Часть 9

До госпиталя, из которого звонила Катя, было минут сорок езды, но Павлу они показались вечностью. Весь путь он горячо молился, хоть и слыл всю жизнь убежденным атеистом, даже молитв толком не знал, а потому его обращения к небу и Богу шли скорее в произвольной форме, но зато от всей души и чистого сердца. Катин отец был уже в возрасте, в последнее время всё чаще болел. Павел пытался уговорить его на операцию по восстановлению мениска в одной из лучших клиник Германии, но тот напрочь отказывался — не хотел быть обузой дочери и родственникам, если вдруг операция пройдет неудачно, и он совсем обезножит. Конечно, полковник прожил яркую и счастливую жизнь. Вон, дочку какую воспитал — умницу и красавицу, внучку дождался, но не время ему было сейчас уходить. Не время… Катя сейчас была уязвима как никогда. Она переживала тяжелый период в жизни, и смерть отца могла окончательно подкосить ее. — Пушкарев Валерий Сергеевич в какой палате? Подскажите, пожалуйста, — первым делом Павел бросился к стойке регистратуры. Девушка у компьютера набрала фамилию и на секунду замешкалась, прикусив накрашенную губу. — А вы кем ему приходитесь? — Я… мы родственники. Он отец моей невестки, как это называется… — приложив вспотевшие пальцы к переносице, Жданов совсем запутался от волнения. Девица, кажется, его поняла и, решила проявить снисхождение, несмотря на жесткие правила. — Мы вообще-то только близким родственникам сообщаем… Вам в блок «Б». Там сейчас уже ожидает кто-то. По-моему, дочь. Следуйте указателям, пожалуйста. Помыкавшись по коридорам, Павел, наконец, нашел нужное крыло и тут же наткнулся на сжавшуюся в углу Катину фигурку. Она сидела на скамейке у стены, прикрыв глаза ладоням и то ли плакала, то ли спала. — Катюш, — позвал он севшим от волнения голосом. Она медленно подняла голову. Лицо ее было бледным, осунувшимся и неподвижным, как камень. Слез не было, только болезненная краснота проступила на вспухших впалых глазах. — Девочка моя, — прошептал Жданов и, взяв ее за руку, притянул к себе и крепко обнял. Катя прижалась к нему всем телом, он чувствовал, как рвется из груди ее сердце, как тяжело она дышит и дрожит всем своим существом. — Милая моя, родная… — приговаривал он, мягко поглаживая ее по волосам. — Он умер… — глухо простонала Катерина Павлу в плечо. — Он умер… Лишь спустя час, отпаивая ее на заправке горячим кофе, Жданов узнал подробности — Пушкарёв попал в аварию. Они с водителем встречной фуры неудачно разъехались на узкой проезжей части. Валерий ехал на большой скорости, и хоть оба и затормозили, лобового столкновения избежать не удалось. Окружающие среагировали молниеносно — через пятнадцать минут Пушкарёва уже извлекли из искореженной машины и госпитализировали, но травмы оказались несовместимые с жизнью. Врачи отчаянно боролись, но спустя несколько часов полковник всё же скончался в операционной. — Они с мамой на дачу в субботу собирались, — проговорила с комом в горле Катя, отхлебнув из стакана горячий напиток. — Это всё какой-то бред. Мне просто снится кошмар. — Кать, ты сильной должна быть, — сказал Жданов, не выпуская ее ледяной ладони из своих рук. — Ради Даши, ради мамы. Сейчас она в тебе нуждается. — Я понимаю. — Ты самая сильная девочка, которую я когда-либо встречал. Папа гордился тобой, помни об этом. — Это всё из-за меня, Павел Олегович! — горько всхлипнула она, безвольно опрокинув голову на плечо свекра. — Он поехал с Андреем поговорить и… — слезы вновь заструились по щекам, дыхание участилось. — Не вини себя, родная. Мы не знаем, что нам уготовано и что ждет нас завтра, — приобняв Катерину за плечи, Павел оставил отеческий поцелуй у нее на макушке и вставил ключи в зажигание. — Поехали, я отвезу тебя к маме. Вы должны быть рядом