42. Это всё, что останется после меня

POV Joost       «Группа поддержки для тех, кто пережил потерю». Читаю на дурацком бланке, который я крутил в руках последние тридцать минут, отчего некогда белый лист стал походить на не самую дешевую, тонкую туалетную бумагу. Словосочетание «группа поддержки» проигрывалось в моей голове по-идиотски комично: вот сейчас в комнату вбегут полуголые черлидерши, выкрикивая моё имя, а потом станцуют небольшую хореографию, сопровождая её подбадривающей кричалкой. Я больше не употреблял с того самого дня, хотя повод убиться где-нибудь веществами был намного весомее, чем раньше. С того дня прошло четыре долгих месяца — сто двадцать один день без неё. Казалось бы, я привык не видеть Беллу подолгу, но всегда знал, что она где-то рядом. Сейчас же меня держат в каком-то информационном вакууме, не позволяя просочиться ни единому слову, касающемуся её или наших с крахом закончившихся отношений. И говоря «информационный вакуум», я имею в виду ограничение по использованию телефона: пару часов в день и только под чётким контролем брата или сестры, которые возятся со мной, будто с ребёнком, который учится ходить и в любой момент может расшибить лоб. Мне приятна их забота, мне неприятен лишь один человек — я. Мой собственный яд отравил всё, что я имел, всё, что я когда-то мечтал иметь. Дерьмово, да? И единственное, на что я надеюсь, — это что Изи в порядке, насколько это возможно в сложившейся ситуации. Я пытался распросить Аппи и Мартина, но они только обречённо пожимают плечами — друзьями ещё называются, а пляшут под дудку Дарта и Аннеке. Группа мне помогает… Ну как помогает — я отвлекаюсь. Или умело делаю вид, что отвлекаюсь. Все думают, что я просто сдался и хочу помощи, чтобы продолжить концертную деятельность, но никто не знает, что сегодня вечером я улетаю в Мадрид. Не знаю зачем и что я хочу там увидеть или услышать, но эта назойливая мысль поселилась в моей голове с того грёбаного дня, копошась в моем мозгу, заставляя поддаться её сладкому зову. А кто я такой, чтобы отказывать своим желаниям? Страшно ли мне? Пиздецово. Но сейчас это как будто единственное, что заставляет меня просыпаться, а моё тело — функционировать. Только нужно сбежать из-под надзора брата — сегодня его очередь быть нянькой. Но я не ребёнок и полностью несу ответственность за свои поступки. И уже понёс. Но ещё одна небольшая глупость не сделает ничего ужасного. Или сделает? Да не знаю я, блядь, ничего не знаю. Я еду, чтобы просто услышать её голос, чтобы узнать, что она жива, потому что, не зная никакой информации о человеке на протяжении долгого времени, волей-неволей начинаешь думать о самом плохом. А плохого я ей никогда ничего не желал, ведь она заслуживает всего самого лучшего в этом мире. А я уж точно не вхожу в эту категорию. Якоб закончил свой итоговый спич, завершая сегодняшнее занятие, а значит, что сейчас нам дадут домашнее задание, которое я в очередной раз сделаю на отъебись, потому что не верю в своё чудесное исцеление. Выйдя наконец из душного зала для собраний, меня встретили усталые глаза Говера, который не покладая рук продолжал разгребать всё то дерьмо, что я оставил после себя. — Здарова, Гов, устал ждать? — знаю, что да, даже если он скажет обратное. Брюнет тяжело вздохнул и поднялся с пластикового сидения. Он поприветствовал меня дружеским похлопыванием по плечу, от которого повеяло старыми деньками, когда мы оба ездили в туры, наслаждались жизнью, пили пиво. Вот бы кто принёс мне стакан светлого нефильтрованного. Но я и на алкогольной диете тоже. Смешно — Йост Кляйн не пьёт. — Да брось ты, я не только твой креативный