4. Разочарованная

      После того как главный инструктор полковник Рик Стоун нарек всех оставшихся на плацу под этим неистово палящем солнцем первокурсниками, сержант Мюллер скомандовал «налево!» и повел новобранцев в сторону казарм.       Сердце Петры замерло, когда она перешагнула через собственную копну золотых волос, все еще искрящуюся на ярком солнце, мгновенье – и уже десятки ног втаптывают ее гордость в ржавую измельченную породу. Бывшую гордость, конечно. Предательский комок вновь подкатил к горлу, мешая дышать пыльным горячим воздухом.       Ладони по привычке то и дело тянулись к волосам, чтобы пригладить их и откинуть за спину, но пальцы лишь зарывались в блестящее золото и тут же выныривали обратно, рассеяно ощупывая рваные концы.       Элиас Мюллер подвел взвод к длинным одноэтажным деревянным баракам. С виду они казались пусть и немного обшарпанными, но на самом деле были весьма крепкими, пусть и невзрачными. Один из них был значительно меньше другого. И Петра догадалась, почему именно.       – Юноши следуют за мной, девушки могут взять свои вещи и пройти в расположение, – он кивнул в сторону сумок и мешков, аккуратно сваленных у входа в казарму. – К вам я подойду позже, выполнять!       – Да, сэр! – хаотично, но довольно-таки громко отозвалась женская половина курсантов.       Парни во главе с сержантом Мюллером двинулись дальше, заходя за строение женской казармы. Едва они скрылись, девчонки разом сорвались с места, толкаясь и пища около сваленных тюков и узелков, у кого что было. Петра спокойно стояла в сторонке, переминаясь с ноги на ногу и дожидаясь, когда дикие и невоспитанные дамы закончат драть друг другу волосы и наконец-то разойдутся в стороны, чтоб она спокойно смогла взять свою сумку с пожитками.       Неожиданно в раскаленном сухом воздухе раздался свист, настолько пронзительный, что Петра невольно закрыла уши ладонями, перебегая глазами с одной девочки на другую. Но оказалось, источник звука находился прям у входа в строение. Высокая, коротко стриженая блондинка спортивного телосложения с яркими зелеными глазами немного на выкате.       – Отставить замес! – у нее оказался на удивление низкий прокуренный голос, но от этого не менее звучный.       Стойка у нее была уже привычной Петре, вот только руки девушка держала не за спиной, а сложила на груди.       – Вы же не дикарки! – она с вызовом обвела всех взглядом, потрясенно взирая на двух девчонок, одна из которых вцепилась в черные волосы сопернице, а та, в свою очередь, размахивала широко растопыренными пальцами, стараясь дотянуться до лица обидчицы.       – Эй! А ну разошлись! – в два шага девушка оказалась около них.       Резким движением она схватила одну девочку за шею, выворачивая руку за спину, заставляя выпустить темные волосы. Другая секунда – и она отвесила мощную оплеуху тыльной стороной ладони. Едва дернулась ее голова, вторая смутьянка получила такую же, мгновенье спустя прижимая пальцы к разбитой губе.       – Зайдете последними, – отчеканила блондинка, сверля уничтожающим взглядом взъерошенных девочек, злобно зыркающих то на нее, то друг на дружку. – Я младший инструктор сержант Лэрисс Шмидт и по-совместительству, куратор женской части кадетов, – она пристально оглядела всех собравшихся и каждую в частности, настолько пронзительным и поглощающим был ее взор.       Петра поерзала. В последнее время люди в форме совсем не внушали ей доверия. Она сходу попыталась понять деформацию сержанта Шмидт. Показательное доминирование? Демонстрация силы? Чем она опасна для нее?       – Добро пожаловать, первый курс, – более мягко поздравила Лэрисс. Ее тонкие губы дернулись в легкой улыбке.       Может она нормальная? В сравнении с другими офицерами...       – Все взяли вещи? Хорошо. За мной! – она резко развернулась на подошвах кожаных высоких сапог и прошла внутрь барака.       