сейчас. Дашенька тоже ждет тебя. Катя кивнула, утерев дорожки слез на щеках. Всю дорогу она не проронила ни слова, лишь смотрела в окно на безоблачное темное небо, усеянное крупными летними созвездиями, на котором сегодня зажглась еще одна яркая звезда. Павел припарковал машину у подъезда. Катя сидела в оцепенении еще с минуту, не решаясь выйти из автомобиля. Только смотрела на горящий свет в окнах их квартиры. — Как я ей это скажу? — риторически вопросила она. — Я тебе, к сожалению, не подскажу. Тут, наверное, вообще правильных слов нет, — участливо ответил Павел. — Ты поспи, а проснешься — позвони, хорошо? Позволь мне заняться похоронами. А ты думай о маме и о Дашеньке. — Спасибо, — проговорила она еле слышно, блуждая потерянным взглядом по обшарпанным стенам родительской девятиэтажки, вновь и вновь натыкаясь глазами на бледно-желтый свет в окне на кухне. Жданов довел Катю до подъезда и снова крепко обнял, утерев с ее лица капельки слез. Подниматься он не стал. Кате сейчас предстояло нелегкое дело — объясниться с матерью. Он всегда удивлялся с какой легкостью это делают полицейские или врачи, но им можно, они чужие и ничего толком не чувствуют в тот момент, для них это лишь работа, статистика, но Катя была сломлена, погруженная в транс от резко нахлынувшей боли от утраты родного человека. Что ей предстояло и как она это вынесет, Павел даже представить не мог. Он сидел в машине еще около часа, вглядываясь в тусклый квадрат их окна. В какой-то момент свет погас, отчего на душе сделалось тяжело и постыло, а глаза защипало от нахлынувших слёз. Пошарив в бардачке, он нашел смятую пачку сигарет, к которой прикасался лишь в крайних случаях. Вот уж несколько лет она бесхозно валялась в машине, но сейчас он почувствовал острую потребность закурить. Курил быстро, взатяг, присев на капот автомобиля. Летняя ночь между тем близилась к рассвету. Серый тусклый двор с каждой минутой принимал более четкие очертания, а на небе где-то вдалеке уже занималась светло-алая полоса. Нужно было ехать домой, чтобы завтра приступить к организации похорон. Только бы Марго уже спала. Видеть ее, а тем более говорить с ней, категорически не хотелось. Представив очередной мучительный диалог с супругой, Павел поморщился, будто от зубной боли. Рывком затушив на асфальте окурок, он сел в машину и, напоследок взглянув на Катины потухшие окна, завел двигатель. Дома было тихо. Понадеявшись было, что жена уже видит десятый сон, Павел осторожно достал запасной комплект постельного белья из шкафа и постелил себе в гостевой спальне, как вдруг взвинченная Маргарита возникла в дверях. Жданов так и остался сидеть одетый на краю кровати, вопросительно глядя на супругу. — Марго, давай все выяснения утром, я очень устал, — тихо проговорил он, потирая глаза. Маргарита таким положением дел была недовольна, что и яростно демонстрировала сейчас, оперевшись на дверной косяк. Недовольна так же, как и всякий раз, когда Павел своевольно выбивался из ее привычного расписания. Где был ее муж до четырех утра она не знала, но догадывалась, что ни в каких сверхъестественных местах он не бывал. Наверное, машина сломалась, ездил в автосервис, или еще что-нибудь пустяковое. Как и всегда. Но тот факт, что он, как обычно, не отчитался, ее непременно злил. И ночью она до самого его прихода глаз не сомкнула, потому что это не правильно — оставлять ее вот так и ехать по своим делам. — Так уже утро, — заявила она. — Где был? — С Катей в больнице, — сказал он, начав расстегивать пуговицы на рубашке. — Потом отвез ее домой. Довольна? А теперь дай мне выспаться, пожалуйста, у меня завтра тяжелый день. — С каких это пор у нас в больницах по ночам принимают? — С тех самых пор, Марго, когда появилась неотложная помощь. Представь себе, она