Часть 17

      Зябко кутаясь в вязаный кардиган, Катя стояла у окна, задумчиво вглядываясь в серый московский пейзаж. Дождь монотонно барабанил по стеклу, словно оплакивал безвозвратно ушедшие дни. В этой небольшой двухкомнатной сталинке, пропитанной запахом старой мебели и воспоминаний, прошла ее юность, прошли счастливые годы, самые лучшие и горестные моменты ее жизни. Здесь, в этой самой кухне, она с родителями пила чай, смеялась, строила планы на будущее, хвасталась первой зачеткой с пятерками и «обмывала» компотом красный диплом. Сидя на этом ветхом стуле, Андрей Жданов однажды попросил ее руки, стоически выдерживая на себе тяжеленный взгляд ее отца и тревожный трепет матери. Отсюда она впервые шагнула под венец, сюда же вернулась после развода, здесь распрощалась навсегда с самыми дорогими и любимыми людьми. Порой здесь нечем было дышать, некуда прятаться от нахлынувшей печали. Здесь всё напоминало о потере, о зияющей пустоте, которую, казалось, больше ничем никогда не заполнить. Вскоре раздался звонок в дверь. Катерина очнулась от раздумий и поспешила открыть дверь, пропуская внутрь своего самого желанного гостя. Сбросив с плеч мокрый плащ, он молча протянул ей коробочку с двумя кусочками карамельного чизкейка из кофейни поблизости. — Ставь чайник, — тихонько сказал Павел, мельком взглянув на играющую в комнате внучку, — няня приедет через час, так что попьем чай, а потом собирайся. Дело есть. — Какое? — переспросила Катя, достав из шкафа две сервизные чашки. — Что-то случилось? — Рационализаторское. Нужна помощь в выборе. Хочу купить дом. — Это правильно, — восхищенно улыбнулась Катя, закидывая в кружки чайные пакетики, — сколько можно в гостинице жить! — Вот и я тоже так подумал. А ты мне планировку поможешь подобрать получше. — Я сомневаюсь, что я в таких вещах хороший советчик… — замялась она, присаживаясь за стол. — Главное, чтобы вам нравилось. — Тебе тоже должно нравиться. Тебе тоже там жить. Все ее отговорки он уже давно знал наизусть, а потому, как только та открыла рот, чтобы ответить, выстрелил в нее очередью из контраргументов. — Нет, отказ не принимается. Твою долю мы внесем, продав эту квартиру, вот тебе и половина стоимости дома. Нет, тебе здесь не хорошо. Я вижу, как ты загибаешься. Вижу, как ты здесь вздохнуть полной грудью не можешь, все прошлое в себе пережевываешь. Хватит здесь чахнуть! Новые стены – чистый лист, новая жизнь. Ты обязана это сделать. — Павел Олегович… – все слова завязли, оставив Катю полностью обезоруженной. — Ну, что? — улыбнулся он мягко и подхватил на руки шагающую к нему из коридора внучку, — Покупателя я на эту квартиру уже нашел. Представшая перед Катей картина лишила ее даже слабой попытки возразить хоть что-либо. Покачивая малышку на руках, он порывисто осыпал ее щеки поцелуями. Залившись смехом, Даша прильнула к его груди, из-под прикрытых ресниц бросив на маму хитрый взгляд – маленький чертёнок, празднующий победу. Павел тоже смотрел… Улыбался. И эта улыбка жгла хуже огня. Семейную идиллию разрушил внезапный звонок в дверь. — А вот и няня! Значит, на месте мы с тобой окончательно разберемся. Но отказ, Катерина, я не приму, — сказал Жданов, для пущей уверенности качнув головой. — Я открою! Промчавшись мимо Павла, успев по пути показать дочери язык, Катя пошла открывать дверь. На пороге стоял Андрей, одетый в дорогой костюм, с большой коробкой в руках. Он выглядел уставшим и немного растерянным. — Привет, Кать, — произнес он, стараясь улыбнуться. — Я приехал к Даше. Можно? Катя молча пропустила его в квартиру. От удивления и неожиданности она даже не смогла поприветствовать бывшего мужа, лишь растерянно смотрела на него. Тот тоже быстро растерял запал. Бледный и потерянный, он замер в углу прихожей, не решаясь сделать ни шагу дальше. На голос сына вышел и Павел с девочкой на руках. — Вот, — нервно откашливаясь, Андрей протянул Кате коробку, — это коврик музыкальный, на нем ходить можно и он… — У нас уже есть, — тихо ответила Жданова, кивнув в комнату, где лежал точно такой же пианино-коврик. — Но ничего, пусть будет на случай, если наш сломается. В следующий раз привези ей