Часть 17|Вечер запаха лаванды. Часть 2.

В этот день у Камисато Аяки было запланировано две встречи. И первый из двух человек – тот, кто ради неё хранил свою самую сокровенную тайну, но сам изнывал от бесконечной лжи. Изначально девушка пыталась держаться от всех своих знакомых на расстоянии, чтобы её уход не был замечен. Ей было сложно держать дистанцию, отказываться от любых угощений и разговоров, однако сердце, яростно бьющееся в груди, ясно давало понять, что преданность своему давнему знакомому в разы важнее. Аяка обещала, что не забудет про их встречу. Она знала, что и друг ни за что не нарушит данную им клятву. Глубоко в своей душе она понимала, что для него грядущий разговор важен ничуть не меньше. Быстро накинув куртку, Камисато прошмыгнула на улицу, наконец вздохнув с облегчением: "Стоит лишь отойти подальше, и мы наконец встретимся... Встретимся не как подставные враги-актёры, а как настоящие друзья..." — утешала она себя, настороженно оглядываясь по сторонам. Мысли путались, а холодный ветер развивал её волосы нежнейшего голубовато-белого цвета. Изредка пряди настойчиво лезли в лицо, но девушка, вертя головой по сторонам, заправляла их за уши, не уставая. Не решаясь назвать имя дорогого ей человека даже в сознании, Аяка нетерпеливо дожидалась момента, когда же ей удастся справедливо и без боязни поздороваться с другом. Не успела Камисато отойти от дверей ресторана достаточно далеко, как её звонко окликнули до боли знакомым мужским голосом. Девушка в тот же миг поняла, кому он принадлежит. Улыбка и восторг сразу же завладели ею, стоило лишь заслышать родной, нежный тембр: — Ая!.. Аяка быстро посмотрела за спину, развернувшись так резко, что в глазах засплясали искры. — Кадзуха! — перебила она парня, выкрикнув это имя настолько громко, что заставила саму же себя постыдится содеянного. Тем не менее, счастье пересилило, и вины девушка не почувствовала. Вместо этого она на радостях налетела на Кадзуху с объятиями, будто бы этого ей не хватало. — Аяка... — вместо того, чтобы испуганно или растерянно отстраниться, парень с тихим смешком обхватил плечи девицы, приглушённо слыша, как та с восторженным мычанием утыкается ему в плечо, — Мы ведь только недавно виделись... Неужели ты так соскучилась? — Но... Это больше было похоже на встречу незнакомых, враждующих людей, нежели чем... — Да, я тебя понимаю. — Тогда скажи... Отчего ты вдруг решил лгать? Лгать о том, что мы не знакомы, о том, что ты ненавидишь меня как участницу "Свободы и вина"... Разве тебе не сложно сдерживать себя от правды, не сложно подстраиваться под меня? Не сложно ли тебе заставить верить в это всех других? — Эх... Послушай, Аяка. — Кадзуха, испустив протяжный расслабленный вздох, улыбнулся Камисато так, будто доверял ей самую страшную свою тайну, — Намного сложнее убедить в чём-либо самого себя, чем окружающих. Со временем ты и сам начинаешь верить во весь бред, который, собственно, напридумывал. В какой момент всё пошло именно так? Как будто бы под откос, как будто бы к плохому... Всё ведь началось с Камисато Аято... •|~~~~~~~~~~|• Стоял жаркий, душный майский день. Стоило только выйти на улицу, как с головой тебя накрывали яркие лучи горячего солнца, которое ещё с самого раннего утра занимало своё место на небосклоне. Близилось лето, и день становился длиннее, рассвет окутывал небеса раньше, а звёздам не приходилось ничего больше, кроме как запоздало восходить позднее обычного. Глаз в то время уже во всю радовала зелёная, молодая листва, которая ещё в апреле начала свою жизнь, пробиваясь из клейких набухших почек. Но ещё более красиво распускались цветы. В то время Каэдэхара Кадзуха, которому насчитывалось от силы четырнадцать лет, кое-как подрабатывал цветочником в доме, принадлежавшем семье Камисато. Его семья в то время была на мели, поэтому уже в раннем возрасте мальчишка был вынужден не только ходить в школу, но и зарабатывать хотя бы немного денег ради куска хлеба. Однако как бы ни трудился Кадзуха, высоко его старания не оплачивали. По счастливой случайности ему как-то довелось пересечься