Часть 7

Глава 7. Цыганская служанка. На улицу меня не выпускали, точнее я как всякий маленький ребенок не мог самостоятельно на нее выйти. На улицу я мог лишь попасть только в состоянии младенца, полностью спеленатый во все полагающиеся мне пеленки и упакованный в свивальник и конверт младенца, перевязанный и уложенный в детскую коляску. Рада сказала, что это нужно для моей безопасности, и чтобы я не только не пытался сбежать, но даже подходить к выходной двери, поскольку она заколдован и у меня совершенно ничего не выйдет. Правда в те короткие моменты прозрения я несколько раз пытался сделать это, но всегда это заканчивалось одним и тем же. Я подходил с определенными намерениями к двери, ведущей на улицу и хоть она не была заперта замком, я все равно не мог выйти через нее. Перед ней, я не знаю почему, но просто застывал неподвижно словно истукан. В моей голове сгущался знакомый белый туман, я расслаблялся писал в свой памперс, когда подгузник полностью впитывал в себя всю влагу я совершенно забывал о существовании двери и вообще забывал что я хотел, затем разворачивался в противопенную сторону и шел прочь от двери. Так было с десяток раз, цыганки глядя на мои потуги лишь улыбались. И хоть я уже мог полностью самостоятельно одеть на себя всю свою новую одежду, но поменять себе подгузник и одеть свежий чепчик я по-прежнему не мог. Когда я пытался снять свой памперс мои руки переставали меня слушаться, а пальцы деревенели. Ладони просто скользили по гладкой пухлой мягкой поверхности подгузника, а пальцы никак не могли подцепить липучки и расклеить их. С завязками чепчика было еще печальнее, я не мог подцепить и развязать бант возле моего подбородка. Свою соску изо рта я тоже не мог самостоятельно вынуть, при попытке это сделать мои руки меня не слушались, а губы еще плотнее сжимались вокруг желтого соска соски. Я лишь мог запихнуть себе соску в рот обеими руками, как это делают обычно все младенцы и не более того. Рада и Аза мне сказали, что мой подгузник, чепчик и соска-пустышка и все мои пеленки — это заколдованные вещи, поэтому я над ними не властен. С помощью них меня полностью заколдовали, и они теперь вплетены в другое цыганское колдовство, которое более сильное и которое уже нельзя остановить, можно лишь продолжать пока оно окончательно не исполнится и все изменения не будут завершены. Эти вещи надежно меня привязывают к этому колдовству и делают меня не просто причастным к нему, а частью цыганского колдовства, словно магический предмет. Так сделано для моей же безопасности. Поэтому я не только не должен долго находиться без своего памперса, чепчика и соски, но даже пытаться самостоятельно избавиться от них. И вообще маленькие детки младенчики не умеют себе менять подгузники и чепчики, и они всегда должны сосать свою сосочку и никогда не могут от нее отказать. То, что для взрослого мужчины было сущим бредом для маленькой девочки младенца это казалось вполне убедительным, как впрочем и для десятилетнего подростка, коим я становился днем, когда этого требовалось моим пленительницам. Но как только я оказывался в пеленках я сразу об этом забывал и полностью проваливался глубоко в младенчество. Пеленочное колдовство всегда действовало безупречно и после совершения таинства пеленания надо мною кроме пеленок, памперсов и моей любимой соски для меня уже больше ничего не существовало в этом мире. Правда еще были, ласка и нежность моих новых мам, которые лелеяли и заботились обо мне, а еще была полная наливная грудь с очень вкусным молочком мамы Рады. Но кроме молочка мне еще давали кушать писю. Пися тоже была очень вкусной, но вначале я ее не распробовал, и даже не понял, что это вообще. Впервые я попробовал писю Рады в одно из полнолуний. Когда полная луна переместилась на другую сторону и лунный свет больше не отражался от моего блестящего кокона, Рада просто вынув из моего рта соску пустышку накрыла меня спеленутого подолом своей огромной юбки, раздвинув бедра она просто села на мое лицо в обрамлении кружев. Она была без панталон. Затем приблизилась еще больше давая давая доступ к своему влагалищу. Я не удержался от ее восхитительного запаха коснулся губами половых губ женщины, как бы целуя их. А затем произошло все на грани инстинктов. Мой язык мимо моей воли начал делать свою работу слизывая кисловатый привкус с постепенно набухающих губ влагалища. Цыганка через слои оборок и кружев еще плотнее прижала руками крепче мой кокон к своей промежности. Мой нос уперся в волосатый лобок. Язык заработал уверенней и быстрей, старательно вылизывая снизу доверху сладкую щелку цыганки. Рада раскинула ноги шире, чтобы дать лизунье больше доступа, от возбуждения сильней прижимаясь к моей голове в коконе. Мой нежный язычок на грани инстинктов ласкал ее набухшие половые губы и клитор. Старательно вылизывая писю мамы Рады, мой нос попадал в ее влагалище, которое уже обильно