лошадку-качалку, она недавно в мультике такую увидела, тоже захотела. Я пока не успела взять, все не с руки было. — Понял, — неловко улыбнулся Андрей, — привет, пап. — робко кивнул он Павлу. — Да-а-ашенька, посмотри, кто к нам пришел, — высоким голосом протянула Катя, стараясь, чтобы голос звучал как можно более естественно и радостно. Даша оторвалась от деда и пристально посмотрела на Андрея. На ее лице не было ни радости, ни удивления. Просто обычное детское любопытство. — Пливет, — буркнула она и снова уткнулась Павлу в грудь. Дрожащими руками, Андрей забрал девочку, поставил на пол и опустился перед ней на колени. — Привет, малышка. Я очень по тебе соскучился. Ты даже не представляешь, как я скучал! Даша внимательно посмотрела на него, нахмурив вычерченные темные брови. На смуглом личике мелькнуло смятение, сменившееся детским испугом. — Ты кто? — спросила она, пристально изучая гостя взглядом исподлобья. — Малышка, я твой папа. Ты наверное совсем меня не помнишь… Господи, — поднял он глаза на Катю, — она уже говорит… Павел, беззвучно хмыкнув, оставил их троих в комнате и вернулся на кухню. Достав из сушилки еще одну кружку для сына, он кинул туда кубик сахара и чайный пакетик. Сказать хотелось многое, и вместе с тем — совсем ничего, ведь спустя год Андрей, наконец, пошел на поправку и сделал серьезный шаг, и это хрупкое равновесие рушить категорически не хотелось. Они втроем пили чай. Разговоры о погоде не клеились. Вскоре в кухне повисло тягостное молчание, которое нужно было непременно разбавить. Андрей взял инициативу в свои руки. Подняв Дашу на руки, он направился в гостиную, где по полу были разбросаны куклы и раскраски. — Покажи, с чем ты тут играешь, — с неподдельным интересом спросил он. Девочка громко залепетала, а Катя с Павлом синхронно обменялись одобрительными полуулыбками, наблюдая за неуклюжими попытками Андрея наладить контакт с дочерью. Вдвоем они расположились за детским столиком с фломастерами и восковыми мелками. Даша старательно рисовала цветные кляксы и, с каждой поставленной закорючкой, издавала различные звуки, вызывая у Андрея улыбку до ушей. В какой-то момент она забрала изрисованный лист, подскочила на ноги и побежала к Павлу. — Смотли! — Красотища какая! — восторженно протянул Жданов-старший. Продемонстрировав шедевр Катерине, он погладил внучку по голове, — Не хуже Пикассо! — кивнул он глазами на Дашу, — у нее большое будущее в сфере искусства. Пойду на холодильник повешу. Поднявшись с дивана, он устремился на кухню. — Я с тобой! Я с тобой! — Даша побежала за ним, хватаясь за штанину. — Я сейчас вернусь, — он мягко развернул ее за плечо и направил к Андрею, — иди поиграй с папой. Та на пару секунд застыла на месте, безразлично глядя на отца, после чего, протяжно хныкнув, завредничала: — Не хочу! Хочу с тобой! — и спешно потопала вслед за Павлом на кухню. — Па! Папа! — звонко позвала она, — Ой, деда! — Не принимай близко к сердцу, — поспешила успокоить Катерина, видя, как все краски разом схлынули с лица Андрея. — Она тебя год не видела, дай ей время. Дети очень быстро всё забывают. Я показывала ей твою фотографию, но сам понимаешь, целый год прошел. — Она… Мне послышалось, или… — растерянно шепнул Жданов. — У нее проскакивает, — стушевалась Катя, — Павел Олегович с ней много времени проводит. Ты приходи почаще, она просто отвыкла… — Обойдусь, пожалуй, — сдавленно рыкнул Андрей, — я тут очевидно лишний. Она спешно подошла к Андрею, пытаясь что-то ему донести, заглядывала в лицо, сбивчиво объяснялась, но тот ничего не слышал. Пелена горьких слез уже застелила глаза, и он совсем ничего не видел. Рывком встал, и несмотря на все ее попытки его задержать, наспех обулся и вышел из квартиры. Катя несколько раз его окликнула и еще пару мгновений смотрела вслед, когда Андрей стремительно несся по лестнице вниз. Он не пил уже 326 дней. Не пил и держался. Ради этой самой встречи, которая вновь выбила почву у него из-под ног. Боль захлестнула с головой. Некогда полный надежд и планов, Жданов потух. Больше всего на свете ему вновь захотелось утопить свою боль в коньяке. Тем более, что ехать домой не было ни малейшего желания.