с Камисато Аято и узнать о непростом положении их семьи, а позже получить от него работу. Так случилось, что Аято и Аяке, – его младшей сестре – оставшись без родителей, приходилось обходиться в одиночку. Брат получил от родни крупную компанию их города, однако в полную меру распоряжаться наследством был не в состоянии. Кончина матери окончательно поставила парня и девушку в тупик. Кадзуха часто вспоминал момент, когда его безо всяких расспросов пригласили на работу, которая заключалась в том, чтобы каждый день просто поливать и ухаживать за цветами. Мало того, за обычную заботу о цветочках ему действительно предлагали деньги. Каэдэхара каждый раз радовался, будто впервые, когда в памяти всплывала удача того дня. Вот и сейчас он скромно улыбался, рассматривая весенний пейзаж за окном. — Кадзуха, подойди сюда, пожалуйста. Тот, сразу же оторвавшись от раздумий, послушно обернулся и зашагал навстречу Аято, который отчего-то звал его к себе. — Что-то случилось? — Нет, но я хотел бы попросить тебя кое о чём. Кадзуха, вопросительно приподняв брови, стал внимательно слушать старшего, пряча руки за спиной. — Аяке, кажется, совсем плохо. В последнее время она постоянно ходит грустная, ничего не хочет есть и пить. Практически не разговаривает со мной, круглый день одна, на улицу тоже не выходит... Точно. Аяке на тот момент было около двенадцати, однако Каэдэхаре она запомнилась как "юная девушка с сердцем взрослой нежной розы". Всякий раз, когда он мельком видел её, в голове всплывал образ нераспустившегося, однако поражающего свой незрелой красотой цветка. Она была жизнерадостной и яркой девочкой, как рассказывал Аято, вот только такой младшую Камисато Кадзуха не застал. Но ему и не хотелось большего: такая Аяка, будто маленькая ледяная принцесса, нравилась ему намного сильнее. — ..Поэтому не мог бы ты ненадолго составить ей компанию, как друг? Всего на время, пока она не оправится от горя. — в знак заключения Аято вдруг посмотрел парню в глаза, глубоко внедряясь в них, будто с целью заранее отыскать там ответ на свою просьбу. — А... А как же цветы... — Кадзуха сразу же пожалел о сказанном, обещая когда-нибудь откусить себе язык за такие эгоистичные слова. Аято лишь заботился о своей сестре, что было прекрасно видно, а он ляпнул первое, что пришло в его дурную голову. — Не беспокойся. Я специально обратился к тебе именно сейчас, ведь твоя работа с цветами окончена. Им больше не требуется ничья забота. Каэдэхара, заметив, что на лице его собеседника осталось всё то же спокойствие, не сменившись даже на тень обиды, вздохнул с облегчением. Разумеется, он ещё не избавился от чувства вины, однако теперь выглядел чуть уверенней. — Тогда я с удовольствием помогу Аяке. — сказал он, будто бы делал великое одолжение. *** Кажется, Аято полностью рассчитывал на его согласие, так как после ответа сразу отвёл Кадзуху к девушке. Как только двери комнаты Аяки (стоит отметить, что в первый раз) свободно открылись для парня, то он, соответствующе мании первого впечатления, с любопытством заглянул туда, как будто бы что-то высматривая. Спустя довольно долгое время, что он провёл за работой в этом доме, дорогая утварь всё меньше начинала удивлять его; вместо этого он обратил всё своё внимание на девочку, сидящую к нему спиной. Сидела в печальной, подавленной позе, а в воздухе вокруг неё будто витало напряжение, смешавшееся с пылью. Только Кадзуха хотел обратиться к Аято за вопросом, как ему начать разговор, как заметил, что рядом с ним уже никого нет – вероятно, ему решили дать шанс проявить инициативу самому. Сглотнув, Каэдэхара собрался открыть рот, однако спасение – или, может быть, проклятье – настигло его раньше, ибо Аяка, до сих пор сидевшая в молчании, сдавленным, будто бы отвыкшим от речи голосом, сказала: — Ты ведь Кадзуха, да? — Угум, — опешивши, он кивнул, понимая, что этого движения собеседница не увидит, — Я заметил, что тебе очень грустно, поэтому хотел бы помочь. — А я заметила, как невероятно хорошо ты подмечаешь разные мелочи. — наконец Камисато обернулась, дав заглянуть в свои