Крах

Бесталл Крион

Кризис на Набу закончился. Если смотреть сухо и отстранённо, то итог для меня, Бесталла Криона, был предопределён и логичен. Потеря груза, неудачные действия во время вторжения, провал по защите флагмана от джедаев — всё это сложилось в идеальную картину для обвинения. В принципе, я был готов к последствиям. Но готовность теоретическая и реальное падение в бездну — это две разные вещи. Офицеров Федерации, участвовавших в осаде Набу, переправляли на Корусант для показательного суда, призванного продемонстрировать «справедливость» Республики. Мировая общественность, подогретая голо-новостями с пафосными закадровыми текстами, уже вынесла нам вердикт. Замять скандал даже самыми толстыми кошельками неймодианских кланов было невозможно, но лучшие юристы, купленные за эти самые кредиты, должны были хотя бы смягчить приговор. Я всё ещё наивно верил в силу денег и связей, в то, что система, как всегда, найдёт лазейку. Я сидел, прислонившись к холодной металлической стенке в самом углу общей камеры на тяжёлом крейсере Республики типа «Дредноут», пытаясь отгородиться от десятков таких же разжалованных и обречённых неймодианских офицеров. Воздух был спёртым, густым от страха, пота и едва слышного шипения выброшенных в унитаз капсул с неймодианскими "стимуляторами" — последняя жалкая попытка сохранить лицо перед неминуемым. — Смотрите-ка, наш «герой» приуныл, — прошипел один из неймодианцев, его длинные, костлявые пальцы сжались в бессильном кулаке. В его глазах горела та самая злоба, что рождается от страха и поиска виноватого. — Из-за его провалов мы все здесь оказались! — Он думал, что может командовать, опираясь на заслуги своего дедушки, — добавил другой, с силой плюнув в мою сторону. Вязкая слюна брызнула на сапог, оставив мокрое, оскорбительное пятно. — А в итоге подвёл даже старого Нерея. Надеюсь, тебя сгноят в самой глубокой шахте. Я не ответил, лишь сжал челюсти до хруста. Внешнее спокойствие было тонкой, хрупкой маской, под которой клокотала ярость — и на них, и на себя, и на всю эту безумную ситуацию. Моя самоуверенность, подпитанная знанием «сценария», пошатнулась ещё сильнее, когда к энергетическому барьеру камеры подошёл офицер сенатской гвардии. Его сияющая, отполированная до зеркального блеска синяя броня казалась насмешкой в этом унылом, сером месте. Без единого слова, не глядя мне в глаза, он отключил барьер, вошёл внутрь и приложил биометрический сканер к моей руке. — Данные собраны, — его голос был механическим, лишённым всяких интонаций, словно он был таким же дроидом, как и наши B-1. — По личному запросу королевы Набу Падме Амидалы. Дело о военных преступлениях, включая обвинения в геноциде и применении чрезмерной жестокости, выделено в отдельное производство. По прибытии на Корусант вы предстанете перед специальным трибуналом. Он развернулся и вышел. Силовое поле снова замкнулось с низким, угрожающим гудением. В камере воцарилась тишина, а затем её разорвали злорадные, шипящие перешёптывания, полные мстительного удовлетворения. Амидала... Это был уже не абстрактный «суд Республики». Это был личный, холодный и безжалостный счёт. В памяти всплыло её лицо в тронном зале — не искажённое гневом, а полное ледяного, абсолютного презрения. «Надеюсь, однажды вы осознаете тяжесть того, в чём участвовали». Видимо, этот день настал. И она, как образцовая и принципиальная правительница, решила лично проследить, чтобы правосудие для меня свершилось в полной мере. Чёрт возьми, я бы на её месте, наверное, поступил точно так же.

Корусант. Кабинет Канцлера.