текло. Все это лакомство мне приходилось слизывать и глотать. И чем больше я это делал, тем больше мне этого хотелось. Но вскоре подступил финал, бедра сильно напряглись, и женщина разразилась бурным оргазмом. Мой рот продолжал жить своей жизнью теперь у него вместо непреодолимого сосательного инстинкта был инстинкт лизания, и я продолжил и дальше вылизывать женскую писю. Кончив мне на лицо и в рот, цыганка осталась очень довольная. Она одобрительно погладила мой кокон, затем говоря мне всякие приятные уху ребенка вещи отнесла меня коконированного и беспомощного в спальню, затем уложила меня в конверт младенца из мягкого атласного одеяла в пододеяльнике и заперла его треугольником с кружевным краем. Утром как всегда меня распеленали, помыли, дали другой чепчик и другой подгузник сразу переодели в цыганку. Затем накормили детским питанием, в которое входило не только молочные смеси, но и каши, овощные и мясные пюре. От такой диеты я не сильно то и похудел, наоборот мои щёки стали удивительно круглыми, губы стали почему-то очень пухлыми как у маленького ребенка с характерным прикусом младенца, в которого постоянный сосательный инстинкт. Но на этом как мне казалось в моменты прозрения мои метаморфозы не кончались, мне теперь отчетливо казалось, что я уменьшаясь ростом каждое полнолуние. Вначале это было совершенно незаметно, но после вчерашнего полнолуния вроде как немного стал выше стол, на котором я утюжил белье и дверные ручки во всех комнатах стали находиться как чуточку выше, мои руки и ноги чуточку выглядели короче. Но на это я не особо обращал внимание, точнее не мог долго на этом концентрироваться. Едва я оказывался в своих пяти нижних юбках и трех платках, с памперсом на попе, с детским чепчиком на голове и детской соской пустышкой во рту я сразу забывал об этом и отправился заниматься делами по дому, убирать, стирать и утюжить белье, на котором я должен разгладить и разровнять утюгом не одну оборку и рюшу. Вечером меня снова ждали пеленки, цыца Рады, и десерт из женской писи. Но теперь я смаковал писю Азы, которая тоже была очень вкусной. Утром я же совершенно не помнил, что лизал пизду цыганке. По вечерам кроме Азы, Рады и Аниты стали приходить другие тети чтобы принять участие в моем пеленании, и чтобы дать кушать мне свою писю. А на утро я уже совершенно не помнил, как лизал пизду незнакомой цыганке. Но спустя следующее полнолуние ко мне вдруг пришло странное прозрение, и я вдруг понял, что это кушанье уже хочу посреди дня. О чем и сказал однажды Азе. Та особо со мною не церемонилась. Она стянула свои длинные панталоны, вытащила из моего рта соску пустышку и когда я упал на колени, та, нагнувшись на стол и раздвинув ноги, слегка подняла свои пышные юбки, затем велела мне залезть под подол ее юбки, а потом накрыла меня полностью своими пышными длинными шуршащими юбками. Стоя на коленях, я принялся старательно вылизывать пизду цыганке. Все происходило на грани инстинктов, делал я это дело, не спеша старательно и смакуя ее писей, иногда упираясь носом промеж ягодиц. Женщина кончила быстро и была очень благодарна мне. Она вытерла мне мокрый ротик и лицо, а затем сразу закупорила мой рот соской, теперь вместо инстинкта лизанья надо мною стал доминировал инстинкт сосанья. Через несколько дней кроме уборки, стирки и глажки стало входить в мои в обязанности обслуживать язычком цыганок, но кроме Рады, Азы и Аниты я обслуживал и их гостей и вскоре я знал на вкус каждую из женщин близкую к дому хозяек. Но все как известно имеет свойство меняться…. Однажды после обеда меня как обычно спеленали, перевязали, упаковали в свивальник и соорудили конверт младенца из мягкого одеяла и после упаковки в него снова перевязали, но в этот раз не положили меня в детскую коляску, крепкая высокая цыганка куда-то меня понесла. Затем меня уложили на какое-то ложе и сквозь толстый слой тканей и кружев я услышал храп лошадей, кажется меня куда-то везли. А потом я вдруг вспомнил что это цыганская кибитка именное ею меня увезли, когда похитили цыгане. Теперь же меня снова куда-то ею везли. Под мерное покачивание я быстро уснул. Проснулся я уже в другом доме не в таком просторном, тут было всего четыре комнаты одна ванна и два санузла и еще душевая кабина, просторная кухня студия. А еще была небольшая детская спальня, в которую меня поселили и перевезли сюда мою детскую коляску. Кроме того, здесь вместо большой кровати была детская колыбель и что-то вроде большого пеленального стола для меня. После очередного полнолуния мне сказали, что мне уже 12 лет, хоть мне показалось что после очередного лунного ритуала я снова стал чуточку ниже, а юбки на мне длиннее, теперь они уже были настолько длинными что доставали до пола как у всех цыганок, хотя когда меня цыганки обрядили впервые в оборки и юбки я четко помню что они не доставали до земли на две ладони точно, теперь же как раз в пору. Хотя