Девочки, переглянувшись, робко отправились следом. Петра подошла к тому месту, где были ранее сгружены их вещи. Ее сумка одиноко валялась в пыли с отпечатком чьего-то грязного ботинка. Она шумно вздохнула и подхватила ношу с земли, отряхивая и крепко прижимая к телу. Необъяснимый ком вновь застрял в горле, заставив почувствовать себя безумно одинокой в этом злобном мирке. Она шмыгнула носом.       – Эй, Златовласка, хватит нюни распускать, шевелись! – произнесла одна из устроивших драку, недобро щурясь в сторону Петры. – А то мы сейчас поскользнемся! – обе мерзко захихикали.       Она сильнее сжала сумку и поспешила внутрь, никак не отреагировав, легко цокая маленькими каблучками. Теперь Петра была уверена, что это гадкое прозвище останется с ней до самого конца обучения.       Строение встретило ее прохладой, казавшейся такой спасительной в непривычную первомайскую жару. Тело тут же покрылось испариной, ткань налипла на ноги и плечи, сковывая движения.       Несмотря на небольшой размер снаружи, внутри казарма оказалась очень просторным и продуманным сооружением. Прям у входа размещалась раздевалка с длинными полками по периметру. Приглядевшись, Петра заметила имена, написанные на пергаменте и прибитые к небольшим перекладинам – открытым полкам снизу и крючкам для верхней одежды сверху. Вдоль тянулись длинные низкие скамейки. После раздевалки был небольшой коридор, деливший помещение на две части: длинная и узкая – умывальная и уборная, просторная и широкая – непосредственно, само расположение. Пространство было поделено достаточно высокими ширмами, отделяющими двухъярусные деревянные койки по паре друг от друга. Казалось, что казарма представляла собой скопище небольших комнатушек с общим потолком и стенами. Небольшие окна, возведенные под потолком, пропускали достаточно дневного света, чтобы сейчас оставлять масляные лампы не зажженными. Петра повела головой, мягко ступая по застеленному желтой сухой соломой полу. Приятно пахло деревом и сеном. Ни запаха пота, ни скверного аромата уборной, к которому она уже, казалось, была готова.       Да, не пафосная и показушная чистота церковного прихода. Но главное же чистота, верно?       – Можете занимать койки, – скомандовала сержант Шмидт, отходя к стене и закладывая руки за спину.       Девчонки, памятуя о случившемся снаружи, спокойно стали разбредаться по казарме, тихо переговариваясь и даже робко посмеиваясь.       Петра заметила, как дернулись губы сержанта, словно та была раздосадована происходящим. Будто ожидала повторения произошедшего, надеясь отвесить пару-тройку тумаков. Петра медленно прошла мимо нее, скосив взор, недоумевая, отчего военные такие жестокие в отношении своих же.       Она прошла в секцию, закидывая сумку на верхнюю койку слева. Снизу еще никого не было, а вот справа расположились те самые две драчуньи, необъяснимо объединившись против сержанта Шмидт. Петра стрельнула в них глазами, а они заметили, оставили свои мешки и подошли к ней.       – Златовласка, – кивнула девочка с темными волосами.       Она была одного роста с Петрой. Кожа казалась такой бледной, местами даже прозрачной. Карие глаза из-под тонких черных бровей смотрели сурово и как-то выжидающе.       Петра машинально пригладила волосы, но опять же, пальцы оказались в воздухе, а не в густой золотистой гриве.       – Петра Рал, – представилась девочка.       – Я Зара, а это Луис, – она наклонила голову в сторону рыжеволосой девочки, у которой кровоточила разбитая губа. – Как видишь, мы без рода и племени, поэтому не имеем фамильного имени, – резко продолжила девочка, назвавшая себя Зарой.       – Ничего страшного...       – Страшного? – Зара рассмеялась грудным смехом, от которого волосы на голове Петры зашевелились, – поверь, в жизни есть вещи куда пострашнее отсутствия имени, – она притворно сладко улыбнулась и отошла.       Луис смерила Петру презрительным взглядом голубых глаз, ехидно улыбнулась, заметив ее криво обрезанные волосы, и прошла вслед за новоиспеченной подругой.       