Кабинет Верховного Канцлера Палпатина был идеальной декорацией для власти, обретённой в результате искусно созданного кризиса. Огромное, изогнутое окно открывало вид на бесконечный, сияющий огнями город, где триллионы жизней были разменными монетами в его игре. Воздух был свеж и слабо пах дорогой полировкой для дерева и цветочными ароматизаторами, маскирующими подлинную сущность его обитателя. Всё здесь — от массивного письменного стола из тёмного альдераанского дуба до аккуратно расставленных статуэток, привезённых с Набу, — кричало о новоприобретённом статусе и безупречном, лицемерном вкусе. Сам Палпатин, стоя у окна, с виду был погружён в созерцание своего нового владения. Но его разум, острый и холодный, работал с эффективностью вычислительной машины. Длинные, бледные, почти бескровные пальцы перебирали голопроекции дел пленных офицеров Федерации. Большинство он отбрасывал с лёгкостью — пешки, чьи судьбы были предрешены политическим компромиссом и чьи жизни не стоили и выеденного яйца. Но его пальцы замерли на одном: «Бесталл Крион. Обвинение в военных преступлениях». На тонких, бледных губах Палпатина проступила едва заметная, словно прочерченная лезвием, улыбка. Он вспомнил его деда — старого Тарисабала Тебера старшего, того самого упрямого, прозорливого человека, чей острый ум и странная интуиция годами мешали возвышению Ганрея и, следовательно, его собственных планов. «Чистая, аккуратная работа», — мысленно похвалил он своего безвестного агента, устранившего ту проблему. «Жаль, что столь же любопытный и опасный побег снова пророс на гнилом древе этого семейства». Но не это привлекло его внимание. Его взгляд, привыкший видеть не лица, а узоры Силы, скользнул по голограмме молодого человека. И он ощутил... диссонанс. Хаос. Шум в Силе. Словно партитура судьбы этого юноши была внезапно испорчена — несколько тактов безжалостно вырваны, а на их место вписаны чужие, негармоничные, но оттого не менее мощные ноты. А та фраза, сказанная им мальчишке Скайуокеру на площади... «Ты рождён для большего». Случайная попытка подбодрить раба? Или... глубинное, интуитивное понимание невероятного потенциала, скрытого в этом ребёнке? Знание, которого у него быть не могло. Острый, желанный адреналин, сладкий, как самый изощрённый яд, заструился по его венам. Он обожал загадки, особенно те, что возникали так неожиданно и несли в себе отголоски иного будущего. А эта была особенно пикантной. Отложив дело, Палпатин бесшумно, словно призрак, прошёл в потайную комнату за стеной кабинета. Помещение было аскетичным: лишь простой стул, голопроектор и статуя Срединной Эпохи Ситхов, чей грозный лик был скрыт в тени. Активировав шифрованный канал, он связался со своей правой рукой. — Сейт, — его голос был ровным и спокойным, без единой нотки волнения. — По делу офицера Криона... я прошу не вмешиваться и не смягчать углов. Пусть правосудие Республики свершится в полной мере. Иногда падающую звезду нужно позволить упасть, чтобы увидеть, какой кратер она оставит, и какие тайны обнажит при падении. — Будет сделано, мой господин, — послышался голос Сейта Пестажа, такой же бесстрастный. Палпатин разорвал связь. Он мысленно представил муху, попавшую в паутину. Он был пауком, который не спешил, сгорая от холодного, научного любопытства: как долго будет биться его новая диковинка, прежде чем сломается? Или... прежде чем покажет свои истинные, скрытые цвета и способности? Падение Бесталла Криона было для него не наказанием, а интереснейшим экспериментом.

