8. Решительная

      Внутри казармы было тихо и неуютно.       Заправленные старыми одеялами койки, где-то неряшливо и криво, где-то совсем неумело, на которые золотыми косыми нитями проливались лучи солнца, выглядели брошенными и забытыми. Пыль, заходившаяся в первобытном медленном танце в желтых пятнах света, немного разбавляла окружающую серость и обреченность, но от нее веяло осенним холодом, а вовсе не весенней теплотой.       Такая же пустота и одиночество ощущались внутри Петры, заставляя зябко поежиться и неловко обхватить себя за плечи. Оказавшись внутри солнечного пятна, глаза сощурились от неприятной рези. Никто не спешил рассеять ее страхи и переживания, подобно лучу солнца, так смело прорезавшему себе путь между зубьями отвесной скалы и через толстое стекло потолочного окна, упираясь в сомкнутые дрожащие веки.       Странная и загадочная тревога засела в груди от вида опустевшего помещения. Девочка обернулась вокруг себя, скользя усталыми глазами по стенам, койкам, личным мешкам, небрежно брошенным у деревянных оснований нижних кроватей. От такого неловкого движения из-под подошв взметнулись вверх частички сухой соломы, прибиваясь к другим пылинкам, превращаясь в единый сверкающий вихрь, следующим за ней шлейфом.       Казалось, что еще минуту назад здесь кипела жизнь, а теперь казарма погружена в тягучее безмолвие. Лишь легкий сквозняк гулял по коридорам, да потемневший брус негромко поскрипывал от старости. Собственные шаги звучали неестественно гулко, хотя Петра старалась ступать как можно мягче, словно боялась потревожить нечто древнее, поселившееся в этих пропитанных смолой стенах.       Не без усилий она стянула куртку с плеч и отбросила на длинную скамью вдоль стены, накрывая стопку чистых небольших полотенец для рук и лица, которые остались без внимания. Сутулясь, аккуратно присела на краешек, поморщившись от боли в суставах, как столетняя старуха. Может, это ее кости скрипят, а вовсе не дерево? Грузно переставив ноги и наклонившись вперед, она уперлась в них локтями и опустила голову.       Кисти рук мелко подрагивали при каждом коротком, обрывистом вдохе. Кончики пальцев были все в бурой грязи. Под кое-где обломанные ногти забилась земля. Так она и сидела, отстраненно рассматривая собственные руки, подставляя их под косые желтые лучи, упрямо пробивающиеся через высокое горизонтальное окно. В голове обосновалась пустота, уютно расположившись на руинах разбитого сознания, переставляя с места на место одну единственную уцелевшую фразу, язвительно брошенную сержантом Хелем.       Думаю, сегодня вечером девчонка отправится домой.       Закрыв глаза, она пыталась забыть, что произошло, но с упорством идиота возвращалась к моменту, когда грубая ребристая подошва сдавливала горло, вминая в землю.       Одна из ладоней повернулась вверх, позволяя холодному лучу устроиться на перепачканной кровью и слезами коже, коснуться ссадин, подсветив все изъяны. Петра с усилием выпрямляла подрагивающие пальцы, а потом с отстраненным видом наблюдала, как они расслабленно сжимаются обратно.       Вернется ли она? Хватит ли смелости подойти к Шмидт и потребовать отчисления?       Из крана капала вода, звонко разбиваясь о жестяную поверхность раковины. Этот звук перебивал робкие мысли в голове Петры, подобно маленьким ярким вспышкам озарял то, о чем думать не хотелось. От чего в такт нервно дергались веки и становилось страшно.       Кап.       Кап.       Так же капля за каплей, утекала надежда справиться с навалившемся грузом. Выбраться из ловушки, созданной собственным разумом.       Она отчаянно замотала головой, не соглашаясь с внутренним голосом, не готовая вырвать из души очередной чистый лист. Нет, пожалуйста. Не так все должно было быть.       Нет, Петра. Это вовсе не та реальность, которую ты придумала.       Тут нет справедливости, нет доброты и участия. Нет слов поддержки. Нет яркого запаха скошенной травы, ласкового теплого ветерка, застенчиво играющего лентами на шляпке, одурманивающего аромата гортензии в саду и горячего чая с только что испеченной хрустящей краюхой хлеба. Ни беззаботного многоголосья птиц, радостно встречающих новый день.       Ничего этого нет.       Воздух сладок лишь единственным глотком, спасающим от неминуемой гибели. Солнце вовсе не ласковое и теплое. Оно безжалостное и жестокое, яростно выжигающее воспаленные глаза и сжарившее твое тело заживо в плотном коконе формы.       