Петру словно обдало холодом. Она обняла себя за плечи в безуспешной попытке хоть как-то приободриться. Впору заплакать, но она пообещала себе, что никто из них не заставит ее проронить ни слезинки. По крайней мере, у всех на виду. Вот сейчас это все кончится, и можно будет найти укромный уголок и дать волю слезам.       – Построиться в шеренгу!       Словно муравьи, девочки поспешили выполнять команду. Некоторые специально толкали плечами Петру, норовили встать перед ней, оттесняя тем самым в самый конец строя. Она, в свою очередь, вежливо пропускала их вперед, предпочитая не ввязываться в конфликт. Получить по лицу от лейтенанта Шмидт ох как не хотелось.       Лэрисс прошла с начала шеренги до самого конца, заставляя практически каждую девочку сделать шаг вперед. На месте осталась Петра и еще четыре девочки. Остальных семнадцать она попросила пройти в закуток слева от секций с койками.       Петра вытягивала шею, стараясь как-то разузнать и понять, куда же уводят ее сокурсниц.       К ней не спеша подошли оставшиеся девочки, сбиваясь в маленькую кучку. К удивлению Петры, они не стали скалить зубы в ее сторону, наоборот, старались поддержать друг дружку в незнакомой обстановке.       – Мне так жаль твои волосы, – искренне сказала девочка с синими глазами и короткой стрижкой, – они и правда были очень красивыми.       – Спасибо... – тихо отозвалась Петра, глаза предательски заблестели, едва она почувствовала хоть частичку участия и сочувствия.       – А куда их повели? – часть казарм наполнилась девичьим щебетом.       – Да, кто-нибудь знает, что в том крыле? – закивала светловолосая девочка с веснушками на курносом носу.       – Скорей всего там душевые.       – Что? – вопросили несколько голосов, одновременно оборачиваясь к девочке с пшеничными волосами и круглыми очками на остром личике.       Петра заинтересовалась конфигурацией очков: вместо душек от оправы шли эластичные ленты из тонкой замши, скрепляясь при помощи небольшой пряжки прямо на затылке. Она в первый раз видела такую модернизацию, пожалев, что ее отец не додумался до подобного. При работе его очки то и дело сползали с носа, иногда падали на станок и разбивались.       – Душевые! Там, где вода и мыло, – вздернула нос девочка, словно не понимая, зачем объяснять такие элементарные вещи.       – А почему нас оставили? – нахмурилась смуглая девочка в длинном платье до пят.       – Ты не поняла? – снисходительно оглядела ее девочка в очках.       Петру разозлило ее высокомерие. И она тут же сделал шаг вперед, сама отвечая на вопрос.       – Они из приюта. А мы нет.       – Не только поэтому, – обернулась к ней, – меня зовут Рэмми Бозард, кстати, – она вновь высокомерно оглядела теперь уже Петру, хмыкнув на ее волосы, – у нас короткие прически. У тех кого забрали – по-любому вши, а в корпусе не терпят антисанитарии и паразитов.       Рука взметнулась вверх, тоскливо перебирая короткие пряди.       – Я Петра Рал, приятно познакомиться.       – Не могу сказать того же, – Рэмми скривила губы и отвернулась от нее, оставляя наедине со смуглой девочкой. Та с минуту потопталась на месте, а потом, бросив извиняющийся взгляд, бочком отошла к остальным. Петра вновь осталась одна.       Вскоре вернулась Лэрисс.       – Переодевайтесь в форму и можете быть свободны до ужина.       Петра в который раз сглотнула ком в горле, прошла к своей койке. Развязав шнурок на сумке, она распустила складки, просовывая руку внутрь. Пальцы нащупали расческу, и девочка одернула руку, словно обожглась о раскаленную сковородку, принялась шарить дальше. Наконец она нашла то, что искала. Маленький мягкий замшевый пенал. Она извлекла его из нутра сумки. Потянув за кончик аккуратно завязанного бантика из тонкой кожи, размотала пенал со множеством кармашков. Взяв небольшое заточенное перо, она припрятала его в кармане юбки. Свернув все обратно и затолкав в сумку пенал, осторожно осмотрелась по сторонам, но ее соседок пока что не было, а нижняя койка по-прежнему оставалась незанятой. Перегородка впереди мешала увидеть других курсанток, как и им ее. Не желая терять ни минуты, она уверенным быстрым шагом направилась в сторону умывальной.

