Пелена спала

Андрес подъехал к особняку брата, когда уже начало смеркаться. Он вышел из машины, бросил ключи его охраннику и быстрым шагом направился ко входу. Дверь открылась прежде, чем он успел нажать на звонок — экономка Мартина, женщина лет пятидесяти с тёплыми глазами и вечно озабоченным выражением лица, уже ждала его. — Андрес, слава богу, ты приехал, — выдохнула она, пропуская его в холл. — Где он? — В кабинете на втором этаже. — Экономка понизила голос, хотя в доме было тихо. — Заперся там почти сразу после того, как вернулся. Я слышала, как он ходил туда-сюда, потом стук… кажется, уронил что-то. А когда я поднялась спросить, не нужно ли чего, он даже не открыл. Только крикнул, чтобы его не трогали. — Пьёт? — прямо спросил он. Мартина вздохнула, разводя руками. — Я приносила ему ужин пару часов назад. Он не открыл, но я оставила поднос у двери. Когда потом поднялась забрать, тарелка была пуста, а рядом стояла пустая бутылка из-под виски. Хорошего, между прочим, из его личных запасов. Мужчина провёл рукой по лицу. — Хорошо, что Виктории нет дома, — добавила экономка. — У неё занятие по танцам, вернётся не раньше девяти. Ей не стоит видеть отца в таком состоянии. — А Лив? — Оливия ушла на день рождения к какой-то подруге. Сказала, что вернётся поздно. — Мартина помолчала. — Мальчик мой, я очень беспокоюсь. Я знаю Серхио с детства, я работаю здесь почти двадцать лет. Никогда не видела его таким разбитым. Таким… подавленным. Она смотрела на него с мольбой. — Я думала, может, проблемы в холдинге? Что-то с контрактами? — Нет, с холдингом всё в порядке, — мягко ответил Андрес. — Сегодня подписали очень выгодную сделку. Должны были праздновать. — Тогда что? — Я разберусь, Мартина, — пообещал он, положив руку ей на плечо. — Иди отдыхай. Я сам с ним поговорю. — Экономка кивнула, но в её глазах осталась тревога. — Если что — я на первом этаже, в своей комнате. Зови. — Бизнесмен кивнул и направился к лестнице. Кабинет брата был в конце коридора второго этажа. Дверь была заперта, но Андрес знал код от замка — на всякий случай. Ввёл цифры, щёлкнул механизм, и дверь открылась. В нос ударил запах виски, пота и отчаяния. Он вошёл в кабинет и замер на пороге. Свет был приглушён — горела только настольная лампа на столе, отбрасывая длинные тени. В углу комнаты, у открытого бара, на полу сидел Серхио. Он был в той же рубашке, что и днём — белая, дорогая, но теперь расстёгнутая почти до пояса, мятая, с пятнами от виски. Брюки в районе колен тоже помялись, одна штанина задралась, открывая носок. Туфли валялись в стороне — он, видимо, скинул их, когда ноги перестали держать. Сам Серхио сидел, прислонившись спиной к барной стойке, широко расставив ноги. В правой руке он сжимал горлышко початой бутылки виски — дорогого, двадцатилетней выдержки. Бутылка была уже наполовину пуста. Голова его была опущена, подбородок почти касался груди. Волосы, всегда идеально уложенные, сейчас торчали в разные стороны, слиплись от пота. Очки валялись на полу рядом — видимо, сбросил, когда они начали мешать. Старший брат сделал шаг вперёд, и половица скрипнула. Младший поднял голову. Глаза у него были красными, мутными, с лопнувшими сосудами. Щёки впали, на лице застыло выражение такой глубокой, всепоглощающей боли, что Андрес на секунду забыл, как дышать. — О, — протянул Серхио, и голос его был хриплым, севшим. — Братишка пришёл. Как мило. Слова заплетались, концы фраз проглатывались. Он попытался поднять бутылку в приветственном жесте, но рука дрогнула, и виски плеснулся через край, проливаясь на рубашку. — Чёрт, — выдохнул он, глядя на пятно. — Бесполезная… всё бесполезно. Андрес медленно подошёл, сел на корточки напротив. Запах перегара ударил в нос — Маркина пил несколько часов подряд. — Сколько ты выпил? — спросил он тихо. — Не считал. — Серхио пьяно усмехнулся. — Много. Недостаточно. Он снова поднёс бутылку к губам, сделал большой глоток, даже не морщась. Виски тёк по подбородку, капал на рубашку. — Братец, — де Фонойоса осторожно взял бутылку, пытаясь забрать. — Хватит. — Не трогай! — рявкнул тот, дёрнув рукой, но сил почти не было, и бутылка легко перекочевала к Андресу. — Отдай… — Нет. — Маркина уставился на него мутным взглядом. В глазах блестело что-то, похожее на слёзы, но он моргнул, и это исчезло. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Ты не ви… не видел. — Что я не видел? Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза — одна, потом другая. Он даже не пытался их вытереть. — Её… с ним… на столе… — бормотал он, и слова путались, проглатывались. — Она стонала… для него… не для меня… — Андрес молчал, давая ему выговориться. — Я думал… Катар… это было… что-то… а она… она его… — Серхио всхлипнул, уткнувшись лицом в ладони. — Я никто… для неё… Старший брат положил руку ему на плечо, сжал. — Пойдём, братишка. Надо поспать. — Не хочу спать, — пробормотал он. — Хочу забыть… Стереть… — Завтра поговорим, — Андрес потянул его вверх, помогая подняться. — Давай, вставай. — Он попытался встать, но ноги подкосились, и он повис на брате, тяжело дыша. — Я люблю её, — прошептал он в его плечо. — Кажется… я люблю её. — Де Фонойоса вздохнул, подхватывая брата поудобнее, и повёл в спальню. — Знаю, — сказал он тихо. — Знаю. — Он подхватил брата под мышки, закинул его руку себе на плечо и потащил к двери. — Идём, идём, — бормотал он, стараясь не обращать внимания на то, как Серхио спотыкается и повисает на нём всем телом. — Куда? — пробормотал тот, едва ворочая языком. — В гостевую. Тебе нельзя в вашу спальню. — А… Лив? — Серхио попытался сфокусировать взгляд, но глаза всё равно разъезжались. — Лив на дне рождения. Но когда вернётся, ей лучше не видеть тебя таким. Серхио хмыкнул что-то невнятное, но спорить не стал. Ноги заплетались, каждый шаг давался с трудом. Андрес фактически тащил его на себе по длинному коридору второго этажа. Гостевая спальня была в самом конце. Мужчина толкнул дверь ногой, втащил брата внутрь и усадил на край кровати. Тот завалился на бок, но Андрес удержал его. — Сиди, — приказал он. — Сначала душ. — Не хочу душ, — пробурчал Серхио, но руки уже тянулись к рубашке. Пуговицы поддавались с трудом — пальцы не слушались, и Андресу приходилось действовать одной рукой, второй придерживая брата, чтобы тот не рухнул на пол. Наконец рубашка была расстёгнута. Андрес стянул её с плеч, бросил на пол. Брюки пошли легче — Серхио хотя бы смог привстать, чтобы брат стянул их вниз. Мокрые, помятые, они присоединились к рубашке. Маркина остался в одних боксерах — серых, дорогих, но теперь безвозвратно испорченных пятнами от виски и пота. Андрес подхватил его снова и поволок в ванную, примыкающую к гостевой. Там было светло и стерильно чисто — никто не пользовался этой комнатой месяцами. Брюнет дотянулся до душевой кабины, распахнул дверцу, включил воду. Холодная ударила первой, но он быстро отрегулировал тёплую. — Залезай, — скомандовал он, подталкивая брата в кабину. Серхио шагнул внутрь, поскользнулся, но удержался, схватившись за поручень. Вода хлынула на него сверху, мгновенно намочив волосы, боксеры, всё тело. Он стоял, понурив голову, позволяя воде стекать по лицу, смешиваясь со слезами, которые всё ещё текли. — Простынешь, — буркнул старший, протягивая ему шампунь. — Помойся. — Не могу, — прошептал младший. — Руки не слушаются. Де Фонойоса вздохнул, закатал рукава и шагнул в кабину сам. Взял шампунь, налил в ладонь и начал мыть брату голову — как маленького, как в детстве, когда они ещё были просто мальчишками, не знающими, что такое разбитое сердце. Маркина стоял, закрыв глаза, и позволял это делать. Вода стекала по лицу, по телу, смывая грязь, пот, виски. Но не могла смыть то, что жгло изнутри. — Я люблю её, брат, — прошептал он снова. Андресу даже не нужно было спрашивать, кого. Он и так знал. Мартину. Ту самую переводчицу, из-за которой брат потерял голову ещё в Катаре. Ту, которую он видел сегодня в зале переговоров с этим арабом. — Я знаю, брат, — тихо ответил он, намыливая ему спину. — Я знаю. _____________________________ Мартина приехала в отель, когда часы показывали без четверти восемь. Она взяла ключ от номера на ресепшене — Малик оставил для неё, договорились заранее. Лифт поднял её на третий этаж, и она пошла по длинному коридору с мягким ковром и тихим светом бра, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она заехала домой всего на несколько минут — сбросить офисный костюм, умыться, переодеться. Теперь на ней были простые джинсы, свободный свитер и удобные балетки. Никаких бриллиантов, никаких вечерних платьев. Только она — настоящая. Дверь номера открылась прежде, чем она успела постучать. Малик стоял на пороге. На нём были тёмные брюки и белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая загорелые предплечья. Волосы чуть влажные после душа, лёгкая небритость, глаза — тёплые, любящие, жадные. — Я услышал шаги, * — улыбнулся он. — Заходи. Она шагнула внутрь, и дверь закрылась за её спиной. Номер был тот же — с кроватью под балдахином, с камином, с окнами на ночной Мадрид. Но сейчас она почти не замечала роскоши. Только его. Малик притянул её к себе, обнял, уткнулся носом в волосы. — Ты пахнешь домом, — прошептал он. — Тем, чего мне не хватало. * — Я тоже скучала, * — ответила она, прижимаясь к нему. Они стояли так несколько минут, просто чувствуя друг друга. Потом он отстранился, взял её за руку и повёл к дивану у окна. — Нам нужно