глаза. Они, серые, небрежные и грязные, были похожи на мокрую лужицу на асфальте, но даже в них Кадзуха увидел настоящее море. В следующий же миг, заметив это, девочка попыталась улыбнуться его влюблённому взгляду, — Боюсь, что тебе не придётся стараться ради меня. Всё хорошо. — Но ведь тебе тяжело... Разве приятно чувствовать себя плохо? — Нет, не приятно. — Тогда я хочу, чтобы на твоём лице снова появилась улыбка! Я хочу увидеть её! — неожиданно громко воскликнул Кадзуха, не стерпев. Ему действительно хотелось, чтобы Аяка искренне, по-настоящему счастливо улыбнулась ему, — Хочу, чтобы тебе стало хорошо... Камисато, видимо, не была готова к таким резким откровениям, а потому между ними повисло тревожащее сердце молчание. Они практически не пересекались друг с другом, не то чтобы говорить, поэтому девушкой завладело тягучее недоумение. Она то ли была удивлена таким приятным речам, то ли ломала голову над тем, каковы основания говорить ей подобное. — ..И прежде всего я хотел бы узнать, что ты любишь... — намного тише промолвил Каэдэхара. — Я люблю цветы. — ответ не заставил себя долго ждать, однако был брошен с таким бесстрастием, будто от любви этой осталось одно только название, — Цветы, которые ты выращиваешь. — А, правда? — Да. Эти цветы очень любила мама. Поэтому я рада, что ты о них заботишься. Спасибо. Разговор резко перешёл в выражение благодарности, и Кадзухе это не слишком многим понравилось. Но, как он понял из дальнейшего диалога, Аяке нравится не только растительность, но и природа в целом. *** Память о том, что он делал ради Камисато, довольно сильно подводила Кадзуху, однако в его сознание отчётливо врезался образ счастливой, реальной и радостной девушки, которая, постепенно отрекаясь от желания игнорировать парня, открывалась ему как чувствительный и добрый по своей натуре человек. Прошёл год, два, три, и он полностью утвердился в том, что неравнодушен к той, которая изначально была для него самым необычным, поразительным человеком. Однако вместо всего хорошего Кадзухе запомнилось лишь то, как тяжело ему далось их расставание. Именно с этого стоило начинать. Он просто побоялся, что Аяка станет презирать его, ненавидеть за то, что он кинул, молча оставил её. Ему не хватило решимости сказать: "Я люблю тебя", поэтому, подумав, что отгородиться ото всех будет лучше, он решил саму девушку поверить в то, что их знакомства никогда не было. Ему казалось, что она повелась и попалась на удочку, однако не выдержал первым, вновь попросив о встрече. Вот, как всё было. •|~~~~~~~~~~|• — Я сначала подумала, что ты взаправду меня забыл... Не нужно больше притворяться. Это всё из-за твоих товарищей в группе? Они не хотят... — Нет, это не из-за них. Я сам так решил. — покачал головой Кадзуха, возвращаясь в реальность. Нет, сейчас они на холодной заснеженной улице, а не далеко в его воспоминаниях... — Вот как... — неожиданно холодно прозвучал голос Аяки, будто она вновь стала той неживой стекляшкой, больше похожей на дивную куклу, — Тогда мы можем поговорить? Как друзья? «Разумеется, как самые настоящие давние друзья, » — подумал парень, не найдя сил улыбнуться. — Я слышал, у тебя появились новые знакомые, с которыми ты хорошо ладишь. — Да? А откуда ты знаешь? — вдруг удивилась девушка, вскинув голову. Каэдэхаре не хотелось говорить о том, как отчаянно он пытался уследить за каждым её шагом, скучая по тому, как мило и сокращённо она звала его, будто брата, посему, старательно собирая любую информацию, надеялся найти упоминания о себе. Между ними вновь повисло молчание. Столько надежды на приятный диалог горело в глазах Камисато, что она, прижимая холодные руки к груди, будто бы сжимала своё сердце. А Кадзуха просто смотрел на неё, чувствуя, как кружится его голова. Воздух отчего-то стал тягучим и тяжёлым. — Мне... Было бы интересно узнать о вашей группе. — внешне он был всё так же спокоен, не выдавая своей тревоги, — Скажи, о чём вы с группой поёте? — А? — к такому вопросу Аяка явно была не готова, так как менять тему – явно не её конёк. И всё же, пораздумав, она дала свой