***

      Петра расправила невидимые складки на отглаженной новехонькой форменной куртке. На рукавах и спине красовался отличительный знак Кадетского училища – два перекрещенных клинка на сером щите. Форма села как влитая, словно ее сшили по личным меркам Петры.       Девочка вышла из казармы, заправляя волосы за уши. Вот только заправлять уже было нечего. Она кромсала кривые пряди до тех пор, пока не осталась небольшая, торчащая во все стороны шапочка. Голове было непривычно легко. Казалось, будто она носила тяжелую шляпку на протяжении последних нескольких лет, ни разу ее не снимая. Это было весьма непривычно и до сих пор обидно.       День завершался, и раскаленный рыжий диск спешил закатиться за горизонт, окрашивая тренировочную базу училища в неимоверно прекрасные розово-бежевые оттенки. Небо из ярко-голубого словно выцвело на несколько тонов, как застиранная простынь в доме семейства Рал. Жара резко перестала существовать, давая волю прохладному ветерку и вечернему свежему потоку воздуха, по свойски играющему волосами и заползающему под форменную куртку, холодя спину и живот, обдувая разгоряченные щеки.       Резко свернув за угол, она на ходу врезалась в какого-то парня.       – Ох, прости, пожалуйста... а, это ты! – ореховые глаза недобро сверкнули, сбрасывая с плеч чужие руки.       Брови тут же свелись к переносице. Петра не готова была сейчас видеть Курта, слишком велика обида.       Курт уже тоже переоделся, и форма очень ему шла. Он оглядел ее с ног до головы, как и все, задержав взор на остриженных волосах, которые теперь торчали во все стороны. Голубые глаза опечалились.       Петра тоже осмотрела его. Короткие волосы подсвечивались в закатных сумерках. И тут ее осенило. Он с самого начала знал, что курсантам не положены длинные прически! Знал! И ничего не сказал ей! Не предупредил. Иначе она могла бы избежать унижения на плацу и нормально общаться со своими сокурсницами.       – Ты! Негодяй! – она толкнула обеими ладонями Курта в широкую грудь. Тот инстинктивно отступил на шаг. – Как ты мог? – еще один толчок, и еще один шаг назад.       – Да в чем дело? – не выдержал парень, хватая Петру за предплечья.       – Ты не защитил меня! Бросил! Не помешал Стоуну!       – Как ты себе это представляешь?! – Курт наклонился к ее лицу, злобно сверкая глазами, откровенно не понимая, почему Петра так себя ведет. – Или я должен был вмазать полковнику в первый день? Ты вообще соображаешь, что ты несешь?! Я мечтал попасть сюда с пяти лет! – он несильно встряхнул ее, желая привести в чувство.       Голова Петра дернулась, как у куклы, все же Курт был силен. Она вырвала свои руки из захвата, часто дыша и сверля медными глазами. В закате они казались ярко-оранжевыми, как само солнце.       Курт поджал губы, его глаза метались по раскрасневшемуся лицу, пытаясь найти хоть малейший намек на понимание. Но Петра не могла понять. Не хотела.       – Я счастлива, что твоя мечта сбылась, Курт! Оставь меня в покое! – повысила голос, глаза наполнились слезами. Она обошла его, как обходят препятствие или дерево.       – Петра... – он попытался примирительно схватить ладошку, но она резко взметнула руки вверх.       – Отвали от меня! – развернувшись, она сорвалась с места, не разбирая, куда именно несут ее ноги.       А в этот момент цепкий взгляд серо-зеленых глаз хищно следил за тонкой фигуркой, быстро движущейся к краю тренировочной базы.