может понадобиться человеку в любое время суток, — Павел скинул рубашку, надел простую хлопковую футболку и расстегнул брюки. — Ты так и будешь стоять здесь? Я просто хочу раздеться и лечь. Мы поговорим с тобой завтра! — спокойный тон приобрел нотки раздражения, пока тщательно замаскированного, но уже рвавшегося наружу. — Паш, я обязательно оставлю тебя в покое, только объясни мне, пожалуйста, мало нам Андрея было, теперь ты будешь с этой Катей носиться как с писаной торбой? Или она забыла, как самостоятельно по телефону 03 звонить? — Я по-моему попросил тебя выйти и закрыть дверь! Сегодня был ужасный день, я устал. Меньше всего мне сейчас хочется слушать твои колкости. Оставь Катю в покое. Ей сейчас очень тяжело. Маргарита резко вдохнула, чтобы что-то возразить, но, сжав губы, пристально посмотрела на супруга несколько секунд. Затем развернулась и вышла из комнаты, не забыв громко хлопнуть дверью. Она дошла обратно в спальню быстрым шагом, даже легла в кровать, но так и не смогла сдержать себя в руках. Уже через несколько минут, она, резким движением скинув с себя одеяло, поднялась и пошла обратно в гостевую спальню. Распахнула дверь и уставилась на мирно лежащего мужа, пока кровь в ее жилах стремительно закипала вновь. — А мне не тяжело? — на повышенных тонах воскликнула она, — А Андрею не тяжело?! Когда ты последний раз вот так ради нас куда-то срывался? Павел молчал, отвернувшись к стене. Маргарита, видимо, решила взять мужа измором — села на кровать и громко цокнула в ожидании его реакции. — Андрею может быть тяжело только от того, что у него нет мозгов! — проговорил он, наконец, с недовольным кряхтением. — Так бездарно потерять семью и ради чего?! Помяни мое слово, наш сын больше никогда не будет счастлив. Две женщины с разбитым сердцем это слишком, Марго. — А ты, Паш, смотрю я, по разбитым сердцам — большой эксперт? Полетел утешать среди ночи! — она наклонилась к нему и приподняла угол одеяла, накрывающий участок его спины, — У тебя там плащ, случайно, не развевается? — А что ты хочешь? Чтобы я так же, как и вы, вышвырнул Катю из семьи и из жизни? Она — моя невестка, мать нашей внучки. И, да, если ей понадобится помощь, я сорвусь неважно в какое время! Ты поняла меня, надеюсь? А сейчас иди спать. — Какой благородный, — пробурчала она себе под нос, покидая комнату. — Если бы ты к Андрюше так трепетно относился, может, он бы и не натворил ничего! — это бросила уже через дверь. Павел облегченно вздохнул, поморщился и уткнулся носом в подушку. Маргарита, на пути к их спальне, еще то ли что-то кинула, то ли случайно уронила, но затем, в привычной манере захлопнув за собой дверь, стихла. Эта ночь выдалась невероятно тяжелой для всех. Изотова маялась, ворочаясь с боку на бок, изможденная токсикозом и перманентной тошнотой. Она вставала несколько раз, чтобы включить кондиционер от жары и уже через десять минут выключала его от холода. Рядом с ее кроватью лежали несколько снимков узи, на которых она несколько часов назад впервые увидела своего ребенка. Она робко набирала номер Андрея и тут же стирала его, после чего бесконечно думала над смс, которые хотелось ему отправить. В конце-концов, ни к чему не придя в своих метаниях, она беспокойно уснула. Стоило смириться раз и навсегда. Она не нужна Андрею Жданову. Ни она, ни их ребенок. Как бы ни было больно, но следовало как-то жить дальше и нести эту ответственность за двоих. Сам Жданов, тем временем, сидел на кухне и маленькими глотками цедил из горла теплый коньяк, который несколько дней назад забыл убрать со стола. Там же на столе лежали несколько ватных тампонов с крапинками запекшейся крови, а в раковине беспорядочно накиданы пузырьки с перекисью водорода, хлоргексидином и зеленкой. Многострадальная голова