ответ, — Наверное, наши песни заключаются в раскрытии общественных проблем, приводя привычные слуху примеры ситуаций... Или, проще говоря... Девушка запнулась, не зная, что сказать дальше. Она изначально не думала, что сможет дать точный краткий ответ, поэтому Каэдэхара понял суть её молчания. — Понятно. Раз уж даже мне не удалось сразу понять, что кроется за вашими стихами... Значит, они заслуживают большого уважения... — пробормотал парень, будто сам не до конца верил в сказанное; он усердно пытался вспомнить хотя бы один из текстов "Свободы и вина", который заставил его ломать голову над сокрытым смыслом, — "Здесь море свободно, здесь птицы горды. Здесь песни звонко слетают с горы. Здесь летом жара, а зимой холода раз за разом встречают одного мотылька"... Это ведь самая первая ваша песня, верно? — на "Угу" от Камисато он снова одобрительно кивнул, явно довольный, — А могла бы ты как-нибудь познакомить меня с тем, кто пишет для вас тексты? — Тексты? А тебе зачем? — Кажется, мне многому стоит у него научиться. — с лёгкой улыбкой сказал Кадзуха, поправив чёлку, которая из-за ветра залезла на глаза. На мгновение в его глазах мелькнуло то ли сожаление, то ли разочарование, и не было бы на его лице улыбки, эта горечь казалась бы гневом, — Ты ведь... Любишь то, чем занимаешься? — Конечно люблю! — практически вскрикнула Аяка, будто бы отчаянно пытаясь показать, насколько дорога ей её работа, — Всех люблю, кто помогает и поддерживает меня на нелёгком пути. Не знаю, что делала бы без Аято, Сяо, Люми, Итера... Камисато продолжала перечислять имена тех, кому "обязана всем, что у неё есть", а Кадзуха в то время, задержав дыхание, будто не вдохнёт снова и умрёт от нехватки кислорода, если его имя не назовут, ждал, всё ждал, когда же девушка скажет: "И без тебя я бы тоже ни за что не справилась". Но шло время, парень всё безнадёжно ждал, ждал и ждал, а в голове крутилось одно только: "Итер" из уст Аяки. Она потратила всего секунду, назвав этого человека, но голос её в тот момент звучал так восторженно и трепетно, что Каэдэхару жгучим кипятком окатила ревность. Разумеется, он остался для неё в прошлом. Разумеется, он для неё теперь простое воспоминание. Разумеется, его обошёл кто-то другой, оставив позади, но даже доброе сердце мучительно сжалось от мысли о том, что его "предали". И впервые в жизни внутри что-то закололо, будто его обставили, будто дурака. — А я? Я тебе помог? — неожиданно резко выпалил Кадзуха, заставив Аяку вздрогнуть. Схватив её за плечи, он, сжав губы и сдвинув брови к переносице, дышал неровно, — Что ты чувствуешь ко мне? Девушка, притихнув, не решалась что-либо сказать, выдавив из себя одно только жалостное: "Не знаю". И парень, вдруг почувствовав себя оставленным, не почувствовал никакой вины, уткнувшись в свою обиду. Стоило ли сейчас сказать то, что заставляло сердце биться звучно и быстро, нарушая привычный ритм? Что же забыла эта детская любовь в его взрослой жизни? — А знаешь, я несколько лет напролёт всё гадал, ненавидишь ли ты меня. Окажется ли это правдой после того, как я... Каэдэхара, в последний раз сглотнув, собирался на полном серьёзе признаться, однако снова испугался. Так и застыл на месте, судорожно глотая воздух. Камисато смотрела него, выжидая, с напряжением. А он и слова промямлить не мог. Его попытка не могла пропасть зря... Никак нет. Никак нельзя. Решившись на отчаянный шаг, Кадзуха, переместив свои ладони с плеч Аяки на её щёки, притянул девичье лицо к себе. Прекрасное лицо с правильными чертами, которое в тот момент смотрело на него чуть ли не со страхом. До чего же мерзок он был для себя, прижавшись губами к губам своей, казалось бы, подруги. Впился в эти губы так, будто не мог насытиться, будто в первый раз пробует изысканную сладость из-за границы. Впился так, будто рисковал навсегда потерять любимое лакомство, что так и не успел вкусить. Сама же Аяка всё это мгновение до поцелуя лишь стояла столбом и молчала, надеясь, что что-то произойдёт. Что-то такое, что помешает им, что остановит парня, что "спасёт" её... Вот только ничего не произошло.