поговорить, — сказал он серьёзно. — О нас. О будущем. * Она кивнула, садясь рядом. — Я слушаю. * Араб взял её руки в свои, поглаживая большими пальцами тонкие запястья. В его глазах была такая мольба, такая надежда, что у Мартины сжалось сердце. — Поехали со мной, — сказал он тихо, но твёрдо. — Завтра. Утром. Прямо сейчас можешь остаться здесь, а утром мы полетим вместе. * Агилар замерла. — В Дубай? * — Да. В Дубай. В нашу жизнь. — Она молчала, переваривая. — Я поговорю с отцом, — продолжил Малик, сжимая её руки. — Объясню ему, что ты для меня значишь. Что я не могу без тебя. Он поймёт. * — Ты правда в это веришь? — спросила она тихо. — Ты знаешь своего отца лучше, чем я. * Аль-Хатиб на секунду замолчал. В его глазах мелькнула тень сомнения, но он быстро справился с ней. — Я заставлю его понять. Я его сын. Единственный сын. Он хочет моего счастья. * — Он хочет твоего счастья на своих условиях, — покачала головой Мартина. — С мусульманкой. Из хорошей семьи. Которая принесёт пользу вашему роду. * — Ты принесёшь пользу, — перебил он. — Ты умная, ты образованная, ты знаешь языки, ты работала на него четыре года! Он ценил тебя как сотрудницу. * — Как сотрудницу — да. Как невестку — никогда. * — Малик притянул её ближе, обнял, прижал к себе. — Я не прошу тебя верить ему, — прошептал он в её волосы. — Я прошу тебя верить мне. Дай мне шанс всё уладить. Поехали со мной. * — Мартина молчала, чувствуя, как бьётся его сердце под щекой. — А если не получится? — спросила она. — Если он скажет «нет»? * — Тогда я останусь с тобой. Здесь. В Мадриде. Найду работу, начну всё сначала. Мне не нужны его миллиарды, если тебя не будет рядом. * Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В них была такая решимость, такая любовь, что у неё перехватило дыхание. — Ты серьёзно? * — Никогда не был серьёзнее. * — Она закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я боюсь, Малик. Я так боюсь снова разбить сердце. * — Я не дам ему разбиться, — прошептал он, целуя её в лоб. — Обещаю. * — Она молчала долго. Потом кивнула. — Хорошо. Я поеду. * Он выдохнул — с облегчением, с радостью, с чем-то ещё, чему не было названия. Обнял её крепче, уткнувшись лицом в её волосы. — Спасибо, — прошептал он. — Я не подведу тебя. * Мартина прижалась к нему, чувствуя, как страх и надежда борются в груди. Впереди был Дубай. Впереди был Зафар. Впереди была битва за их любовь. В дверь постучали. — Ужин, — сказал Малик, поднимаясь с дивана. — Я заказал нам что-то особенное. Подожди секунду. * Он направился к двери, а переводчица осталась сидеть, глядя ему вслед с улыбкой. Всё внутри пело от счастья. Дубай, будущее, любовь — всё это было так близко. Телефон Малика лежал на диване рядом с ней. Экран вдруг вспыхнул — пришло какое-то уведомление. Мартина машинально опустила взгляд. И замерла. На заставке была фотография. Малик в своём неизменно дорогом костюме, с идеальной укладкой, с улыбкой, которую она так любила. Рядом с ним — девушка в платке, в закрытом длинном платье, скромная, с опущенными глазами. А в руках у него… свёрток голубого цвета. Ребёнок. На заднем фоне отчётливо виднелась вывеска: «Родильное отделение». У Мартины перехватило дыхание. Он женился. У него родился сын. Мир рухнул в одну секунду. Всё, что он говорил — ложь. Всё, что она чувствовала — обман. Год разлуки, его появление в Катаре, поцелуи, клятвы, обещания поговорить с отцом… А он всё это время был мужем и отцом. Слёзы хлынули из глаз, но это были не слёзы боли — это были слёзы ярости. Дверь щёлкнула, закрываясь за официантом. Малик повернулся к ней с улыбкой: — Ну вот, сейчас поужинаем и… * — Он увидел её лицо. Увидел телефон в её руках. Увидел фотографию на экране. Его улыбка погасла. — Мартина, я могу объяснить… * — Можешь объяснить?! — заорала она, вскакивая с дивана. Голос сорвался на визг, но ей было плевать. — Что ты можешь объяснить, мразь?! * — Послушай… * — Не смей ко мне приближаться! — закричала она, когда он сделал шаг в её сторону. — Ты женат! У тебя ребёнок! А я тут сижу, как дура, верю в твои сказки про Дубай, про отца, про нашу любовь! * — Это не то, что ты думаешь… * — Не то, что я думаю? — она расхохоталась — истерично, страшно. — Я вижу фотографию из родильного отделения, придурок! Ты держишь своего сына! Где твоя жена, Малик? Тоже в отеле? Ждёт, пока ты развлечёшься с бывшей? * — Нет, мы не… * — Заткнись! — заорала она, швырнув телефон в стену. Экран разбился вдребезги. — Заткнись, лжец! Ублюдок! Подонок! * Слёзы текли по щекам, тушь размазывалась, но она не замечала. Всё внутри горело огнём. — Ты год меня мучил! — кричала она. — Год я думала, что это я была недостаточно хороша! Что это я не подошла твоему папочке! А ты просто… ты просто… * Она