его полнилась разными мыслями, скачущими с одной на другую, но разобрать ни одну из них он уже давно не мог. Это было похоже на убийственный психоз, на тысячу одновременно включенных радиоприемников, отчего мозг его был готов разорваться на части в любую секунду. Видеть отца таким ему прежде не доводилось. За всю жизнь он ни разу даже голос на сына не повысил, это всегда больше была прерогатива матери. И ведь, главное, сам же хотел остановить его и сказать: да, я баран и сделал поспешные выводы. Да, я приревновал и слетел с катушек, я в отчаянии. Я сам хочу их с дочерью вернуть обратно домой. Я до одури виноват. Я не хотел, оно само так получилось, и я все исправлю. Куда его понесло? Зачем нужно было перечить, когда и так всё очевидно? Катя-Катенька-Катюша. Интересно, чем занята сейчас? Думает ли о нем? Сможет хоть когда-нибудь простить? Нет, это не было самонадеянностью, — убеждал себя Андрей, — но даже после всего, что случилось, откуда-то упрямо прорастала слепая уверенность, что у них все равно все наладится. Просто нужно время. Нужно уйти с пути, затаиться и переждать шквал негативных эмоций, бушующий в израненном сердце жены. Брать такую женщину нахрапом — не выйдет. Бомбардировка цветами с ней не работает. Значит нужно подождать, когда свежая рана затянется, и потом они попробуют еще раз. С этими мыслями он и провалился в тяжелый сон. На другой стороне Москвы предстоящий развод четы Ждановых стал для поредевшей семьи Пушкаревых наименьшей из свалившихся бед. Как-то сразу не до того стало Катерине. Она слышала, как мать еще долго возилась в их с отцом спальне, тихо рыдая и всхлипывая, прежде чем совсем измотаться и упасть навзничь на не расправленную кровать, прижав к себе рубашку мужа, источающую его родной запах. Катя, лежа в своей комнате рядом со спящей на большой подушке Дашей, мерно поглаживала ее во сне не в состоянии сдержать рвущихся слёз. — Ты плачь, Катюш, — звучал в ее голове успокаивающий голос Павла. — Плачь, пока плачется. Только не забывай о живых, которым ты еще нужна. И она плакала. Тихо, стараясь не разбудить сопящую рядом малышку. И не важна вдруг стала ей ни Изотова с ее будущим ребенком, ни Андрей, вечно создающий проблем на свою голову, а потом героически их решающий. Он в одночасье словно исчез из ее сердца. Вся боль ушла и трансформировалась в скорбь по безвременно ушедшему отцу. Предательство мужа резко обесценилось, будто пыль. Это было ничто по сравнению со смертью. Всё в этом мире ничто, лишь смерть отрезвляет и напоминает для чего созданы страдания и боль. Тяжелую для всех ночь сменило не менее дурное утро. Еще до звонка будильника, взбешенная до предела, в гостевую спальню к Павлу влетела Маргарита. Подвязав поясом наспех запахнутый халат, она нависла над мужем в неистовом гневе. Она была так зла, что слова пошли лишь с третьей попытки. — Паша! Ты… Да как ты мог! Что это значит? Это… Это позор! Господи! Ты опозорил Андрюшу! Ты опозорил нашего сына! — кричала она на срыв, не видя ничего перед собой. — Что опять случилось? — вопросил Павел недовольно, щурясь на бьющий из окон свет, — Сбавь обороты и объясни по-человечески. — Объяснить?! — она уставилась на него дикими глазами, задыхаясь от возмущения. — Прочитаешь на первой полосе! — швырнув планшет на кровать мужу, Маргарита бросилась к окну, театрально схватившись за виски. — Там ни слова про сногсшибательную Андрюшину коллекцию, зато целая статья про вашу потасовку! Как ты посмел? Они пишут, что ты бил его ремнем! Это же немыслимо! Скажи, что это лишь вымысел убогих журналюг! Скажи, Паша, или я за себя не ручаюсь! — О, господи, — выдохнул он изможденно и нехотя начал подниматься с кровати. Жданова упрямо стояла у него на пути, заблокировав выход из комнаты. — Хорошо, дай