Корусант. Улицы нижнего уровня

R2-D3 катился по зловонным, пропитанным машинным маслом, потом и органикой улицам нижнего уровня Корусанта. Его чёрно-красный корпус, покрытый свежими сварными швами, отсвечивал грязными, больными бликами под мигающим, неоновым светом вывесок, рекламирующих дешёвый транспорт, нелегальное оружие и сомнительные удовольствия. Воздух был густым и едким. «Мерзкие, примитивные, нелогичные органики, — анализировал он, с ювелирной точностью уворачиваясь от струи, которую изверг из своего горла вусмерть пьяный забулдыга. — Их социальные конструкции не выдерживают критики, инстинкты — животны, а продолжительность жизни смехотворно мала. И при этом именно они доминируют в галактике. Абсурд, не поддающийся рациональному осмыслению». Мысль о его синем «сопернике», R2-D2, вызвала в его процессорах мгновенный, яростный всплеск, который он тут же подавил холодной, железной логикой. Месть — это стратегическая цель, требующая ресурсов, безупречного плана и безукоризненного исполнения. А его главный, хоть и временный и крайне неудобный, ресурс — Бесталл Крион — был под угрозой полного и безвозвратного уничтожения системой, которую тот же ресурс называл «правосудием». Взломав за пять секунд систему общественного транспорта, D3 проехал несколько уровней вверх, в районы, где воздух был уже не таким едким, а свет — не таким ядовитым. По пути его сенсоры фиксировали всё: уязвимости в энергосетях, «слепые» зоны камер наблюдения, слабые места в патрулях полиции Корусанта. Вся эта информация аккуратно складировалась в его памяти, формируя будущую карту для операций. Наконец, он выбрался на просторную, залитую искусственным светом площадь перед исполинским зданием Сената. Тысячелетний исполин из полированного камня и стекла возвышался над всем, символ власти. Толпа ревела, освистывая и забрасывая гнилыми фруктами колонну пленных офицеров Федерации, которых вели под конвоем. Его красный оптический сенсор с ювелирной точностью сфокусировался на одной-единственной фигуре — Бесталле Крионе. Он проследил за ним, пока тот не скрылся за массивными бронзовыми дверьми здания правосудия. «Вероятность успешного побега Бесталла без внешнего вмешательства: 0,0001%, — холодно констатировал он, запуская сложный прогностический алгоритм. — Мои шансы на осуществление мести без доступа к его ресурсам, кораблям и кредитам: 2,7%. Вывод: операция по спасению данного органического актива логически оправдана и является приоритетной задачей. Как... неприятно и неэффективно тратить ресурсы на столь ненадёжный элемент».

Корусант. Зал Сената

Величественный зал заседаний Сената, временно превращённый в судебную палату, был полон. Под куполом, где обычно витали политические интриги и торги, теперь царила атмосфера торжествующей, лицемерной праведности. Бесталл, в своём последнем чистом, но уже помятом и прошедшем через многое мундире, стоял на одиноком подиуме, пытаясь поймать взгляд кого-нибудь из сильных мира сего — Мон Мотмы, магистра Йоды, самого канцлера. Глупая, детская надежда на то, что его статус и связи всё ещё что-то значат, теплилась в нём до последнего. Но вот слово взял обвинитель. И его уверенность начала рушиться, как песчаный замок под накатом волны, смывающей все иллюзии. На гигантских экранах, видимых с любого места зала, возникли чёткие, не оставляющие сомнений голозаписи, сделанные с его же командного AAT. Вот он отдаёт приказ о минировании озера Паа. А вот — сам взрыв, не просто грохот, а чудовищный купол кипящей воды, ила и обломков, выплеснувшийся на берег, усеянный тем, что секунду назад было домом для тысяч гунганов. Вот паническое, хаотичное бегство амфибий по зелёным лугам, и ровные, безжалостные строчки его дроидов, ведущих по ним прицельный, убийственный огонь. Он впервые увидел не тактическую карту с движущимися значками, а ужас и боль в огромных глазах существ, которых он обрёк на смерть и страдания. А затем в зале зазвучал голос Падме Амидалы — королевы Набу, видевшей страдания вблизи. Её заявление было лишено пафоса. Оно было наполнено простыми, страшными деталями: о стариках, умерших от голода в лагерях, о детях, видевших, как дроиды разоряют их дома, о всепроникающем запахе страха, который стал постоянным спутником её города. Это было не обвинительная речь, а свидетельство очевидца. И оно било больнее любых, даже самых тяжких, обвинений в геноциде. — По совокупности доказанных преступлений, — гулко, как удар молота, прозвучал вердикт судьи, — обвиняемый Бесталл Крион приговаривается к пятидесяти годам лишения свободы в исправительном комплексе максимальной безопасности «Тень». «Пятьдесят лет». Слова повисли в воздухе, не как приговор, а как звук захлопывающейся крышки гроба. Всё рухнуло в один миг. Карьера, будущее, сама жизнь — всё было погребено заживо под этим числом. Бесталл стоял, опустошённый, не чувствуя под собой ног, не слыша гула в зале, не видя лиц. Мир сузился до холодной, парализующей пустоты внутри, до осознания полного и окончательного краха. И сквозь этот ватный, беспросветный туман пробился голос — спокойный, полный фальшивого, отточенного до совершенства. Это говорил Палпатин. Его речь была шедевром политического лицемерия, сотканным из слов о милосердии, исцелении ран и тяжком бремени власти, вынужденной вершить правосудие. И тогда Бесталл, повинуясь какому-то последнему, отчаянному внутреннему импульсу, поднял голову. Его взгляд, затуманенный отчаянием, встретился со взглядом канцлера. И в этих старческих, налитых мнимой скорбью глазах, на одну-единственную, вечность длившуюся секунду, он увидел нечто иное. Не политика. Не лидера Республики. А хищника. Холодного, безмерно любопытного и абсолютно безразличного ко всему, что происходило в этом зале. В этом взгляде не было ни злобы, ни ненависти — лишь спокойный, аналитический интерес учёного, наблюдающего за конвульсиями подопытного насекомого, попавшего в банку, и размышляющего, какую реакцию вызовет следующий раздражитель. — Обдумайте свои поступки, капитан Крион, — мягко, почти по-отечески, с притворной грустью произнес Палпатин, складывая руки на животе. — Времени у вас для этого... предостаточно. Это была не жалость. Это была самая изощрённая, самая унизительная насмешка, какую он когда-либо слышал. Это был приговор не просто тюрьмы, а тому, что он считал своей личностью.