задыхалась, слова застревали в горле. — Мартина, умоляю, дай мне сказать… * — Не подходи! — закричала она, когда он попытался приблизиться. — Если ты подойдёшь, я закричу так, что весь отель сбежится! Я расскажу всем, какой ты лжец! Какой ты подлец! * Она схватила свою сумку, дрожащими руками. — Я ненавижу тебя, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. — Ненавижу. Чтобы ты сдох. Чтобы ты сгнил в своём Дубае со своей женой и своим ребёнком. Чтобы никогда больше не смел приближаться ко мне. * — Мартина… — Пошёл ты, — прошептала она. — Пошёл ты, Малик Аль-Хатиб. * И выбежала из номера, хлопнув дверью так, что, кажется, стены задрожали. Агилар бежала по тёмным улицам Мадрида, не разбирая дороги. Она не знала, в какую сторону бежит, не видела ни названий улиц, ни прохожих. Ноги несли её сами, подгоняемые адреналином и отчаянием. Каблуки балеток стучали по асфальту, слёзы жгли щёки, застилали глаза, и мир вокруг превратился в одно сплошное размытое пятно из огней и теней. Бежала, пока не кончилось дыхание. Остановилась посреди какой-то улицы, согнувшись пополам, хватая ртом воздух. В груди горело, лёгкие разрывались, сердце колотилось где-то в горле. Она задыхалась — то ли от бега, то ли от боли, то ли от всего сразу. Люди оборачивались. Кто-то замер на тротуаре, глядя на неё с недоумением. Кто-то ускорил шаг, отводя взгляд. Мать с ребёнком перешла на другую сторону улицы. Мужчина в деловом костюме бросил короткий взгляд и тут же уткнулся в телефон. Никто не подошёл. Никто не спросил, всё ли в порядке. Мартина выпрямилась, вытирая слёзы дрожащей рукой. Тушь размазалась по щекам чёрными разводами, волосы выбились из пучка и липли к мокрому лицу. Она, наверное, выглядела безумной. Она и была безумной. Безумной от боли, от предательства, от собственной глупости. — Дура, — прошептала она вслух. — Какая же я дура. — Она поверила ему. Снова. Во второй раз. Она позволила себе надеяться, мечтать, любить. И он снова растоптал это всё, даже не поморщившись. Мартина прислонилась к стене какого-то здания, закрыла глаза. В голове пульсировало одно — фотография. Малик с ребёнком. Жена в платке. Родильное отделение. Всё, что он говорил сегодня — ложь. Всё, что было в Катаре — ложь. Все его клятвы, обещания, слова о любви — пустой звук. — Ненавижу, — выдохнула она. — Ненавижу. Но внутри, под слоем ярости, жила только боль. Глубокая, разрывающая, бесконечная. Девушка брела по пустынным улицам, не разбирая дороги, не замечая времени. Она шагала пешком — не было сил ловить такси, не было желания говорить с кем-то, объяснять адрес. Ноги сами несли её в сторону дома, но мыслей в голове не было. Только пустота и боль, перемешанные в тошнотворный коктейль. Она даже не подозревала, что в другой части Мадрида, в огромном особняке, мужчина, который действительно любил её, лежал без сознания в гостевой спальне. Серхио. Он напился до беспамятства. До состояния, когда тело перестаёт слушаться, когда язык заплетается, когда мир сужается до одной точки — боли внутри. Он пил из-за неё. Из-за того, что увидел её в объятиях другого. Из-за того, что понял — она никогда не будет его. Из-за того, что впустил её в своё сердце, а она даже не заметила. Андрес сидел рядом на кровати, глядя на брата. Серхио дышал тяжело, прерывисто, иногда вздрагивал во сне, бормотал что-то невнятное. — Дурак, — тихо сказал Андрес, поправляя на нём одеяло. — Влюбился, как мальчишка. Мартина тем временем дошла до своего подъезда. Остановилась, глядя на облупившуюся краску на двери. В кармане завибрировал телефон. Она достала его, глянула на экран. Малик. Звонит. Она сбросила вызов. Заблокировала номер. Вошла в подъезд. Две души. Две боли. Два разбитых сердца в одном городе. И ни один из них не знал о боли другого. _______________________________ Мартина проснулась около восьми утра. Она открыла глаза и несколько минут просто лежала, глядя в потолок. Тело было тяжёлым, голова чугунной, глаза опухли от ночных слёз. Воспоминания вчерашнего вечера обрушились лавиной — Малик, фотография, ребёнок, её крики, бег по ночным улицам. Она перевернулась на бок, свернулась калачиком. Вставать не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Через час нужно было быть в офисе. — Нет, — прошептала она в подушку. — Не могу. Она не могла. Не хотела. Видеть людей, делать вид, что всё нормально, переводить, улыбаться, работать. После того, что случилось. Нужно отпроситься. Придумать болезнь, мигрень, отравление — любую отмазку. Она потянулась за телефоном, набрала номер Серхио. — Абонент временно недоступен, — ответил механический голос. Выключен. Странно. Она набрала Андреса. Гудок. Второй. Третий. — Алло? — голос Андреса звучал бодро, на фоне слышался