***

— Доброе утро! Как спалось, милая? — спросил Малиновский, сладко потянувшись. Он ласково провел рукой по ее пшеничным волосам, подвинулся ближе и подарил невесомый поцелуй в шею. Она улыбнулась, прильнула к нему, устроив голову на его плече, и снова прикрыла глаза. Солнечный свет, пробравшийся сквозь занавески, бросал теплые блики на ее лицо, усеянное мелкими морщинками, каждая из которых, казалось, рассказывала свою историю. — Доброе утро, Ромочка, — тихо выдохнула она. — Я прекрасно спала. Такие сны хорошие снились… — Я тоже всегда отлично сплю после… Ну, ты понимаешь, — Роман рассмеялся, почувствовав волну смущения, которая всякий раз накрывала его с головой рядом с этой умопомрачительной женщиной. С ней он не был героем-любовником, не был ни мачо, ни сердцеедом. Он был собой. Она видела его чистый образ без масок и притворств и, кажется, любила, а он попросту голову потерял, с ужасом понимая, что эта связь однажды может ее утомить. Он не хотел ее терять. Он боялся, будто эта женщина была единственной, в чьих руках находилось сердце и душа Романа Малиновского. — Не устала? — Немного, милый. Но это приятная усталость. Такая, знаешь, от полноты жизни, — рассмеялась она, откинув одеяло в сторону. Рома наклонился и поцеловал ее в плечо, не желая отпускать. — Я рад, что могу тебе эту полноту дарить. — Ты даришь мне гораздо больше, чем просто полноту. Ты даришь мне молодость, ощущение, что я еще жива, что еще способна чувствовать. — Ты всегда молода, моя дорогая. Ты — сама жизнь, — прошептал он, прижимаясь к ней сильнее. — Ром, как давно ты не звонил Андрею? — спросила она с легким укором. — Он же твой друг. — Рита, ты же знаешь… С тех пор, как я уволился из компании, мы больше не общались. Я не понимаю Андрея, он не понимает меня. Нашей дружбе пришел конец. На этот раз окончательно, к сожалению. Так иногда бывает. Малиновский попытался свернуть тему. Ему не хотелось вспоминать о тех обстоятельствах, при которых ему пришлось снова покинуть Зималетто. Дни тогда выдались тяжелыми и для него самого, и для компании в целом. После развода Жданов как с цепи сорвался — пил так, будто жить эту жизнь он больше не собирался. Выглядел он настолько паршиво, что даже постоянные партнеры перестали узнавать в этом спивающемся человеке холеного красавца Андрея Жданова. Он заявлялся пьяным на переговоры, срывал их, мог и вовсе не приехать. Начались проблемы с поставщиками, сроки горели, конкуренты обгоняли фирму по выпуску новых коллекций, но на Жданова ничего не действовало. Он продолжал пить и стремительно летел в синюю яму. Малиновский и Маргарита не раз проводили с ним душеспасительные беседы, которые он, казалось, просто пропускал мимо ушей, смотрел выцветшими, потухшими глазами и молчал, угрюмо уткнувшись в очередной стакан с виски. Всё решилось на очередном совете директоров. Воропаевы тогда приехали всей семейной делегацией. Александр был чертовски рад ждановским провалам. Даже финансовые потери компании его не огорчали. Когда он зачитывал финансовый отчет, кропотливо подготовленный новым финансовым директором, то не мог сдержать победоносной ухмылки. Павел тогда здорово краснел за сына и его очередной промах, но за честность был благодарен. Кристина балагурила, пробежав отчет непонимающими глазами. Лишь Кира на протяжении всего собрания сверлила Жданова недобрым взглядом с немым укором. Тогда на совете был вынесен вопрос об отставке Андрея от должности президента компании. Мнения разделились, но голос Малиновского стал решающим. Роман просто не смог пойти против здравого смысла. Он понимал, что отчасти это предательство друга, но иначе поступить не имел права. Он проголосовал за отставку Жданова и следом написал заявление об уходе. Павел Олегович временно взял бразды правления в свои руки, отправил сына в рехаб и принялся вновь выводить компанию из кризиса. Не без помощи бывшей невестки, конечно. Катя опять пришла на помощь семейному делу. Антикризисный план, который они составили вместе со старшим Ждановым, стабилизировал ситуацию. Примерно через год Андрею удалось прийти в себя. Он выписался из клиники, горячо уверяя родителей, что он в порядке и что работа станет для него лучшим лекарством. Мало-помалу ему пошли навстречу и восстановили в должности, только вот с Ромой они больше так и не общались. Конечно же, Малиновский скучал по их дружбе, но был уверен, что предательства на совете Андрей ему никогда не простит, а если еще и узнает об их отношениях с Маргаритой, тогда и вовсе очередной скандал им был бы обеспечен. Андрей стал бы давить на мать, а та, в силу предрассудков, решила бы всё порвать. От одной только мысли об этом Малиновского бросало в дрожь. Он не был готов терять эту женщину и, выбирая между любовью и многолетней дружбой, всякий раз выбирал первое. — Ну, неужели тебе так безразлично, что с ним происходит? — досадливо развела Маргарита руками. — Я желаю ему всего самого наилучшего, но я считаю, что Андрей уже достаточно взрослый, чтобы научиться самому отвечать за свои поступки и жить своим собственным умом, — ответил Роман, всеми силами желая покончить с этим неприятным разговором. Маргарита не настаивала. Она протяжно вздохнула и, не дождавшись продолжения диалога, отправилась в душ.

