаза впервые — в пол. Жмурится, будто по кускам себя собирает. — Неори… — No. Don't, — голос у неё вдруг дрогнул. Прозвучало глухо, надломленно. Она коротко дёрнула головой. — Not now… I just… please.       Ника поднимает глаза. Смотрит.       Она просто смотрит, а у Атсуму внутренности рвутся на нитки.       Потому что у неё глаза большие и влажные, потому что Хошизора реально плачет перед ним и длинные чёрные ресницы-кисточки едва ли держат эту влагу.       Она… просто уходит. Как тогда, после автобуса — разворачивается с мутными влажными глазами, с перекошенным от болью лицом. Голова опущена, плечи дрожат. Шаги у неё твердые и тяжёлые, как будто ей не хватает энергии на движения.       И это её чистое английское «please» выворачивает Мию изнутри. Он стоит и смотрит ей вслед. Пальцы медленно опускаются. Ему хочется крикнуть:       «Ты не ненужная!»       «Ты, чёрт побери, единственная, кто держит меня за горло одной фразой!»       «Ты уже внутри! Глубже, чем кто угодно!»       Но Хошизора уже уходит.       А он молчит.       И Атсуму ненавидит себя за это.

***

      Такси везло её мимо стеклянных витрин, серых зданий, аккуратных японских улиц, где всё по правилам, где каждый метр — вылизан, где никто не орёт, не швыряется снежками, не идёт на красный, не смеётся громко, а просто — двигается по инструкции.       Ника — не здесь. Полусогнутая на заднем сидении, с капюшоном на глазах, с ноющей головой и жжением под рёбрами.       Телефон в руке. Открыт общий чат.

«WWW 👩‍❤️‍💋‍👩✨»

Ника: девчат. заняты? экскурсия на хуй идёт, я домой.       Через три секунды — сразу две точки онлайн. Леся с Маюшей. Майя: ? Ник, что случилось? ты с ним? Олеся: все хорошо? где ты? я на паре, но могу выйти.       Ника стирает с экрана каплю. Может, слезу. Может, просто от усталости. Ника: всё норм. я жива просто… крашеный тут отколол. ну… короче, всё по классике узкоглазых хуесосов. Олеся: он что-то сделал? ударил? поднял голос? Ника: не совсем я с утра шла к автобусу через дорогу. ну, как обычно а он оказывается стоял на светофоре позади. увидел, как я на красный иду по перекрестку. и прям… взорвался мол, «это не Россия», «это не твой двор», «тебя надо было обратно отдать вместе с правами» и всё в таком духе       Зависла. А потом дописала: Ника: я, мб, и делаю, че хочу но я знаю, куда иду а он мне просто напомнил, что я — чужая       Пауза. Точки загорелись. Ника утирает щёку. Ника: потом вроде искал (Гин сказал, ну, тот, который норм из класса моего) извинился сказал, что испугался что не знал, как звать, когда я слишком далеко что сердце в пятки ушло я бы, может, даже… блять. он… он реально так это сказал, и я просто… ну мне больно. и смотрел ещё с такой злостью, как будто, не знаю, я его брата зарезала Майя: он еблан Олеся: он испуганный еблан который, походу, правда переживает но всё ещё еблан Майя: просто классика. крашеный долбоеб с сердцем почему они такие? 😩 Олеся: потому что мальчики мальчики — это как пёсики, только без инструкции ему кажется, он тебя защищает, а по факту — ты потом дома одна и плачешь в такси Ника: угу всё ещё реву уши болят от наушников и горло, как будто я гвоздей нажралась Майя: мы тебя любим и если он ещё раз откроет рот не по делу — я реально прилечу с арматурой и это не угроза, а правда Олеся: лучше поешь дома есть что-то горячее? Ника: хз бульон мб есть спасибо вам 🥺 вы, правда…       Пальцы зависают. Стрельцова смотрит в окно: мимо проезжает семья — мама, папа, ребёнок. Смеются. Все японцы. Все «встроенные». А она — всё ещё снаружи. Ника: вы — мой дом       Олеся и Майя ничего не пишут в ответ. Просто закидывают сердечками — много. И gif с тёплым пледом и подписью: «You are loved. My girlie.»       А она зажимает телефон в ладонях, опирается лбом в стекло. Такси делает поворот, и мир за окном размазывается по стеклу. Светофоры. Указатели. Лица прохожих, чужих, одинаково сдержанных.       Точно так же, как и весь этот город — правильный, чистый, вежливый до тошноты.       Это тот, где её нет. В телефоне вспыхивает экран — Олеся и Майя всё ещё в чате. Всё ещё рядом.       Всегда. Олеся: николечка. Котёнок. Любимая. ты не одна. Майя: мы тебя любим! Олеся: я б щас обняла тебя и не отпускала, пока ты не заснёшь. ты самая сильная, красивая и очень-очень добрая. и даже если ты иногда ходишь на красный — пообще пофиг. я просто хочу, чтобы все эти тупые азиаты от тебя отстали и ты наконец-то вернулась к нам! Q-Q Майя: и чтоб не забыла, что ты наш человек мы тебя знаем лучше, чем кто-либо и любим — без условий без объяснений просто потому что ты — это ты наш самый яркий, упёртый, талантливый, бешеный огонёк который, когда потухает, у нас у всех серо становится Олеся: возвращайся скорее мы купим мороженое, наденем одинаковые кольца закажем суши, плед, киношка как обычно и ты расскажешь всё и я тебе волосы заплету, пока ты ноешь про крашеного долбоёба по всем правилам женской магии Майя: или мы приедем к тебе в любую секунду скажи только. мы тебя никогда не бросим!       И… всё. Поехало.       Ника не пишет. Не отвечает. Пальцы задрожали — кольца лихорадочно стучат о мощный корпус чехла.       Она просто зажимает телефон в ладонях.       Тепло от экрана — словно от ладони Олеси.       Тон Майи — будто шепчет прямо в ухо, как раньше, в метро, в кафе, в подъезде.       И тогда — прорывает. Звучно, со всхлипом — словно внутри по-настоящему лопнуло. Перелились все краны, сорвались трубы.       Стрельцова всхлипнула. Подбородок задрожал, зубы стучат. Лицо кривится против воли, и Ника жмурится так сильно, что аж челюсть сводит. Грудь сжалась, плечи дрожат — ходят вверх-вниз ходуном. Она отворачивается от водителя, утыкается лицом в ворот пальто. И падает локтями в колени — прячась и загибаясь напополам.       Губы дрожат. Слёзы текут горячие, почти сердитые.       От того, как больно скучать.       Как жутко их не хватает.       Как дико изматывает быть здесь одной.       Нику перемалывает в эмоциональной мясорубке от того, как же она их, чёрт возьми, любит.       Каждой грёбаной жилкой в своём теле. — Господи, — шепчет себе под нос, не слышно, — я так вас люблю.       От этого — ещё больнее.       И от того же — живее.