шум машины. — Мартина? Ты чего так рано? — Привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Извини, что беспокою. — Ничего, я уже в пути. Что случилось? — Я… — она замялась. — Я сегодня не смогу выйти на работу. Плохо себя чувствую. — Заболела? — в голосе Андреса послышалось беспокойство. — Да, — соврала она. — Температура, слабость. Наверное, вчера перекупалась или что-то съела. — Понял, — кивнул Де Фонойоса. — Отлёживайся, не думай об офисе. Мы справимся. — Спасибо. — Она помолчала. — Андрес… Серхио не берёт трубку. У него всё в порядке? — На том конце повисла пауза. — С Серхио… сложно, — осторожно сказал Андрес. — У него вчера был тяжёлый день. Сегодня он, скорее всего, не появится. Не переживай, я всё проконтролирую. Мартина хотела спросить, что случилось, но сил не было. Она просто кивнула, хотя он не мог этого видеть. — Хорошо. Спасибо. — Выздоравливай, Мартина. И… береги себя. Он отключился. Она отложила телефон и снова уставилась в потолок. Два разбитых сердца. Два человека, которые не могли заставить себя пойти на работу. ____________________________ Солнце било прямо в лицо, наглое, беспощадное. Серхио поморщился, попытался отвернуться, но голова отозвалась такой острой болью, что он замер, боясь пошевелиться. Открыл один глаз. Потом второй. Потолок был незнакомым. Он моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Белая лепнина, простая люстра, никаких личных вещей. Где он? Голова раскалывалась. Каждое биение пульса отдавалось в висках тупой, пульсирующей болью. Во рту пересохло так, будто он неделю не пил. Язык распух и не помещался во рту. Серхио приподнялся на локте, оглядывая комнату. Гостевая спальня. Его особняк. Но как он сюда попал? Он попытался вспомнить. Кабинет. Бутылка виски. Пустота. Боль. Он помнил, как скидывал всё со стола — бумаги, ручки, ноутбук — в какой-то слепой ярости. Помнил, как боль разрывала грудную клетку, как он не мог дышать, как пил, чтобы заглушить эту боль. Но ничего после. Не помнил, как пришёл сюда. Не помнил, раздевался ли сам. Не помнил, чтобы кто-то приходил. Серхио сел, свесив ноги с кровати. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Он зажмурился, пережидая. И вместе с болью физической пришла боль душевная. Мартина. Она вспыхнула в сознании яркой вспышкой — её лицо, её тело в объятиях другого, её стоны, её запрокинутая голова. Картина, которую он хотел забыть, но которая въелась в память навсегда. Бизнесмен сжал голову руками. — Чёрт, — прошептал он хрипло. — Чёрт. — Боль никуда не делась. Она просто ждала, пока он проснётся. Серхио с трудом поднялся, сделал несколько шагов и увидел на прикроватном столике бутылку воды. Андрес оставил. Умница. Он жадно припал к горлышку, выпил почти половину, чувствуя, как живительная влага растекается по пересохшему горлу. Легче не стало. Голова всё ещё раскалывалась, но хотя бы тошнота отступила. Он нашёл халат, висевший на двери ванной — махровый, тёмно-синий, чужой. Накинул, запахнул, вышел в коридор. Часы на запястье показывали без пяти одиннадцать. — Чёрт, — выдохнул он. Работа. Офис. Совещания. Всё, что он проспал. Он спустился вниз, держась за перила, потому что ноги всё ещё плохо слушались. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью. В холле его уже ждала Мартина — экономка, не переводчица. — Серхио! — всплеснула она руками, увидев его бледное, помятое лицо. — Как ты себя чувствуешь? Андрес сказал… — Воды уже выпил, — перебил он хрипло. — Спасибо. — Завтрак подать? Яйца, тосты, бекон… — Только кофе. Покрепче. Мартина смотрела на него с беспокойством, но спорить не стала. Кивнула и исчезла на кухне. Серхио прислонился к стене, закрыв глаза. В голове пульсировало. Через пару минут экономка вернулась с дымящейся чашкой. Он взял её, сделал глоток — обжигающе горячий, крепкий, почти чёрный. Хорошо. — Виктория уехала в школу, — сказала женщина. — Сказала, что вернётся к пяти. А сеньорита Оливия… она в тренажёрном зале, занимается. Маркина кивнул, допил кофе почти залпом и поставил чашку на столик. — Спасибо. Он направился в сторону зала. Не в офис, не на работу. К чёрту контракты, к чёрту миллионы — всё уже подписано. У него сегодня выходной. Ему нужна была груша. Нужно было выбить из себя эту боль, эту ярость, эту безнадёгу. Он толкнул дверь в тренажёрный зал и вошёл, даже не думая, что Оливия может быть там не одна. Голова всё ещё гудела после вчерашнего, ноги слегка заплетались, но ему нужна была груша. Нужно было выбить из себя эту боль, эту ярость, эту безнадёгу. Он сделал несколько шагов внутрь и замер. Блондинка лежала на скамье для жима. Спортивный топ был задран почти до шеи, обнажая грудь. Леггинсы валялись рядом. Её ноги были широко раздвинуты и