директор, но ещё и близкий друг. Забыл, мелкий? — мужчина добродушно посмеялся и потрепал меня по взъерошенным волосам, которые я красил в последний раз хер пойми сколько месяцев назад. — Ну что, не хочешь куда-нибудь смотаться? Шопинг-терапия, м? Что думаешь? — Думаю, что все вокруг долбанулись. Хотя бы ты веди себя как прежде, а то ещё чуть-чуть — и ты мне жопу начнёшь подтирать. Темноволосый захохотал в голос и достал пачку сигарет, намекая на небольшой перекур. Вот это мне по душе. На улице пахло весной, хоть и погода стояла довольно мерзкая — всё в лучших традициях Амстердама. Приятная горькая затяжка заставила все клеточки встрепенуться и воспрянуть ото сна. Всё что угодно, но курить я не брошу никогда. — Ну что, есть какие-нибудь новости? — незатейливый вопрос заставил Говера поднять одну бровь и иступлённо уставиться на меня. — Да всё как всегда: разбираюсь с журналюгами, придумываю план на твоё возвращение на сцену, — я знал, что он ответит что-то в этом духе, а он прекрасно понимал, что я хочу услышать новости совершенно о другом. Стряхнув лениво счищающийся с сигареты пепел, я недовольно хмыкнул и прислонился к кирпичной стене. — Йост, я знаю, что ты хочешь услышать, но не могу ничего сказать. — Блядь, не знаешь или просто не хочешь?! — раздражение вырывалось паром из ушей, в голове звенело, а зубы скрежетали друг об друга так, что, мне кажется, вскоре я останусь без них. — Знаю. Но ты на реабилитации, и всё, что касается того этапа, нужно оставить в прошлом. Понимаешь, это же делается тебе во благо. — Ага, значит, слон в комнате. Ты думаешь, если не говорить об этом, то оно просто исчезнет?! Пух — и ничего не было? Как у тебя всё легко, Гов. Какой, к чёрту, этап? Это человек с именем, которое вы дружно перестали произносить. Белла, Белла, Белла. Что ты так смотришь? Сколько правил я уже нарушил, а?! Как меня всё достало, — я сплюнул накопившуюся слюну и выкинул окурок куда-то в сторону. — Так значит, вы ещё общаетесь, я правильно понял? Замечательно. И в каких вы отношениях? Помнится, она тебе не сказать чтобы нравилась. Что изменилось? — Йост, прекрати. Я не собираюсь всё это выслушивать, а тем более говорить с тобой на эту тему. Поехали, хочу немного развеяться, — закатив глаза, Говер кивнул в сторону недалеко припаркованной машины. — Знаешь что, а я спрошу это у неё самой. Езжай один. Увидев заворачивающий за угол здания Uber, я посигналил ему рукой, и тот притормозил. Устремившись к машине, я не думал ни о чём, кроме нашей с ней встречи. Я, блядь, человек, меня нельзя держать на привязи. Даже тебе, Говер. Особенно тебе. — В аэропорт, — бросил я водителю, садясь на заднее сиденье. — Йост, чёрт тебя возьми, что ты творишь?! Что я скажу Дарту? — Прости, братан, но ты большой мальчик — сам разберёшься. Мадрид. 21:37 POV Белла Зима закончилась, а значит, скоро в Мадриде наступит обжигающее лето, от которого невозможно будет укрыться в тени — хоть залезай в фонтан, чтобы освежиться. Первые месяцы было невыносимо, сейчас не сказать чтобы лучше, но я стараюсь. Классы по йоге и медитации три раза в неделю делают своё дело получше любого психолога, хотя и мозгоправ у меня тоже имеется. Идти дальше оказалось труднее, чем я думала, но чтобы сделать шаг, нужно снова научиться стоять. За четыре прожитых месяца я выплакала столько слёз, что ими можно было несколько раз наполнить ванну, если бы она у меня была. Но мы в Европе, поэтому везде стоят душевые кабины. Кстати, в них как раз тоже можно укрываться от жары. Но где укрываться от мыслей? Я чувствую себя хорошо только, когда я с кем-то или где-то в людном месте. Шум заглушает собственное «я», и