мне умыться и почистить зубы, пожалуйста. Я вернусь через минуту, и ты сможешь продолжить истерику. Обогнув ее, он тяжелым шагом направился в сторону ванной комнаты. — Если ты считаешь, что тебе удастся избежать объяснений, как и вчера, то ты ошибаешься! Он молча щелкнул выключателем и скрылся за дверью на несколько минут. После такого короткого сна, в каждом глазу было будто насыпано по самосвалу песка, так что умыться и освежиться было задачей первостепенной, а заодно и обдумать, что говорить супруге. Второе давалось с трудом, поскольку голова в это утро соображала туже обычного. После всех процедур, он вышел из ванной и направился обратно к разъяренной жене. — Если ты ждешь, что я зайдусь глубокими муками совести, то напрасно. Андрей заслужил, — коротко бросил он, подошел к комоду и принялся переодеваться. — Да?! Заслужил?! А судьи кто? Как ты мог сделать выводы на основании лишь одной стороны! Тебе плевать, прав наш сын или виноват на самом деле! Ты приговорил его сам! Макаренко чертов! Где же были твои методы, когда Андрею действительно нужен был отец, наставник и воспитатель? — Марго бросилась за ним к комоду и вызывающе вцепилась глазами в его измученное короткой ночью лицо. — Я полагаю, Марго, рядом с ним в тот момент в качестве отца был другой человек, — хмыкнул он равнодушно, мягко отодвигая ее со своего пути. Усевшись на кровать, он принялся надевать носки, — Так что, здесь твои претензии самую малость не по адресу. — Ты снова за свое? — лицо Маргариты в какой-то момент сделалось багряным, а затем резко, в один миг, побледнело. — Ты опять обвиняешь меня в измене? Ты хоть понимаешь, что женщина никогда не уйдет к другому мужчине, если ее мужу на нее не плевать! А тебе было плевать всегда! И на меня, и на сына! — Никто тебя ни в чем не обвиняет. Ты спросила меня, где я был, когда Андрею нужен был отец. Позволь-ка мне лучше спросить тебя: а ты вместе с сыном где в этот момент была, м? Это не в укор, Маргарит, — махнул он рукой, прежде, чем она открыла рот, — это просто чтобы ты понимала логику собственных вопросов. Она у тебя на обе ноги хромает. — Знаешь-ка что, Паша! — процедила Жданова, оказавшись в тупике собственных упреков. — Я не хочу сейчас говорить обо мне! Я требую, чтобы ты прямо сейчас поехал к Сланевскому и купил опровержение! Этой статейки быть не должно! Ее существовать не должно! Если ты этого не сделаешь, я приму меры! Ты понял? — Езжай-ка ты к Сланевскому сама, — раздраженно ответил он, выпрямившись и застегивая пуговицы на рукавах белоснежной рубашки, — покупай опровержения, принимай меры, какие хочешь. Деньги у тебя есть, свободного времени — предостаточно. Вот и потрать его на что-нибудь помимо плетения интриг и скандалов. — Вон как ты заговорил! Времени у меня предостаточно? Нет уж, ты опозорил нашу семью, Жданов, тебе и расхлебывать! Напряжение в комнате достигло своего предела. Павел безвольно осел обратно на кровать и удрученно потер переносицу. — Знаешь, Маргарит, — мрачно посерьезнел он вдруг, — Я ведь долго терпел. И с другими людьми, бывало, сжигал все мосты и за меньшее. Прийди в себя, пожалуйста, и прекрати бегать за нашим тридцатилетним отпрыском со слюнявчиком и бутылочкой! А хочешь это делать — исполняй свою инициативу без моего участия. Андрею пора научиться отвечать за свои поступки. — Что? — задохнулась Марго и зашлась нервной дрожью. — Если ты терпишь, то, может быть, не стоит, Пашенька? — Может быть и не стоит, — устало согласился он и накинул пиджак. — Мне ехать пора, пропусти. Она смотрела на него еще с полминуты, затем, потупив тяжелый взгляд, всё же отошла от двери, пропуская мужа вперед. — Ты потеряешь нас, Паш, — бросила она вслед Жданову, но тот уже не слышал ее, быстрым шагом устремившись к выходу.