обвиты вокруг талии Тафари. Тренер стоял между её ног, мощно, ритмично входя в неё. Его огромный чёрный член блестел от влаги, исчезая в ней почти полностью и появляясь снова. Мышцы на его спине перекатывались под тёмной кожей, пот стекал по торсу. — Да-а-а… — стонала Оливия, запрокинув голову. — Ещё… глубже… трахай меня, трахай как сучку… — Тафари наклонялся над ней, одной рукой сжимая её грудь. — Ты моя сучка, — рычал он с акцентом. — Моя грязная сучка. Любишь большой член, да? — Люблю-ю-ю… — выла она. — Хочу ещё… Серхио замер, не веря своим глазам. Он проморгал, тряхнул головой, надеясь, что похмельный туман играет с ним злую шутку. Что это галлюцинация, рождённая больным сознанием и вчерашним виски. Картинка не изменилась. Они не слышали его. Слишком увлечены были друг другом. Медиамагнат стоял, вцепившись в дверной косяк, и смотрел на это представление. В голове было пусто. Ни мыслей, ни чувств — только вакуум. Наконец Тафари поднял голову, поворачиваясь к двери, чтобы сменить позу, и встретился взглядом с Серхио. Он замер. Член дёрнулся внутри Оливии, но он не вытащил. — Блять… — только и выдохнул он. Оливия открыла глаза, проследила за его взглядом и увидела своего парня. На секунду в зале повисла тишина. Тяжёлая, гробовая. Тафари замер, не решаясь выйти из неё. Перес смотрела на Серхио расширенными глазами, и в них наконец появился страх — настоящий, животный страх. Маркина стоял, не двигаясь. Лицо его было белым как мел, челюсть сжата, кулаки сжаты. — Вы… — прохрипел он. Голос сел, пришлось откашляться. — Вы серьёзно? Оливия первой пришла в себя. Она спихнула с себя Тафари, натянула топ, прикрывая грудь, и вскочила со скамьи, хватая свои леггинсы. Тренер быстро застегнул штаны и замер, не зная, что делать. — Милый, — начала Оливия, делая шаг к нему. Голос дрожал. — Серхио, пожалуйста, выслушай меня. — Как долго? — перебил он, глядя ей прямо в глаза. Голос звучал пугающе спокойно. — Что? — Как долго ты с ним спишь? Девушка замялась, отвела взгляд. Потом вдруг выпрямилась, и страх в её глазах сменился чем-то другим — вызовом, злостью. — А ты сам не догадываешься? — Серхио молчал, ожидая. — Месяца четыре, — сказала она. — Может, пять. Я не считала. — Он покачнулся, будто его ударили. — Четыре месяца, — повторил он. — У меня под носом. — А ты думал, я буду сидеть и ждать, пока ты вспомнишь, что у тебя есть женщина? — Оливия шагнула к нему, и в её голосе зазвенели обвинительные нотки. — Ты меня почти не трогал, Серхио! Вечно уставший, вечно занятой, вечно с этой своей работой! А когда всё-таки снисходил — это было… никак. — И поэтому ты полезла под этого… — он кивнул на Тафари. — Поэтому я нашла того, кто меня хочет, — перебила она. — Тафи, в отличие от тебя, знает, что делать с женщиной. Он меня трахает так, что я ноги раздвигаю от одного его взгляда. А ты… ты даже не замечал, что я уже неделями сплю в одной кровати с чужим запахом на простынях. Мужчина смотрел на неё и не узнавал. Эта злая, колючая женщина была совсем не той Оливией, которую он привёл в этот дом. — Ты сама виновата, — выдохнул он. — Надо было сказать. — А ты бы услышал? — усмехнулась она. — Ты же вечно витал где-то в облаках со своей работой и… и с кем ты там витал — неважно. Она замолчала, тяжело дыша. Тренер всё ещё стоял у стены, не решаясь вмешиваться. Серхио провёл рукой по лицу. Голова раскалывалась, в висках пульсировало, но сквозь боль пробивалась одна мысль: он сам это заслужил. — Собирай вещи, — сказал он тихо. — Убирайся. — Оливия открыла рот, чтобы возразить, но он перебил. — Не унижайся. Просто уходи. Она посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на Тафари. — Пошли, — бросила она тренеру. И вышла, даже не оглянувшись. Серхио остался один в пустом зале. Он подошёл к груше и со всей силы ударил по ней кулаком. Раз. Другой. Третий. Боль в костяшках отвлекла от боли в душе. Хотя бы на время. ____________________________ Позже он поднялся в спальню, надеясь, что она уже ушла. Но ошибался. Оливия сидела на краю кровати в шёлковом халате, который она обычно надевала перед сном — красивом, дорогом, соблазнительном. На тумбочке дымилась чашка чая, горел свет, создавая уютную атмосферу. Как будто ничего не случилось. Как будто час назад он не застал её с тренером. Чемоданы стояли в углу нетронутые. Она даже не начинала собирать вещи. — Серхио, — поднялась она, едва он вошёл. — Пожалуйста, дай мне сказать. — Он остановился у двери, скрестив руки на груди. — Я всё сказал в зале. Собирай вещи и уходи. — Нет, — она шагнула к нему, протягивая руки. — Ты не можешь просто вышвырнуть меня. Мы столько лет вместе. — Мы не вместе. Ты трахалась с другим. — Потому что ты меня не замечал! — в её голосе снова