в эти минуты в моей голове наконец-то воцаряется покой — если это можно назвать покоем. Пустая квартира сгущала краски, но переезжать я не планирую, потому что знаю — и другая квартира снова обрастёт чувством одиночества. Ведь проблема не в стенах, а во мне. Точнее, в том, что со мной произошло. Солнце уже практически скрылось за горизонтом, заливая небо алыми и розовыми красками. Красиво. Но мои глаза протирали дырку в небольшой коробочке, в которую я собрала все вещи, напоминающие о нём. Браслет, игрушка, некогда забытая в моём шкафу перчатка… Я столько раз выносила эту коробку к мусорному контейнеру, но она всегда возвращалась со мной, как это обычно делают все проклятые предметы в ужастиках. Если бы только можно было положить голову в эту коробку… Хоть чувствовать было больно, я всё же поддерживала связь с его семьёй, узнавая, как проходит его восстановление тоже. Восстанавливаемся друг от друга. Toxic wastes. Аннеке говорила, что он топчется на одном месте, что будто бы не может найти в себе силы хотя бы включиться в лечение на сто процентов. Я понимаю его — ведь поначалу была такой же. Мне казалось, что никто не знает о моей боли и просто выполняют протокол, отрабатывая деньги, которые я им плачу. Но я сдалась, ведь силы и дальше мучить себя у меня закончились, поэтому пришлось довериться. Надеюсь, он поступит точно так же. Ну нельзя ведь вечно показывать свою гордость и неусмиримость. Я знаю, что он больше не употребляет и не пьёт — а это значит, что Йост сделал большой вклад в своё выздоровление, и дело осталось за малым. Насколько я знаю, я стала той, кого нельзя называть. Иногда мне становится смешно от этого, а иногда я утыкаюсь в подушку и тихо всхлипываю. У истерики есть две грани: смех и слёзы. Меня бросает от одной к другой, будто они перекидывают меня как мяч. Это часть реабилитации, я так думаю. Надо пережить весь спектр эмоций. Потерять имя для него — часть его реабилитации, поэтому я даже рада этому, если ему это идёт на пользу. По телевизору шёл какой-то сериал, который я даже не смотрела — так, белый шум. Работы в последнее время стало невыносимо много, но это отвлекает. Очень отвлекает. Иногда Клара говорит: «Te vas a destruir, Bella,» — что означает «Ты себя угробишь, Белла». Может, она и права. Но зато я закончу богатой и знаменитой. На кухонной тумбе уже в третий раз шумел чайник, потому что два других раза я совершенно забывала, что собиралась выпить чай. Встав с удобного диванчика, на котором я растекалась каждый вечер от бессилия, я подошла к шкафчику и выудила оттуда кружку, больше походившую на таз. Лавандовый чай в лошадиных дозах — что может быть лучше перед сном? Неожиданно в дверь кто-то настойчиво постучал. Странно, но я никого не ждала. Хотя бывали вечера, когда мой менеджер заваливалась ко мне со всякими испанскими неполезными вкусностями, чтобы убедиться, что со мной всё хорошо. Но сегодня ей нужно было посетить школьное мероприятие детей, к которому они, судя по её рассказам, готовились последний месяц. Оставив кружку около чайника, я лениво прошаркала к входной двери и встала на цыпочки, заглядывая в глазок. Взъерошенные светлые волосы, голубые глаза, уставившиеся прямо на меня, будто имели рентгеновское зрение. Господи, Йост… Зачем ты прилетел? Что мне делать? Я резко показалась себе маленьким зверьком, которого загнали в угол — не убежать, не спрятаться. Дрожащими руками я инстинктивно закрыла себе рот, чтобы не издать лишнего звука. Дома никого нет. Просто уходи. — Я знаю, что ты дома, Белла. Я хочу поговорить, — он будто бы знал каждый мой шаг наперёд. Его голос предательски дрожал. Он прислонился