это могли быть и другие юбки. Теперь же днем у меня забирали соску и получал я ее, когда сразу оказывался в пеленках. Памперс и пластиковые трусики я по-прежнему носил под оборчатыми юбками, а детский чепчик всегда у меня был на голове под цыганскими платками. И только соску я получал во время обеденного отдыха в пеленках и на ночь, когда меня обязательно пеленали. Я не мог понять сразу зачем цыганки меня мучат, а потом до меня дошло. Конечно мою зависимость они не могли уже искоренить, колдовство уже слишком далеко зашло, но вот на время ослабить влечение к соске это легко. Дело было в том, что в новом доме работы по уборке и стирки было не много, поэтому я должен буду помогать цыганкам на рынке. Естественно чтобы не привлекать внимание посторонних людей, мой рот на это время должен быть пустой. У Азы было с десяток торговых точек. Кроме продажи контрабандных сигарет, у них еще имелся вполне легальный бизнес за который они исправно как все законопослушные граждане платили налог. Рада имела парочку швейных цехов, где шилось белье и верхняя одежда. Работали там в основном нелегально таджики, а цыгане продавали готовую продукцию. В цыганской общине Рады и Азы никто не был замешан в карманных кражах и никто не продавал наркоту, а также не занимался мошенничеством, если не считать тех нечастых случаев если кто-то из девочек по давней традиции найдет и разведет какого-то лоха на деньги. Цыганки кто позволял себе такое развлечение все были хорошими психологами и большая часть из них владела гипнозом, поэтому хорошо знали к кому можно подойти и «погадать» и чтобы он за это «позолотил» ручку, поэтому неприятных скандалов не случалось. Попрошайничали только в большие праздники, когда много доверчивых праздношатающихся людей. Но это скорее было данью старым традициям, по-настоящему получалось хорошо заработать таким способом, только у кого много детей и у кого маленькие дети. А так в основном все работали на рынке и торговали. Поскольку дом был в частном секторе и близко возле рынка, то он был как-бы перевалочным складом продукции. Я быстро подружился с дочерьми Азы Зитой и Гитой. Они вместе с Анитой продавали постельные принадлежности, женское белье, другие цыганки Алмаза и Ада продавали куртки и пуховики. Дни в другом доме, в городе стали такие же монотонные, как и в загородном большом цыганском имении, когда я бодрствую то всегда нахожусь в сознании ребенка подростка, в остальное время пребывал в беспамятстве или если более точно при памяти младенца. Цыганское колдовство или гипноз, под которым меня постоянно держали видимо было очень сильным, поэтому к памяти или точнее к осознанию себя прежнего я приходил все реже и реже, может потому что я здесь тоже уставал. В мои задачи входили не только уборка в доме и стирка, но и еще носить со склада и подавать им товар, коробки и пакеты, а еще когда нужно, приходилось немного постоять за прилавком. Я метался так между базой и рынком с 8 утра до 3 дня, а потом был пеленальный стол и я уже моментально оказывался в пеленках, а моя любимая соска снова была у меня во рту и я снова окончательно проваливаюсь в детство. Соска как бы запечатывает меня в пеленках, она подобно пробке в бутылке закупоривала меня надежно без малейшей возможности выбраться из состояния младенца. Это была всегда для меня очень удивительная магия, но теперь это со мною стало происходить в разы быстрее: тут я был с сознанием 12 летней девочки и уже через пару мгновений после того как в очередной раз оказываюсь в пеленках, я сразу превращаюсь в несмышленого младенца. Обычно раньше я переход всегда замечал, теперь же я его совершенно не замечаю. Теперь это происходит так: как только моя любимая соска оказывается у меня во рту и я пописаю в своих пеленках в свой памперс, белый густой туман как мягкая плотная вата очень быстро сгущается в моем сознании, меня захлестывает неимоверное блаженство и неописуемое счастье и уже через пару мгновения я слюнявый ничего не соображающий младенец, жадно сосущий свою соску, совершенно беззащитный и полностью зависимый от женщины, но в тоже время полностью защищенный в свое белом мягком непроницаемом коконе, как в материнском утробе. Когда это случается мои пленительницы очень радуются особенно мама Анита. Кроме соски цыганки давали мне кушать еще свои писи. Что удивительно, когда меня обратно переодевали цыганки в длинные оборчатые юбки, я больше ни разу не осознавал себя полностью взрослым мужчиной, видимо второе цыганское колдовство набирало силу и постепенно меня подчинило. В те же короткие моменты времени, когда я был не в пеленках и не в детских вещах, а в ванне, тогда белый густой туман развеивался в моем сознании и наступали моменты прозрения, но что очень удивляло мне уже не было так страшно и не было так стыдно за то во что я превратился. А еще мне стала очень нравится моя новая жизнь цыганской девочки подростка.