появились обвинительные нотки, но она быстро взяла себя в руки, сменила тон на мягкий, просящий. — Я виновата, да. Я сделала ошибку. Но мы можем это пережить. Люди переживают и не такое. Серхио молчал, глядя на неё с холодным презрением. Она подошла ближе, положила руки ему на грудь. — Я люблю тебя, — прошептала она, глядя в глаза. — Ты же знаешь. Тафи ничего не значит, это просто… просто спорт, способ снять напряжение. А ты — моя жизнь. — Я твой кошелёк, — поправил он. Оливия вздрогнула, как от пощёчины. — Нет! — воскликнула она. — Ты несправедлив! Я правда люблю тебя. — Если бы ты любила, ты бы не раздвигала ноги перед каждым, кто посмотрит. — Перед каждым? — она обиженно надула губы. — Тафи был один. Один, Серхио. За все эти годы. Я совершила ошибку, но я готова её исправить. Дай мне шанс. Он смотрел на неё и видел насквозь. Все эти ужимки, этот шёлк, этот чай — всё было рассчитано на то, чтобы он смягчился. — Ты боишься не меня потерять, — сказал он тихо. — Ты боишься потерять этот дом. Деньги. Статус. Оливия замерла. В глазах мелькнуло что-то — страх? Злость? — но она быстро справилась с собой. — Это неправда, — выдохнула она, прижимаясь к нему. — Я хочу быть с тобой. Только с тобой. — Он отстранился, высвобождаясь из её рук. — Слишком поздно, Лив. Я всё видел. — Серхио… — Завтра чтобы тебя здесь не было, — перебил он. — Иначе я вызову охрану. Она смотрела на него с ужасом. Настоящим, неподдельным ужасом человека, который видит, как рушится его сытная, красивая жизнь. — Ты не можешь так со мной поступить, — прошептала она. — Могу. И поступлю. — Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Перес осталась одна в спальне, глядя на закрытую дверь. В голове лихорадочно метались мысли: что делать, как быть, к кому обратиться. Она не могла потерять всё это. Не могла. ____________________________ Серхио оделся механически, не глядя в зеркало. Белую рубашку он застегнул на две пуговицы не туда, пришлось переделывать. Пальцы дрожали. Галстук он вообще не стал надевать — просто сунул в карман пиджака. Брюки, туфли, часы на запястье — всё как обычно, но внутри была пустота. Он не мог оставаться в этом доме. Каждый угол здесь напоминал о ней. О Лив. Об их жизни. О том, что он видел сегодня утром в тренажёрном зале. И о Мартине — той, другой, которая снилась ему по ночам и разбивала сердце днём. В холле его перехватила экономка. — Серхио, ты не завтракал! — всплеснула руками Мартина. — Не хочу, — отрезал он, не глядя на неё. — Но вы же больны… — Я здоров. — Он вышел на крыльцо, где уже ждал Rolls-Royc с Фернандо за рулём. — В офис, — бросил он, садясь на заднее сиденье. Машина плавно тронулась. Миллиардер откинулся на спинку, закрыл глаза. В голове пульсировало. Он ехал в офис не работать. Он ехал, потому что не мог оставаться дома. Потому что в офисе была работа, документы, бесконечная текучка — всё то, что могло заглушить мысли. Хотя бы на время. Фернандо в зеркало заднего вида осторожно посмотрел на хозяина. Серхио выглядел ужасно — бледный, с тёмными кругами под глазами, небритый. Но спросить ничего не решился. Машина влилась в поток, унося его подальше от особняка, где остались две женщины — та, которую он выгонял, и та, о которой не мог забыть. Лифт бесшумно поднялся на нужный этаж, двери разъехались, и Серхио шагнул в коридор. Он был бледен как полотно. Тёмные круги под глазами превратили взгляд в провалы, полные боли и пустоты. Рубашка мятая, волосы торчат в разные стороны — ни следа от той идеальной укладки, которой он славился. Галстук небрежно торчал из кармана пиджака, будто Маркина вообще забыл о его существовании. Он прошёл мимо приёмной. Силена сидела за своим столом, что-то печатая на компьютере. Услышав шаги, подняла голову — и замерла с открытым ртом. Её глаза расширились, пальцы застыли над клавиатурой. Она смотрела на него, не веря своим глазам. Этого человека она знала много лет — всегда собранного, идеального, безупречного. А сейчас перед ней стояла его тень. — Серхио… — выдохнула она. — Ты… Андрес сказал, что тебя сегодня не будет… Он даже не взглянул в её сторону. Прошёл мимо, будто она была пустым местом. Оливейро проводила его взглядом, не в силах закрыть рот. Когда дверь кабинета Андреса закрылась за ним, она перевела дыхание и схватилась за телефон. В кабинете де Фонойоса поднял голову от бумаг как раз в тот момент, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял его брат. И выглядел он так, будто только что вышел из ада. Серхио стоял в дверях, вцепившись в ручку двери, бледный как смерть, с дикими глазами и трясущимися руками. Таким Андрес не видел брата никогда. — Ты… — начал он, поднимаясь из-за стола. — Мартина рассказала, что ты приходил вечером, — перебил