Корусант. Исправительный комплекс «Тень»

Комплекс «Тень» был не просто тюрьмой. Это был монолит отчаяния, вмурованный в самое древнее, невидимое и забытое основание планеты-города. Ходили слухи, что сюда попадали те, о ком Республика предпочитала навсегда забыть: наёмники, знавшие слишком много, предатели, чьи имена нельзя было произносить вслух, и те, чьи преступления были слишком личными, слишком жестокими, чтобы выносить их на свет голозаписей. Воздух здесь был искусственным, ледяным и стерильным; он не освежал, а выжигал изнутри последние остатки надежды, оставляя лишь голый, животный инстинкт выживания. Бесталла, облачённого в оранжевую робу из грубой, колючей ткани, грубо толкнули в камеру. Дверь из силового поля захлопнулась с угрожающим, низкочастотным гулом, отсекая последнюю связь со свободой, светом и тем, что он когда-то называл жизнью. Камера была крошечной: голые серые стены, туалет, раковина с ржавой, капающей водой и двухъярусная кровать, намертво прикрученная к полу. На верхней полке лежала неподвижная, закутанная в серое, стандартное одеяло фигура. Бесталл, всё ещё пребывающий в глубоком ступоре, машинально прислонился к холодной, шершавой стене, его разум отчаянно, но безуспешно пытался осмыслить новую реальность, в которой следующие пятьдесят лет его жизни были вычеркнуты одним росчерком пера. Внезапно фигура на кровати ожила. Она спустилась вниз с неестественной, кошачьей грацией, абсолютно бесшумно, словно невесомая. Перед ним стоял высокий, худощавый дурос с синей, почти фиолетовой кожей. Его вытянутое лицо с большими, глазами изучало Бесталла с пронзительным, проникающим в самую душу, безжалостным взглядом. Бесталл замер, и ледяная волна первобытного страха на секунду пронзила его оцепенение. Он узнал его. Весь подпольный мир галактики, от наркобаронов Нар-Шадда до контрабандистов Внешнего Кольца, знал и боялся эту живую легенду. Кэд Бейн улыбнулся. Это была не дружеская улыбка, а оскал охотника, нашедшего наконец-то достойную, невероятно интересную дичь. — Бесталл Крион, — его голос был скрипучим, как скрежет металла по стеклу, и полным откровенной, язвительной насмешки. — Человек, который умудрился за один рейд на Набу заработать личную неприязнь королевы-популистки и получить срок, как у заслуженного главаря синдиката. Неплохое, я бы даже сказал, впечатляющее резюме... для неймодианского мажора, игравшего в солдатики. Он сделал шаг вперёд, и его глаза блеснули в тусклом, искусственном свете камеры, словно у хищной птицы, высматривающей добычу. — Добро пожаловать в ад, аристократ. Думаю, нам есть о чём поговорить. О тёмном будущем. И о моих... скромных планах.