***

В полумраке «Лиссабона» было тепло и гулко. Кричащие воспоминаниями бежевые стены поглощали звуки приглушенной музыки и редких разговоров посетителей. Андрей сидел в углу, спиной к стене, словно пытаясь защититься от мира, который он сам же в очередной раз оттолкнул. Перед ним стоял наполовину опустевший бокал коньяка. Янтарная жидкость, играя отблесками тусклого света, казалась единственным источником тепла в этой ледяной пустоте, поселившейся внутри. Лениво перебирая пальцами, он вращал бокал, наблюдая за затейливым танцем света и тени, словно пытаясь найти в нем ответы на вопросы, мучившие его бессонными ночами. Но в отражении мерцала лишь его собственная уставшая, осунувшаяся физиономия, с глубокими тенями под глазами и морщинами, казавшимися предательски глубокими для его тридцати трех. Вибрация телефона вырвала его из задумчивости. На дисплее высветилось: «Лера». Жданов вздохнул и разблокировал устройство. «Андрюша, приготовила ужин, жду тебя.» Он усмехнулся, но в усмешке не было ни капли радости, лишь горькое осознание собственной ничтожности. Даже в этих теплых словах, призванных разжечь в нем желание мчаться домой к семье, он чувствовал лишь холод. Лера… Случайная связь, попытка убежать от пустоты, которая преследовала его по пятам. Он знал, что она давно перестала видеть в нем опору и надежду. Прекрасно понимал, что она терпит из последних сил и вот-вот уйдет. И он не мог ее винить. Жданов залпом допил коньяк и почувствовал, как обжигающая волна разлилась по венам. На секунду ему показалось, что он ощутил хоть что-то, кроме тоски и отчаяния. Он набрал сообщение: «Буду поздно. Работа». Вранье. Работы у него сегодня не было. Он просто не хотел ее видеть. Не хотел притворяться, что ему интересно, что он счастлив. Не хотел добавлять еще один слой лжи к тому и без того огромному пласту, которым была покрыта вся его жизнь. Он снова посмотрел в бокал. Пустота. Как и в его душе. Снова пиликнула смска. «Таня Ларина» — сказал дисплей. «Мы с новым пеньюаром и бутылкой вина ждем тебя; -)». «Еду» — быстро наклацал Жданов. Три месяца назад у него родился сын, Андрюша. Маленький, беспомощный комочек, который нуждался в нем. Но Жданов не мог. Он не чувствовал ничего. Лишь тягостное осознание ответственности, которую он не хотел брать на себя. Он смотрел на Леру, свою жену, кормящую сына, и чувствовал лишь отчуждение. Она была красива, умна, она безумно любила его… но он не любил ее. Андрей вздохнул. Он помнил, как мечтал о семье, о детях. Но теперь, когда это с ним случилось аж дважды, он чувствовал лишь тошнотворную пустоту. Он вспоминал своего отца, которого вычеркнул из своей жизни. Сейчас он понимал, что сам собственными руками подтолкнул его к Кате, а ее — к нему. И от этого осознания хотелось умереть. Все эти Катины отговорки выглядели нелепыми на фоне той картины, которую он узрел во время своего визита к дочери. Как бы она ни пыталась объясниться, всё звучало как фарс. Они были семьей, полноценной и счастливой. Его собственная дочь тянулась и называла отцом не его, а деда. Даже сама Катя вела себя с ним чересчур нежно и ласково, не отдавая отчет самой себе. Можно отрицать сколько угодно, но он видел, как теплеют и светлеют ее глаза. Он видел, как она смотрела на Павла, и точно знал, что означает этот взгляд. Знал потому, что раньше она смотрела так на него… От выпитого алкоголя начало мутить. Всё-таки большой перерыв и лечение давали о себе знать. Организм противился, но Жданов продолжал заливать в себя новые порции. «Исчезнуть бы сейчас…» — пронеслось в мыслях. Внутри всё замерло и похолодело. Выход, казалось, был только один. Оставалось лишь дело за малым — решиться.