Сердце ястреба

Огни Лимерима скрылись за густой стеной деревьев, и тропа стала едва различима. Но Кет’раилу не нужно было ее видеть. Сам лес вел его все глубже в свое лоно.       Могучие дубы здесь служили живым барьером, который защищал эльфийскую святыню от чужаков. Ступив на тропу, Кет’раил услышал гулкие голоса деревьев, а влажная трава под ногами нашептывала спокойную песнь, наполненную перезвоном капель недавнего дождя. В омытой ливнем глянцевой листве отражалось голубое свечение слезинок. Светлячки плыли по прохладному воздуху следом за Кет’раилом. Крошечные всполохи дара вторили его грусти, в душе у него тревожно шелестел ветер. Его стопы погрузились в густой мокрый мох, и он в очередной раз ощутил, сколь крепка его связь со всем живым.       Он ушел босой, в просторных рубахе и брюках — и расплел тугую воинскую косу. Латы остались лежать на полу домика, где они с Фаэли их бросили. Металлический лязг долга принадлежал завтрашнему дню.       Этим же вечером Кет’раил решил быть свободным.       Чем дальше в чащу уводила неторная тропа, тем плотнее над ним смыкался полог покоя. Всего раз он видел на дереве дремлющего следопыта. Тот быстро взглянул на Кет’раила, приоткрыв один глаз, и снова погрузился в дремоту. Так дозорный дал понять, что ему можно находиться на озере. Клен и Рябина оказались правы: молва о Кетраэле долетела до Лимерима задолго до того, как Вестники вступили в город. Что ж, напрасно Кьюит считал свое дозволение меньшим, чем мог помочь защитнику леса — для Кет’раила возможность побывать в сердце эльфийских земель была бесценной.       Обволакивающая тишина Лунного озера коснулась его прежде, чем он вышел к берегу. Она не имела ничего общего ни с ленивым летним днем в Сильватэрниле, ни с пустотой Подземья. Подобно незримому туману, она расстилалась от кромки воды по всей поляне, и предлагала вобрать в себя накопившиеся горести. Его дар улавливал мириады крошечных проявлений жизни. Подобное умиротворение Кет’раил испытывал лишь раз, в день совершеннолетия, когда побывал в потоке Круга.       Сердце его мерно забилось. Он вдохнул полной грудью и удивился, что его легкие способны вместить столько воздуха — казалось, минувшие дни заставили его забыть об этом.       Только продышавшись, Кет’раил взглянул на Лунное озеро. Вид, что предстал его глазам, на мгновение заставил его замереть. По загривку поползли мурашки. Священный лес был красив, но ничего подобного он прежде не видел.       Руки природы сотворили озеро в форме полумесяца и звезды, разделенных дорожкой изумрудной травы. Озеро окаймляли плакучие ивы. Их изящные ветви тянулись к воде, но не тревожили священное зеркало хрустальных слез, что заключало внутри лунный свет. При взгляде на водную гладь, Кет’раил вспомнил легенду о Сеанин — святыня была пристанищем скорби богини лучников, к числу которых он принадлежал. Ему даже показалось, что шрам на щеке потянуло. Наверное, так восприятие сообщало Кет’раилу, что места лучше для откровения ему было не найти.       Он сплел пальцы за спиной и начал прохаживаться вдоль берега, стараясь не смотреть на свое отражение в воде. Там жил тот, с кем Кет’раил пришел сюда поговорить, но не мог подобрать слов. Где пролегала граница между слабостью и честностью?       Кет’раил дернул ушами, поборов желание опуститься в пучину мрачных мыслей. К его изумлению, это оказалось проще, чем он думал. Правильное и неправильное утратило смысл, Лунное озеро признавало только правду. Он был один и мир был к нему открыт. Требовалось лишь шагнуть навстречу. Но на этот раз не слушать, а позволить себе быть услышанным.       Ноги сами подвели его к краю берега, и, встав у кромки воды, он обрел мужество взглянуть на свое отражение.       Зеркало Сеанин показало правду. Не было больше пухлощекого мальчишки, которого сестра учила язвить и дергала за уши. Исчез и юный травник, стоявший перед Айнэ на коленях, пока старейшина выводил на заострившемся лице узоры ритуальной краской — свидетельство, что веснушчатый брат стал мужчиной. А раб с изувеченным телом, но не сломленным духом сумел выбраться из безмолвных пещер. И теперь на Кет’раила смотрел отец. Луна подсвечивала отражение, и ему казалось, будто озеро явило забытое воспоминание — или очередное видение.       — Не уверен, не совершаю ли глупость и имею ли на нее право, — тихо произнес Кет’раил на родном йотуне. Не отводя взгляда от воды, он опустился на колени. — Когда ты вернулся в Круг, Са’ну наказала не искать тебя намеренно. Но еще она сказала, что нити памяти предков дрожат в час нужды.       Его голос надломился, чтобы вновь обрести глубину, точно затрещал костер, которому скормили новую порцию хвороста. Следующие слова были снопом искр.       — Я хочу воззвать к ним. Я обращаюсь к Ут’век’слингу, как посвященный, ибо земля видит меня, а я вижу землю. — В ответ на поднявшийся шум деревьев Кет’раил продолжил: — Ты всегда знал что делать, поэтому знали и мы. Рядом с тобой мои страхи оказывались лишь тенями. Я не помню ни дня, чтобы ты роптал на долг. И ни дня, чтобы был несчастен. Но она видела твои сомнения, верно? Теперь я понимаю. — Он помолчал, позволяя порыву ветра поглотить сказанное. — Я знаю кто ты и почему ты выбрал сгореть. Я больше не намерен гнаться за своим предназначением. Приняв твой лук, я прочертил свою колею. А’мианахад.       