Серхио, проходя в кабинет и опускаясь в кресло напротив. Голос его был хриплым, севшим. — Экономка. Андрес кивнул, садясь обратно. — Да. Я приехал, когда уже стемнело. Ты был… не в себе. — Расскажи, — Серхио подался вперёд, глядя на брата с отчаянием. — Что я делал? Что говорил? Я ничего не помню. Старший вздохнул, откидываясь на спинку кресла. — Ты сидел на полу в кабинете, у бара. Бутылка виски была наполовину пуста. Ты плакал, Серхио. Я никогда не видел, чтобы ты плакал. Младший закрыл глаза, сжимая подлокотники кресла. — И ты говорил о ней, — тихо добавил Андрес. — О Мартине. Твердил это снова и снова. Что любишь её. Что не можешь без неё. Что видел, как она была с тем арабом, и это тебя убило. Серхио вздрогнул, но промолчал. — Я помог тебе добраться до гостевой, — продолжил брат. — Раздел, затащил в душ. Ты был как тряпка. — Спасибо, — выдохнул он. — За это спасибо. — Он помолчал, собираясь с силами. Потом поднял глаза на брата. — А сегодня утром… сегодня утром я застал Лив. — Андрес нахмурился. — В каком смысле? — В прямом. — Бизнесмен горько усмехнулся. — Я пошёл в спортзал, хотел побить грушу, выплеснуть всё. А она была там. Со своим тренером. Тем самым, огромным, чёрным. — Андрес побледнел. — Она лежала на скамье, — продолжал Серхио, и голос его дрожал. — А он трахал её, Андрес. Прямо там, в моём доме. Я видел своими глазами. Как он входил в неё. Как она стонала. Как просила ещё. — Господи, — выдохнул брюнет. — Четыре месяца, — Маркина провёл рукой по лицу. — Она сказала, четыре месяца это продолжалось у меня под носом. Потому что я её не удовлетворял. — И что ты? — Выгнал. — Серхио горько усмехнулся. — Сказал собирать вещи. Она умоляла, плакала, говорила, что любит. Но я видел её глаза. Она боялась не меня потерять — деньги, дом, статус. Брат молчал, переваривая услышанное. — Два дня, Андрес, — прошептал Серхио. — Вчера я увидел её… Мартину… с другим. Сегодня узнал, что женщина, которая жила со мной, трахалась с другим четыре месяца. Я чувствую себя… раздавленным. — Ты не раздавлен, — твёрдо сказал де Фонойоса. — Ты жив. И это пройдёт. — Не уверен. Они сидели молча, каждый думал о своём. За окном шумел Мадрид, а в кабинете висела тяжёлая тишина двух разбитых мужских сердец. Серхио откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Налей виски, — сказал он хрипло. Андрес нахмурился. — Нет. Ты вчера выпил достаточно. На неделю вперёд. — Андрес, — Серхио посмотрел на брата с мольбой. — Мне нужно поставить мозги на место. Просто налей. Тот колебался. Потом вздохнул, поднялся, подошёл к бару в углу кабинета. Налил на два пальца, протянул брату. — Последний, — предупредил он. Серхио взял бокал, сделал глоток. Виски обжёг горло, разлился теплом в груди. Легче не стало, но хотя бы появилось ощущение, что он ещё жив. Он молчал несколько секунд, глядя в одну точку. Потом поднял глаза на брата. — А она? — спросил тихо. — Кто? — Мартина. — Имя далось с трудом. — Она сегодня в офисе? — Андрес помолчал, потом покачал головой. — Отпросилась. Сказала, заболела. — Серхио напрягся. — Заболела? — Да. Звонила утром, голос был… странный. — Андрес помедлил. — Я ей не поверил. — Почему? — Слишком странно. Вчера она была… ну, ты сам видел. А сегодня «заболела». — Он пожал плечами. — Думаю, с ней что-то случилось. Не знаю что, но явно не грипп. Серхио сжал бокал так, что костяшки побелели. — С ней всё в порядке? — спросил он, и в голосе звучала такая боль, что Андрес вздрогнул. — Не знаю, брат. Не знаю. Они замолчали. Серхио допил виски, поставил бокал на стол. В голове пульсировало одно: она страдает. И он не может ничего сделать. Мужчина вышел из кабинета, не глядя по сторонам. Силена проводила его взглядом, полным тревоги, но не решилась ничего спросить. Он прошёл мимо, даже не заметив её, спустился на лифте в холл, вышел на улицу. Rolls-Royc уже ждал. Фернандо открыл дверцу. — Куда, сеньор Маркина? Серхио назвал адрес. Адрес Мартины. Тот самый, который был в её личном деле. Он запомнил его случайно, когда просматривал документы перед Катаром. Маленькая квартира на окраине, дешёвый район, съёмное жильё. — Сеньор? — переспросил Фернандо, удивлённый. — Туда, — повторил Серхио, садясь в машину. Он не знал, зачем едет. Не знал, что скажет, когда увидит её. Не знал, имеет ли право вообще туда ехать. Но его тянуло. Как магнитом, как наркотиком, как единственным спасением. Он должен был узнать, что с ней. Должен был увидеть её глаза. Убедиться, что она жива. Машина тронулась, унося его через вечерний Мадрид к женщине, которая разбила ему сердце. Серхио откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. В голове пульсировало одно: «Что я скажу ей?» Ответа не было. Только пустота и надежда.