Граница света

— За столом тебе совсем не нравится? — Кет’раил наклонился, чтобы рассмотреть неровный текст у Фаэли в свитке, и заметил непросохшее чернильное пятно на простыне.       Эти пятна не выводились ни одним заклинанием. А может, он по-настоящему и не хотел их выводить, поэтому густые кляксы под воздействием магии только выцветали в полупрозрачные разводы. Хозяин трактира будет недоволен, но что поделать? Кет’раил сделал все, что мог: на замену чернилам предложил Фаэли угольный карандаш. Она отказалась.       — Не-а, — пробурчала она, выкопалась из кокона одеяла и уселась на кровати, пальцами продолжая сжимать перо. Пустячную повязку, — компресс от ожога, — которую Кет’раил наложил днем, Фаэли тоже умудрилась испачкать. Но ее все равно нужно было менять.       — Покажи, — попросил он. Руки Кет’раила, ободранные до крови кусачим камнем пещер, заживали сами, кое-как. Ему было не до компрессов, вот шкура на ладонях и осталась шершавой и сухой. С Фаэли такого быть не должно. — Не болит?       — Нет. — Она позволила Кет’раилу ласково разжать свои пальцы и забрать перо, и уложила руку в его большую ладонь, как в колыбель. — Холодно немножко.       Повязка сползла, и сняв ее окончательно, Кет’раил увидел, что чернила просочились сквозь ткань на кожу.       — Это луноцвет делает свое дело, — удовлетворенно сказал он, разглядывая то, что осталось от ожога. А затем добродушно добавил: — Растрёпа.       И предусмотрительно убрал хвост с кровати, чтобы избежать возмездия. Фаэли возмущенно просопела — у него научилась, — но промолчала. И даже не попыталась дернуть за хвост. Не попыталась прижать его уши к голове, чтобы отвлечь. На нее было не похоже.       — Тебя что-то тревожит. — Кет’раил поднял на нее взгляд. — Как застывшее на губах слово. Пока не скажешь вслух — не заснешь.       — Я сегодня вспоминала «Стрелу». — Свободной рукой Фаэли скатала свиток и сбросила его с кровати. Это не был жест пренебрежения, просто она считала, что отличное место для ее вещей — везде, в том числе и на полу. Кет’раил давно научился неглядя перешагивать через стопки книг, связки свитков и незаконченное плетение. — Они постоянно куда-то шли и несильно заботились о том, что будет завтра. До вас я тоже куда-то шла и не была уверена, задержусь ли с попутчиками надолго. — Она замялась.       — Продолжай.       — Я начала заботиться об этом «завтра», когда встретила вас. Тебя. Но не могу выбросить из головы, что для «Стрелы» оно не наступило.       — Мы — не они. — Слова прозвучали слишком твердо, и Кет’раил машинально дернул ушами от звука собственного голоса. — Все будет хорошо, — уже мягче добавил он.       Фаэли была права: невозможно было не думать о том, что приключится с ними дальше. Но Кет’раил знал, что захлебнуться мрачными мыслями и заранее разочароваться в выбранной тропе проще всего. Мал’дэт едва не захлебнулась, когда погиб отец. И он сам тоже — в Подземье. Уныние — это клетка.       — Ты всегда говоришь так, будто правда знаешь, — заметила Фаэли. — И я верю. Но все же, у меня есть просьба.       Конец фразы повис в воздухе. Комната погрузилась в тишину. Огонь свечей мягко обозначал границу, где заканчивался необъятный и опасный мир, в котором могло случиться что угодно, и начинался их маленький и уютный. С разбросанными вещами, чернильными кляксами и физиономией На́сри на цветочном горшке. Кет’раил неожиданно понял, почему Фаэли не гасит свечи на ночь.       Он разъединил их руки, чтобы сплести вновь, и услышал от Фаэли то, что уже и так знал:       — Я хочу этот момент, — шепнула она.       Застывшее на губах слово растворилось.       Он тоже хотел.             Кет’раил поцеловал ее.       Все тревоги, все «завтра» и «когда-либо», колеблющиеся в тенях за границей их мира, были отброшены. Свободу, положенную каждому приключенцу, перестали ограничивать принципы. Напрасные ожидания и воспоминания о других перестали существовать. Осталось лишь безграничное чувство единения: запах луноцвета, исходивший от Фаэли, прикосновение ее хрупкого тела под тонкой ночной рубашкой и ее руки у него на шее, у русла самого длинного шрама. Превратив завязки на рубахе Кет’раила в беспомощно свисающий узел, она запрокинула голову на подушку, уперлась ладонями ему в грудь и засмеялась. Это было единственное промедление, которое они себе позволили.       Вся в его руках, Фаэли резко вздыхала в ответ на его ласку. Он чувствовал, как ее тело вбирает ее и позволяет ей разлиться внутри, и как Фаэли уверенно возвращает ее ему. Кет’раила поразило, какой сильной она может быть и как удивительно эта сила переливается в нежность. От нее к нему. От него к ней. И так по кругу. Все едино.       Как шелест листвы можно только услышать, связь с кем-то можно только ощутить. Она отчаянно пульсировала подобно волне магии над оперением стрелы, чтобы вмиг стать словами любви, слетающими с губ, когда все вдруг оказывается дозволено. Изгибами обнаженных тел. Теплыми всполохами прикосновений к чужой коже. Сплетением рук. Самыми желанными выдохами. Этой ночью он давал, и он брал, и знал, что навсегда сохранит в сердце этот восхитительный момент.       — Зажги свечи, пожалуйста, — попросила Фаэли. На прикроватном столике со стороны Кет’раила осталось несколько огарков. Остальные давно превратились в мутные восковые лужицы.       Он повел рукой над фитильками, и свет разлился по кровати пушистым пятном. Маленьким для Кет’раила, но достаточным, чтобы в рыжеватый ореол уместилась Фаэли. Она спряталась у Кет’раила в объятиях, повернувшись спиной к окну, и подставила голое плечо весенней прохладе. Он ощутил, как ее тело становится мягким и легким в дремотном тепле, и обвил ее ногу хвостом. Теперь Фаэли точно уснет.       Это мгновение на границе света принесло неясное ощущение дома. Не хрупкое, готовое развеяться от первого случайного порыва ветра. Наоборот. Как же это называется? Кет’раил сонно перебирал слова на общем, но заснул раньше, чем нашел подходящее.       Последнее, о чем он успел подумать — что никогда не будет гасить свечи на ночь.