***

      – Все не так сказочно, как ты напридумывала?       Спокойной, размеренный голос ворвался в отравленное горем сознание.       Петра вскинула заплаканное лицо. Глаза опухли, нос покраснел.       – Что вам надо, сержант? – она икнула, с опаской глядя на Мюллера.       Оставив Курта у стены казармы, Петра не знала, куда бежала, как-то совершенно не заостряя на этом внимание. В себя она пришла, когда легким стало не хватать кислорода из-за рыданий и бешеной скорости. Упершись руками на странные поленья, она пыталась восстановить дыхание, но, покачнувшись на уставших ногах, завалилась на бревно, горько зарыдав, пряча лицо в ладонях. Она добежала до крытой навесом поленницы на окраине тренировочного лагеря. Здесь сгружали привезенные большие бревна, которые после перерубались курсантами в дрова для топки казарм и приготавливания пищи в столовой.       Элиас не показал удивления такому хамскому обращению. Он понимающе вздохнул и снял кепку, присаживаясь рядом с Петрой. А вот она не стала прятать удивления, на секунду прекратив рыдать, округлила глаза, даже слегка приоткрыла рот. У него оказались красивые, слегка волнистые и растрепанные русые волосы и высокий гладкий лоб.       Она с опаской следила за ним, переживая, не начнет ли Мюллер приставать к ней, как намеревался сделать офицер Морган? На всякий случай она отодвинулась, заозиравшись по сторонам. Как оказалось, она выбрала одно из самых не просматриваемых мест во всем лагере: за спиной сгружены толстые стволы деревьев, подпирающие крепкую крышу сверху и кусок скалы сбоку. Справа и слева – природная граница Кадетской базы в виде той же самой скалы, огибающей эту часть периметра неровным полукругом, больше напоминая обрывистый берег реки. Спереди Петра и Элиас были скрыты обычной бытовой постройкой, в которой хранился разный инвентарь: лопаты, топоры, молоты.       Она посмотрела в сторону наблюдательной вышки, на которой видела солдата с ружьем. Но и она оказалась недоступной взору.       Петра поежилась.       Они наедине с сержантом.       Самое время занервничать.       – Тебе будет тяжело, Петра, – смотря на собственные переплетенные пальцы неожиданно молвил Элиас.       Тихий голос заставил выпрямиться и сесть вполоборота, удивив еще и тем, что сержант запомнил ее имя.       – Ты росла в тепличных условиях, в то время как большая часть этих оборванцев, – он кивнул вперед, – содержалась хуже, чем твоя сранная мелкая собачка.       Петра опустила лохматую голову. Не было у нее никакой собачки. Госпожа Рал была против любой живности. Даже против дочери.       – Не могут же они ненавидеть меня только потому, что я родилась в... благополучной семье? – она поморщилась на последних словах, вытирая мокрые щеки, не надеясь на ответ. Ей казалось, что сержант Мюллер находится рядом только лишь для того, чтобы отчитать и с позором потащить в сторону хозяйственных повозок, но никак не для дружеской беседы.       – В том-то и дело, что могут, – он повернулся к ней. В серо-зеленых глазах не было привычного холода и презрения. Он был... обычным? Обычный молодой мужчина, если бы не форма. – И ненавидят.       Петра отвела взгляд. На глаза вновь накатились жгучие слезы. Еще немного, и они задушат.       – Но почему?.. – тихо всхлипнула девочка, откровенно не понимая, за что ее ненавидит почти весь взвод.       Элиас не спешил с ответом. А Петра погружалась в безнадежное отчаяние.       – Потому что ты сама выбрала этот путь, – медленно произнес Мюллер, с жалостью смотря на Петру, – а для них это чуть ли не единственный шанс на нормальную жизнь, – серо-зеленые глаза изучали ее самодельную прическу. Теперь она напоминала ему взъерошенного воробья, а не золотую принцессу, как нарек ее Рик Стоун. – Это зависть. Ты сбежала из теплого дома с любящими тебя людьми, а они тупо сбежали, чтобы выжить.       Петра глубоко втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы. Злость подкралась так же не заметно, как и невыносимое отчаяние до этого.       – Извините, сэр, но вы предвзяты, – она повернула к нему не по-детски серьезное лицо. Конечно, опухшее от слез, но выражение глаз явно не соответствовало ее возрасту. Элиас выпрямился, нахмурив брови. – Я сбежала, чтобы жить, а не существовать, как вы выразились ранее, в тепличных условиях, – манерно и вежливо выдала Петра, не сводя с него взгляда. – И я намерена закончить Кадетское училище, а потом вступить в ряды Разведкорпуса, чтобы доказать таким как вы, да и вам в частности, что происхождение ни стоит ничего! Только я и мое мышление, только я и мои желания и стремления. Я – личность, а не гребанный кусок мяса! – грубо закончила Петра, повысив голос, а после неожиданно смутилась под взглядом сержанта Мюллера.       Она резко отвернулась, закусывая нижнюю губу, ругая себя за несдержанность. Матушка непременно отхлестала бы по ладоням за такую выходку. Она сжала кулачки и опустила на обтянутые форменными брюками коленки.       Элиас с восхищением рассматривал юную девчонку, будучи теперь уверенным, что она действительно настолько упряма и целеустремленна, насколько задавлена и скована треклятыми порядками и воспитанием. Выходка на плацу, когда она посмела противостоять полковнику Стоуну, едва не стоила ей места в Кадетском корпусе. Но главный инструктор не идиот и не слепой. Он увидел то же самое, что и Мюллер – неподдельно храброе сердце с долей упрямства и жаждой справедливости. Осталось только немного указать нужное направление, да и проследить, чтоб шайка оборванцев не прибила ее по неосторожности.       – Не растеряй этот настрой, принцесса, – усмехнулся Элиас, вновь ошеломив Петру.       – Вы... вы не прогоните меня? – осторожно подняла взгляд, натыкаясь на теплую улыбку, от которой самой захотелось улыбнуться. – Но почему? Вы ведь такой... – замолчав, она не могла подобрать слово, способное охарактеризовать сержанта Мюллера.       – Люди не всегда именно те, кем тебе кажутся.       Петра устало сжала виски, помассировав пальцами. Сильно разболелась голова. Ее устои, картина мира рушились, словно песчаный замок, который она строила во внутреннем дворе дома.       Офицер Морган, впечатливший при первой встрече, на деле оказался гадом, любящим делать неприятно и больно маленьким девочкам. Главный инструктор Рик Стоун оказался тем еще ублюдком, поиздевавшись над ней прямо перед всеми новобранцами. Именно из-за него они теперь ненавидят ее. Элиас Мюллер, наоборот, сначала показался ей той еще сволочью. Однако именно он разговаривает с ней в данный момент, хоть как-то пытаясь утешить и поддержать.       Петра до такой степени запуталась, заблудилась в хитросплетениях различных личностей и их мотивов, что не понимала, как же жить дальше?       Как доверять?       Как узнать, что тот симпатичный голубоглазый парень не всадит ей нож в спину при удобном случае?       Она мрачнела все сильней и сильней, погрязнув в смердящем разочаровании настолько сильно, что хотелось кричать и рвать остатки волос на голове. Именно в эти секунды она люто ненавидела собственных родителей. Мать, потому что совершенно не подготовила к реальности, а отца – за то, что все это время потакал своей жене. Петра же казалась сама себе неудачным экспериментом, который родители решили провести на старости лет.       – Ненавижу полковника! – с жаром прошептала Петра, направив всю волну гнева на главного инструктора. Ее щеки пылали огнем, ладони сжались в кулаки и совершенно не собирались расслабляться.       – Зря ты так, – с досадой покачал головой Элиас, – он сделал тебе одолжение, принцесса, – тихо произнес он, убедившись, что их никто не подслушивает, – когда-нибудь ты с пониманием отнесешься к его поступку и станешь благодарной.       Петра открыла рот и закрыла, ошеломленно распахнув ореховые глаза. Ресницы все еще были мокрыми и слиплись. Он же не серьезно?       – Благ... бл... благодарной?!.. – бесцветным тоном промолвила она, до сих пор отказываясь верить услышанному, заикаясь, а в конце и вовсе уходя в сиплость. – За что, сержант Мюллер? – ее подбородок задрожал, по щекам скатились слезы, которые она яростно смахнула ладонями. – За то, что унизил меня перед всеми? За то, что сделал уродкой?!       