Клэ’ахар

— Это? — Фаэли кивнула на цветок на подоконнике.       — Луг’ус, — сказал Кет’раил.       Последние три дня их утро начиналось с того, что она ходила по комнате, выбирая случайные вещи, и просила перевести их названия на великаний. А потом повторяла. Так они уже выучили все содержимое ее сумки — хлама там было столько, что слов набралось на пару листов пергамента. Из уст Фаэли родной язык Кет’раила звучал мелодичнее, чем был на самом деле. Даже с неправильным произношением.       — Но если ты про горшок, то по’та, — добавил он, наблюдая за Фаэли из-за стола. — А если про лицо На́сри, то у меня нет одного слова, чтобы описать желтого гоблина, который рисует на моих вещах.       Хотя, он мог бы назвать его сыном и не ошибся.       — Луг’ус, — повторила она. Фаэли уселась рядом, прижалась головой к плечу Кет’раила и подцепила пальцами кожурку, спиралью свисающую с яблока в его руках. — А это?       — Уб’ал. — Кет’раил мягко надавил на кинжал и снял последний виток кожуры.       Вся спираль оказалась в руках Фаэли, и Кет’раил довольно хмыкнул. Больше всего ей нравилось, когда кожурка оставалась целой. Фаэли съедала ее, пока он нарезал само яблоко. Отец говорил, что негоже есть нечищенное, и Кет’раил чистил. А Фаэли питала странную любовь к очисткам. Тут они совпали. Снова.       — У’бал, — произнесла Фаэли.       — Уб’ал. Представь, что в середине слова апостроф, — посоветовал он. — Гласная после него всегда звучит глубже.       — Угу, — согласилась она с набитым ртом.       В одной руке Фаэли держала остатки кожурки, другую трясла, чтобы рукав рубашки Кет’раила спал к локтю.       — Ну неудобно же, птичка, — ласково заметил Кет’раил и получил в ответ что-то невнятное, но очень довольное.       Рубаха доходила Фаэли до колен, и она могла целиком вылезти из нее через ворот, поэтому ей приходилось туго ее зашнуровывать и постоянно поправлять на плечах, чтобы не сползла. Но после каждой их ночи Фаэли все равно накидывала ее вместо своей сорочки. Ложилась рядом и опускала ладонь Кет’раилу на сердце. Он поднимал эту ладонь, целовал смуглую кожу там, где не успевал, когда они были одним целым — желанным и ритмичным, — и укладывал обратно. После Ваарона у них появилось время на себя, и любовь обрела новые ритуалы.       — Что? — Он дернул ухом.       — Удобно. Мне нравится, что ее много. И пахнет приятно. — Фаэли собрала складки ткани на животе и подобрала ноги на стул, став похожей на воробья. Поэтому и птичка. — Что за запах, кстати? Не похоже ни на одну из твоих трав.       — Чаи кончаются, я смешал все остатки. Наверное, рубашка лежала рядом в рюкзаке и пропахла ими.       — Купим еще перед отъездом. — Фаэли вздохнула. — Не хочу уезжать из Иллюмиса. Мне здесь так хорошо. — Она помолчала, наблюдая, как дольки яблока падают в миску, потом спросила: — Как будет «уютно» на великаньем?       — Клэ’ахар. — Кет’раил любил это слово. Он говорил его мягко и глубоко, будто неверное произношение могло развеять его смысл.       — Последние две недели — клэ’ахар, — сказала Фаэли. — Так можно сказать?       Кет’раил отложил нож и оставшуюся от яблока сердцевину и поцеловал Фаэли в кончик уха. В Иллюмисе он подобрал ниточку прежней жизни, и она уводила из города, но Кет’раил был рад, что они решили задержаться. Каждая дремотная минута в этой прогретой солнцем комнате была драгоценной.       — Можно, — шепнул Кет’раил.