Ветер не раздувает прядки волос, будоража воспоминания и кровь, а кидает острый песок в открытые раны, не забывая при этом быть невыносимо ледяным, проникать в каждую частичку тела, заставлять деревенеть и ломаться от холода.       Здесь не было ничего, что могло как-то поддерживать жизнь. Казалось наоборот, это место создано для того, чтобы искоренять всю жажду жизни уже с детских лет. Превратить юный необузданный дух в новое покорное стадо, готовое отправиться на заклание по единому обрывистому приказу.       Хотелось кричать.       Нет, орать и верещать.       А она просто обессиленно сидела, уперев локти в колени, запутав перепачканные пальцы в коротких рваных волосах, то и дело оттягивая их до боли в коже и отпуская, словно это как-то должно было помочь.       Хоть что-то. Хоть как-то.       В таком состоянии жесткого оцепенения ее и обнаружила сержант Шмидт.       Тяжелые шаги отскакивали от стен и поднимались к сводчатому потолку, но вовсе не тревожили одинокую, сжавшуюся в дрожащий комок девочку. Казалось, она создала вокруг своего тела энергетический барьер, не намереваясь впускать внутрь кого бы то ни было, не слыша и абсолютно абстрагируясь от реальности.       Оглядев умывальную, колкий взгляд Лэрисс остановился на золотистой взъерошенной макушке, а затем спустился по выпирающим через ткань рубашки позвонкам к пояснице. Белый хлопок неряшливо торчал из-за пояса брюк, оголив светлую кожу, покрытую мелкими мурашками.       Сержант тяжко вздохнула, но девчонка не пошевелилась, совсем не замечая, что продрогла от холодной сырости умывальной. Кожа здесь моментально становилась липкой, а запах прелого дерева становился невыносимым. Шмидт вскинула голову, сурово оглядывая оконную раму, мысленно делая пометки: прислать плотников, чтобы распаковали окно после зимы, иначе эта часть казармы сгинет в выгребной яме вместе с прогнивающими досками пола.       Небрежным четким движением поставила небольшую аптекарскую сумку на сиденье рядом с Петрой, но та, казалось, увязла в своем горе и самобичевании по уши, не замечая ничего вокруг. Лэрисс скинула на пол кадетскую куртку со стопки полотенец и взяла одно в руки. Смочила под холодной водой, не сильно отжав.       Едва Шмидт уверенным, но мягким прикосновением влажной ткани дотронулась до скулы Петры. Та в испуге шарахнулась назад, ударяясь лопатками о перегородку.       Взгляд, потерянный и жалобный, уперся в инструктора. Ей понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что происходит и где она. Однако появление сержанта объяснить себе так и не получалось. Из груди вырывалось рваное сиплое дыхание. Петра сильно зажмурилась и широко распахнула глаза, стремясь удостовериться, что ей это все не кажется.       – Все в порядке, – медленно и четко произнесла Лэрисс, пытаясь поймать ее взгляд. – Я здесь как друг, а не как наставник, – Шмидт подняла руки перед лицом, в одной сжимая влажную ткань, демонстрируя, что не опасна.       Петра оглядела присевшую перед ней на корточки женщину. Большие выпученные глаза делали ее похожей на рыбу, а поднятые брови лишь добавляли сходства. Осознание происходящего медленно настигло и тенью промелькнуло в печальных ореховых глазах, заставляя невольно принять оборонительную позу. Она выпрямилась на скамье, сложив руки на груди.       Дерево тоскливо скрипнуло под ней.       – Я не хочу дружить с вами, – еле слышно, но категорично буркнула она, отводя взгляд и морщась от боли в горле.       Хриплый смех сержанта раздался в небольшом помещении, отражаясь от вздутых стен и глухого мутного стекла, от которого мурашки пробежали по позвонкам. Она даже подняла лицо к низкому потолку, беззлобно хохоча в распухшие балки, откровенно показывая, насколько сильно ей плевать.       – А я не набиваюсь к тебе в подружки. Когда же ты поймешь, дитя, – Лэрисс сокрушенно покачала головой, пододвигаясь чуть ближе. Шорох одежды заставил Петру повернуть лицо на звук и отстраниться назад, с опаской взирая на сержанта. – Здесь всем плевать, что ты хочешь, – не отводя гипнотизирующего взгляда, прошептала она, словно делилась с Петрой тайной, комично выгибая светлые брови, накрывая холодные перепачканные пальцы своими теплыми. – Пойми это как можно скорее.       