лбом к холодной металлической поверхности двери, видимо, надеясь снизить температуру своего тела. Похудевший и осунувшийся, он не выглядел тем, кому лучше. Господи, что мне делать? — Прошу тебя, всего один разговор. Меня держат в неведении, я ничего о тебе не знаю — здорова ли ты, и вообще, жива ли ты. Я приехал, чтобы спросить, как ты. Мне больше ничего не нужно — только знать, что с тобой всё в порядке. От бессилия я скатилась по двери вниз. Слёзы душили, не давая даже и шанса сделать вдох. Я не могу молчать. Нужно что-то сказать. А сказать я могу только одно — чтобы прекратить всё это. — Как я могу быть в порядке, Йост, когда ты заявляешься таким образом в мою жизнь?! — крикнула я что есть мочи. — Это я попросила твоё окружение никаким образом не упоминать моё имя и всё, что связано со мной. Это было полностью моё решение, — бесстыдно врала я то ли ему, то ли самой себе, но отступать уже было поздно. — Ты думаешь, что можешь вот так вот заявляться и вторгаться в жизнь человека, который всё оставил в прошлом и пошёл дальше? Какой же ты эгоист, Йост. Посмотри на себя, во что ты превратился. Мне даже противно разговаривать с тобой. Или ты приехал, чтобы в этот раз запустить в меня что-нибудь потяжелее?! Разъедающие кожу слёзы застилали глаза и убегали к подбородку, капая на домашнюю розовую майку. Левой рукой я нажимала на телефоне буквы, которые складывались в сообщение Дарту: «Он здесь. Быстрее». — Белла, не говори так. Это не ты… Ты смогла пойти дальше? Ты смогла через всё это переступить? Или у тебя появился кто-то? — Кляйн, какой же ты придурок. Просто замолчи. Заткнись. Закрой рот. — Даже если так — тебе какое вообще до этого дело? Я не твоя собственность. Всё кончено. Всё было кончено уже очень давно. Дарт отправил ответное сообщение, что он приедет через пару часов, ведь он уже находился в самолёте. Поехал в аэропорт, как только позвонил Говер. Мне не стало легче от этой информации. Губы дрожали, кончики пальцев нервно барабанили по ноге. — Ты меня больше не любишь? — Уже давно нет, Йост. Уезжай и больше не лезь в мою жизнь. Прости меня, но это для твоего же блага. Прости. Он замолчал, и я услышала звук скольжения вниз. Он тоже теперь сидел у двери — мы были спинами друг к другу, но нас разделял холодный металл. В зале раздался давно забытый звук сообщения на браслет, находившийся в заточении в коробке воспоминаний. Сердце сжалось в комок, захотелось выблевать всю боль, которая сделала мою грудную клетку до невозможности тесной. Замолчи. Замолчи. Замолчи. Замолчи… Я зажала руками уши и истерично затрясла головой, будто отряхиваясь от происходящего. Из последних сил я оторвала себя от двери и поползла в сторону чёртовой коробки. Схватив её за край, моя рука перевернула всё, что в ней находилось, на пол. Браслет не переставал звучать ни на секунду. Из моего горла вырвался крик отчаяния, и я со всей силы начала бить кулаком по стеклянному экрану, а потом браслет полетел куда-то в стену — и замолк. Звук рассыпающихся деталей заставил меня открыть зажмуренные глаза, горящие от слёз. Он был уничтожен. Разбит. Как и всё, что было между мной и Йостом. Нет, нет, нет… что я наделала?! Я снова подползла к тому, что осталось от наших отношений. Смех и всхлипы вырывались из моего горла, а руки пытались починить устройство. Но оно умолкло навсегда. Я ещё несколько часов просидела на этом месте, держа в руках раскрошенный экран и уставившись куда-то в одну точку. Разбитая и опустошённая. Где-то за дверью в какой-то момент раздался голос Дарта и последовавшие за ним шорох и удаляющиеся шаги. Это закончилось. Всё наконец закончилось. Всё. Закончилось.