Он понял, что плачет, лишь когда по отражению пошла рябь. Слезы рассеяли образ отца, наконец дав Кет’раилу рассмотрел себя.       Каждый, кем он больше не являлся, оставил на узком, обрамленном рыжими волосами лице, свой отпечаток. Мальчишка и юнец в садовом фартуке, которые были влюблены в мир, не позволили взгляду окраситься жестокостью. Глаза напоминали угасающие угли. Они источали ровное тепло, готовое вспыхнуть пламенем в любой момент. Рабу сломали нос — раб сумел его вправить, но орлиный изгиб исказила едва заметная горбинка — и распороли бровь и щеку кривым клинком. Глубокий шрам-полумесяц словно служил доказательством, что Кет’раил имеет право на магию лунной лучницы. Он смотрел в лицо воина. Изменения больше не пугали.       Слезы высохли. Кет’раил расправил плечи, поднял голову и широко распахнул глаза. Его дар обнажился подобно клинку, выхваченному из ножен, и устремился в самое сердце Круга.       — Я знаю кто я.       И лес вокруг замолчал.       Мгновение абсолютной тишины нарушил мощный порыв ветра, который ударил Кет’раила в спину и взметнул ему волосы. Поверхность воды дрогнула, покачнулись ветви ив. Позади раздались взмахи крыльев.       Кет’раил поднялся и, обернувшись на лес, оказался лицом к лицу с самим собой. Он был гордым, его желтые глаза хищно блестели. Его оперение переливалось огнем, а отдельные перья казались сотканными из жидкого золота. Волны решимости, исходившие от него, омывали Кет’раила. Их сердца бились в унисон. Он почувствовал, как вытянул шею и повел головой в бок, разрезав воздух, словно у него был клюв. Кет’раил овладел своим разумом и взял себя в руки. Но сидящий на ветви дуба ястреб продолжал внимательно за ним наблюдать.       Это славная ночь, партнер, безмолвно произнес Кет’раил. Слова сами пришли из глубин его сознания.       Воистину.       Ястреб вспорхнул с ветки, и Кет’раил интуитивно поднял руку, чтобы он опустился ему на предплечье. Птица сомкнула когти на его шкуре — твердо, но с терпимой остротой — и снова обратила взор на него. В ее глазах вспыхнуло человеческое понимание, а все ее движения были эхом дара, Кет’раил ощущал их, как свои собственные. Ему вспомнилось видение, посетившее его на совершеннолетие. Тогда лес ликовал в многообразии жизни, был отчетливым и громким, но фигура между деревьями пряталась за пеленой, будто скрывая, что ей чего-то недостает. Теперь она наконец обрела целостность.       Мы есть одно, сказал ястреб, уловив ход его мыслей, всегда были. Но пришло время тебе взглянуть на свою истинную сущность.       — Я тебя вижу.       Кет’раил склонил голову в почтительном жесте и ласково погладил птицу по оперению. В ответ лес донес до него знакомый голос. В его мягкости дремала вековая сила, как под покровом сказки таится истина. Этот голос рассказывал истории в Зимнем доме.       Я тоже тебя вижу, мой мальчик.       Лишь услышав Айнэ, Кет’раил осознал, как сильно в нем нуждался. Он улыбнулся — его зов достиг Ут’век’слинга.       — Как мне тебя называть? — спросил он.       Ястреб с огненным крылом, — пронеслось у Кет’раила в голове. Это была одновременно и его мысль, и слова птицы. Ему даже послышался смешок. — Тебе стоит привыкнуть, партнер. Однако есть вещи, которых ты не знаешь, но способен узнать я. А есть те, что тебе известны — их лишь нужно найти.       У тебя есть то, с чего я могу начать, догадался Кет’раил. Покажи мне.       Ястреб расправил крылья. Жидкое золото мерцало на внутренней стороне его оперения.       Придай нам форму. Те, кто нуждается в именах, зовут нас охотником за ветром. Так ради чего ты из раза в раз возвращаешь ему скорость выстрела?       Кет’раил молчал, привыкая к их единству. Дар был привычен ему, как дыхание или биение сердца, — но связь с ястребом была другой. Она обостряла его восприятие. И чем крепче становился их союз, тем полнее окружающий мир раскрывался через звериное чутье.       Мы — наконечник стрелы, решил он. Мы пережили достаточно боли, чтобы выучить, что каждая стрела должна служить чистым помыслом.       Да будет так.       Золото на крыльях ястреба тотчас застыло и на каждом пере возник символ на неизвестном Кет’раилу языке.       Разгадай эту загадку или найди того, кто ее тебе прочтет. У тебя уже есть все необходимое, чтобы быть тем, кем тебя избрал Ут’век’слинг. И помни, что я рядом.       Ястреб оттолкнулся от его руки и взмыл в небо. Вместе с этим последние крупицы отчаяния Кет’раила истлели, и он почувствовал себя свободным, как в полете. А затем связь притихла и вплелась в общий поток дара, к которому он мог обратиться в любой момент.       Кет’раил опустил взгляд. На ладони у него лежало золотистое перо, начертанная светом руна поблескивала. Когда-то Кассиан отдал ему свое писчее перо, как талисман. А однажды ночью призвал обратно, заставив рассыпаться на блестящую пыльцу. Волшебник им очень дорожил.       Потерянное и отнятое возвращалось в другом обличье. Кет’раил отвел волосы с лица и перехватил верхние пряди пером.       — Круг един и неразрывен, — сказал он.       Та его часть, что была фирболгом, встретила рассвет на Лунном озере. А та, что была ястребом, парила над лесом, приветствуя светлеющее небо.