Элиас покачал головой, убеждаясь, что перед ним напуганная девчонка, не понимающая, куда она попала и как следует себя вести. Он дернул носом, напряженно сжал челюсти, поворачиваясь к Петре. Она невольно отшатнулась от энергии, исходящей от него.       – Ты ни черта не понимаешь! – наклонившись, зашипел Мюллер. – Ты не на воскресном пикнике, девочка, дьявол тебя дери! Открой глаза! И пойми! Здесь выживает только сильнейший, мне казалось, что ты умная, – он схватил ее за торчащую прядку и дернул на себя. Петра вскрикнула от боли, обращая заплаканное лицо к сержанту. – Полковник Стоун уровнял тебя с остальными, пойми, здесь нельзя ставить себя выше других! Тут нет места надменности и высокомерию!       – Я не надменная... – попыталась оправдаться Петра.       – Действительно? – ехидно усмехнулся Мюллер, – тогда поведай, о чем ты думала, стоя под палящим солнцем перед главным инструктором и мной?       Зрачки Петры в испуге расширились, и Элиас моментально считал это. Прокололась. Она потупила взор.       – Говори! – потребовал сержант. Хватая за руку и больно сжимая тонкое запястье.       – Ай, – вскрикнула Петра.       – Говори!       – О шляпке! – она зажмурилась, из уголков глаз скатились крупные соленые капли. Девочка всхлипнула, – я жалела, что не надела шляпку!       Пальцы разжались, оставив белые следы на гладкой коже, как подтверждение слов сержанта Мюллера.       Господи, ей было безгранично стыдно и мерзко осознавать, как на самом деле себя вела, как, совершенно не имея представления о порядках и сущности Кадетского училища, она так рьяно желала в него вступить, лишь бы вырваться из-под опеки родителей. Петра обхватила себя руками и заскулила, как побитая собака, потерпев сокрушительно поражение. Она просто не была готова к такому, совершенно не зная о настоящей жизни ничего.       – Им некуда возвращаться, и они готовы умереть здесь, чем быть отосланными обратно, – тем временем продолжал говорить Мюллер. – Их жизнь с самого рождения напоминает ад, и им нечего терять.       Невольно Петра вспомнила больную девочку, как она кричала и умоляла не возвращать ее. Она сглотнула, поворачиваясь к Мюллеру, но не поднимая глаз.       – А та девочка...       – Мне пришлось, – сухо отрезал Элиас, – кровавый кашель – не самая безобидная болячка. Ты должна понимать, какую ответственность несет руководство Кадетского корпуса.       – Ответственность за беспризорников и голодную деревенщину, – язвительно пробормотала Петра, морща нос, словно учуяла смердящий запах, исходящий от приютских ребят.       – Лучше быть голодной деревенщиной, чем лицемером, – холодно молвил Элиас, его глаза словно затянулись тонким льдом, превратившись в замерзшие озера.       Петра стушевалась, повела плечами. Ей не хотелось обижать или как-то задевать сержанта. К своему великому удивлению, она прониклась к нему, стараясь поддержать беседу и задать такие страшные и мучившие ее сердце вопросы.       Тут нет места надменности и высокомерию!       Петра глубоко вздохнула, убеждаясь в правоте сержанта.       – Простите, сэр. Я не хотела.       Элиас запрокинул голову, изучая крышу навеса и рассматривая паутину в углу между деревянными балками. Девчонка и правда оказалась смышленой. Тем лучше для нее.       Раздался звон старого сигнального колокола, оповещавшего о сборе на ужин. В отдалении послышался гомон засуетившихся солдат.       – Сходи, умойся и отправляйся на ужин, принцесса, – продолжая смотреть вверх произнес Мюллер, отчего-то хмуря темные брови. – Не распространяйся о нашем разговоре.       Петра лишь кивнула, хотя он и не видел, не солидно шмыгнув покрасневшим носом. Она поднялась с бревна, отряхивая штаны от мелких щепочек и опилок. В груди как-то тоскливо щемило, словно не так должна была завершиться их беседа. Да и болтать об этом ей просто было не с кем, так что мог бы и не предупреждать, напомнив, что она является объектом всеобщей ненависти и зависти.       – И вот еще что, – голос нагнал Петру, когда она собралась завернуть за постройку. Остановившись, она обернулась. Сержант смотрел прямо в глаза. – Если у тебя есть человек, которому ты можешь довериться – не отталкивай его. Поверь, лучше иметь хоть какую-то защиту, чем сражаться в одиночку.

***

      Петра стояла недалеко у входа в общую столовую, рассеяно вычерчивая носком сапога узоры на бурой земле. Курсанты, проходящие мимо, окидывали ничего не выражающим взглядом либо, наоборот, заинтересованным, перешептываясь, чтобы она якобы не заметила. А она замечала. Но после разговора с сержантом Петре стало все равно, что о ней думают и что говорят.       Вечерняя прохлада накрыла тренировочную базу легким ароматом свежести, несмотря на, казалось бы, безжалостную дневную жару, как бы не двусмысленно намекая, что ночи по-прежнему остаются холодными и туманными. Солнце спряталось за скалой, нависающей над лагерем, однако ни одного, даже самого маленького облачка так и не появилось на сереющем розовом небе. В некоторых частях уже вспыхнули яркие звезды, не дожидаясь выхода луны.       Солдаты смеялись, рассказывая о нормативах, лекциях и боевых приемах – часть разговоров доносилась до Петры; спеша пройти в открытые двойные дубовые двери, где их ожидала горячая еда и выскобленная до блеска металлическая посуда. Нос то и дело улавливал приятный пряный аромат овощей, заставляя рот наполняться слюной, а желудок невыносимо урчать. Но Петра не спешила заходить внутрь, поджидая кое-кого.       Его она заметила еще на подходе, хотя такого высокого парня сложно было не приметить. Он шел в окружении ребят с их курса, рядом почему-то вышагивала Рэмми, повернув голову в сторону Курта, и что-то ему рассказывая. По правую руку Петра увидела парня, которому разбил нос сержант Мюллер. Они периодически смеялись, жестикулируя и широко улыбаясь. Петра почувствовала укол обреченного одиночества, позавидовав дружной компании. Несомненно, Курт мгновенно стал популярным. Почти каждый хотел с ним дружить и общаться. Чего не скажешь про Петру, которая превратилась в изгоя.       Она гордо вскинула подбородок и сделала шаг вперед.       – Курт, мы можем поговорить?       Ребята замедлили шаг, натыкаясь друг на дружку. Улыбка моментально сползла с лица Рэмми, глаза недобро сверкнули за стеклами очков, едва она заметила говорившую. Девочка бросила вопросительный взгляд на Курта, пытаясь предугадать, как он поступит, а тот, добродушно улыбнулся Петре, делая шаг в ее сторону.       – Конечно, – он кивнул друзьям, – идите без меня, я скоро.       Рэмми что-то хотела сказать, но ее утащили внутрь столовой, подталкивая в бок. Через каждые несколько шагов она оборачивалась, стараясь рассмотреть, что делают Курт и Петра, пока они вовсе не скрылись из вида.       Курт подошел к Петре, заложив руки за спину, рассматривая ее лохматую золотистую макушку с высоты собственного роста.       – Прости меня, я вела себя отвратительно, – без обиняков быстро произнесла Петра, поднимая грустные глаза, – я не должна была обвинять тебя и обзывать негодяем, – она почесала бровь, заметно нервничая, извиняясь перед парнем впервые в жизни, – ты не такой, – совсем тихо добавила, поджимая сухие губы.       – Все хорошо, – широко улыбнулся Курт, обдавая Петру теплотой пронзительных голубых глаз, даже не намереваясь мучить с ответом. Прекрасно понимая, как сложно признавать собственные ошибки и извиняться за них.       Ей тут же стало намного легче дышать, словно невыносимый груз свалился с плеч. Она смело протянула ладошку, а Курт с серьезным видом, но с искрящимися весельем глазами пожал в ответ.       Дернул бровью и, опустив голову, растерянно посмотрел на красную свернутую ленту, которую Петра оставила в его ладони. Он пропустил ее между пальцев, расправляя кровавую дорожку.       – С днем рождения, – выдохнула Петра, их взгляды встретились. Улыбнулась, читая недоумение в голубых глазах. – Вдруг ты захочешь отрастить волосы, – она повела плечами.       Курт засмеялся, с благодарностью кивая.       Впервые он получил подарок в свой день. И это было очень приятно и радостно одновременно. И отчего-то волнительно, что его преподнесла Петра.       – Завяжешь? – он протянул ленту, озорно кивая на свое широкое запястье.       Улыбка угасла на девичьем личике, уступив место озадаченности.       – Серьезно? Ты не боишься, что тебя засмеют? – пролепетала Петра. Щеки тут же вспыхнули ярким румянцем.       А Курт еще раз рассмеялся, теперь уже громче, и его смех полностью избавил Петру от сомнений, поселив нечто теплое и живое у нее в груди.       – Пусть попробуют.