Стало неуютно. И она нервно заерзала на месте, пытаясь понемногу дистанцироваться от потенциальной угрозы в лице сержанта Шмидт. Чтобы она не говорила, как бы не держалась и не старалась помочь, Петра на подсознательном внутреннем ощущении опасалась ее. Тем более те же самые слова произнес Хель. А после едва не раздавил ей горло.       Что действительно не понимала Петра, это почему каждый из инструкторов пытался выставить ее глупым и ничего не соображающим ребенком. Пойми то, пойми это. Она тяжело вздохнула, безрадостно опуская плечи. Это злило еще сильнее, до зубного скрежета, заставляя ладони сжиматься в кулаки, степенно лежавшие на коленях.       – Слышала, тебе досталось от Хеля, – как ни в чем не бывало, продолжила разговор Лэрисс уже обычным тоном, оценивающим взглядом голубых острых глаз осматривая лицо, задерживаясь на багряной шее, а после на сжатых кулаках, на секунду поджимая тонкие губы. – Бывало и хуже, – постаралась взбодрить сержант, вновь рассмеявшись, с хрипотцой в голосе, и взяла в руки влажное полотенце.       Деваться было некуда: либо бежать из казармы прочь, либо позволить оказать помощь. Сжав челюсти, Петра решила позволить помочь себе убрать грязь из открытых ран. Шмидт аккуратно стирала песчинки и ободранные куски кожи на шее. Потом достала из сумки флакон с прозрачной жидкостью. Резкий неприятный запах наполнил душное помещение. Невесомо касаясь подбородка небольшим кусочком мягкой ветоши, обильно смоченным раствором, она обработала все ссадины. После него оставалось легкое покалывание и жжение даже в мельчайших царапинах на коже.       Петра стойко вынесла все процедуры, не проронив ни звука, только периодически морщилась от боли и шумно втягивала носом плотный воздух.       – Подумываешь уйти? – в лоб спросила Шмидт, а Петра вздрогнула и встретилась с внимательным, серьезным взглядом. Сержант смотрела на нее из-под бровей, слегка склонив голову в бок, продолжая короткими движениями промакивать ссадины на ладонях. – Послушай, – она отложила ткань в сторону и наклонилась чуть вперед, ловя настороженный взгляд, – ты не первая, на ком сорвался Питер. Конечно, это ужасно, но такие у него методы, – она непринужденно повела плечами.       У Петры расширились глаза. Странно было слышать от Шмидт, что она не осуждает действия товарища. Да, ей было жаль, несомненно, но вместе с тем абсолютно безразлично. Ничего нового или из ряда вон выходящего не произошло.       Сердце забилось в отчаянии, разгоняя горечь по организму. Петра не знала, как это все объяснить самой себе. И остальным курсантам, которые видели ее слабость и позор.       Ноздри гневно затрепетали, выдавая реакцию, принесенную словами Шмидт. А ведь еще вчера Петра и подумать не могла, что способна испытывать столько отрицательных эмоций.       – Это армия, детка, – сержант поднялась, разминая суставы, – и если ты не найдешь в себе хребет и не выпрямишься, – тон у Лэрисс внезапно перестал быть мягким и располагающим, перед ней вновь оказалась сержант Шмидт, – то тогда тебе действительно стоит задуматься, а стоит ли оно того. Бросив на девочку еще один оценивающий взгляд, она коротко кивнула, оставшись довольной проделанной работой и встала в полный рост. Сощуренные глаза еще некоторое время прожигали золотистую макушку.       – Спасибо, – слабо поблагодарила Петра, чувствуя пристальный взгляд. Вновь стало неуютно.       – Не меня благодари, – как-то совсем небрежно отозвалась сержант, подцепляя сумку со скамьи. Петра в удивлении выгнула тонкие брови, проследив за движениями Шмидт. Но та лишь еле заметно криво ухмыльнулась, замечая, как стушевалась Петра.       Не нужно быть гением, чтобы понять, почему она оказалась в расположении с аптечкой. Точнее, кто ее об этом попросил. Щеки Петры заалели жгучим румянцем.       – Хель уважает упрямых, храбрых и решительных, – внезапно произнесла Лэрисс, останавливаясь в проеме и оборачиваясь на Петру, – не знаю, как насчет второго и третьего, но вот упрямства тебе не занимать, – она подмигнула ей и скрылась в проходе, оставив совершенно разбитую девочку у широкой раковины размышлений.       Из отражения рыжего медного листа на нее смотрели усталые опухшие глаза, выделяющиеся на бледном осунувшемся лице. Волосы все еще оставались влажными после того, как Петра подставила голову под струю воды, уже не такой студеной, как накануне утром. Запустив пальцы в золотистую короткую гриву, она зачесала их назад, немного приглаживая. Горло по-прежнему болело, пульсируя налившемся кровоподтеком под содранной кожей. Поворачивать шею и ранее было мучительно, а со временем стало вовсе невыносимо. Но теперь ей удавалось нормально дышать, делая обычные вдохи и выдохи, а не короткие обрывистые сухие клочки.       – Сержант Хель будет пытаться сломить тебя, – внезапно заговорил Элиас, поворачивая спокойное лицо. – Не позволяй ему цепляться к тебе, иначе он не оставит в покое до тех пор, пока не вынудит уйти.       Петра моргнула и косо посмотрела на него, осторожно ступая. Не хватало еще запнуться на ровном месте. Сержант Мюллер провожал ее до казармы, изначально поддерживая под локоть, но спустя несколько вечных минут Петра осторожно высвободилась из его хвата, предпочитая распластаться на земле, чем позволить коже еще хоть секунду плавиться от его прикосновений.       Почему он говорит с ней? Откуда это стремление помочь никчемной девчонке? Внутри стало холодно и противно, словно проглотила змею, и теперь та ворочалась в желудке, намереваясь устроиться поудобней.       Хель хочет, чтобы ее отчислили. Или просто поиздеваться.       Они остановились у входа в женское расположение. Сержант Лэрисс еще не вернулась с санчасти, поэтому они были одни.       Мюллер пристально взглянул на Петру, загораживая от солнца своей рослой фигурой.       – Ты не имеешь права сдаваться. Поняла? – строго молвил он.       Петра прятала взгляд, рассматривая землю под ногами, оглядывая испачканные белые брюки и покрытые пылью сапоги, больше всего надеясь внезапно провалиться под истоптанную ржавую землю. В горле застрял комок. Не вдохнуть и не выдохнуть. Даже не сглотнуть подступившие слезы. Она не заслуживала этих слов поддержки и участия. От этого становилось еще гаже.       – Эй, – теплые ладони легли на плечи, заставляя Петру вздрогнуть и невольно поднять голову.       Элиас сжал губы, едва встретился с ней взглядом. Столько детской боли и непонимания он не видел давно. Он едва удержался от внезапного порыва обнять и спрятать девочку от всех невзгод этого мира, и попытался ободряюще улыбнуться.       – Все наладится, – он несильно сжал угловатые плечи, – только запомни то, что я сказал. Не поддавайся Хелю.       Петра облизнула пересохшие бледные губы, собираясь поблагодарить сержанта. Но тот отреагировал моментально.       – Не говори, – широкие ладони еще раз несильно сжали плечи, – побереги горло, – он сощурился и быстро отпустил ее. Взгляд забегал по лицу, волосам, словно Мюллер только что пришел в себя и всячески старался скрыть свой, казалось бы, не здоровый интерес к ее персоне.       Петра размашисто вытерла нос ребром ладони и снова глубоко вздохнула, уже спокойно осматривая себя со всех сторон.       После того как сержант Шмидт оставила ее в одиночестве, она продолжила сидеть на низкой скамье, не переставая прокручивать в голове случившееся. Пока не сгрызла себя до состояния полного безразличия. Вот тогда мысли собрались в кучу, несмотря на поселившийся в голове дурман, который туманил разум и восприятие, но позволял разложить все по местам, наконец-то прогнав унизительную фразу Хеля. Непонятно откуда появились силы, и Петра решительно поднялась на ноги и подошла к раковине, намереваясь привести себя в порядок.       С ужасом взирая на грязные белые брюки с рубашкой, она была уверена, что проторчит до самого ужина в попытках избавиться от въевшихся пятен.       Какой идиот придумал нарядить военных в белый цвет?       Однако, едва коснувшись мокрой ладонью подтеков на штанах, она была приятно удивлена. Оказывается, ткань легко очищалась обычной щеткой для одежды, коих на бортике раковины было в избытке, не оставляя даже и намека на некогда непотребный вид. Это настолько сильно обрадовало Петру, что она растянула треснувшие губы в улыбке, дыша с придыханием.       Объяснений поведения сержанта Мюллера у нее не было. Как и не было объяснений собственной реакции на это поведение. Он заступился. Поддержал, даже помог. Но девичьи плечи до сих пор хранили следы широких ладоней, а глаза помнили медово-зеленый обволакивающий взгляд.       Пальцы вновь нервным движением зачесали волосы назад.       Что это за напасть? Почему она тянется к людям, которые защитили ее от беды? Курт предостерег насчет офицера Моргана. Лео одернул то ли друга, то ли товарища в столовой. А Мюллер... спас ей жизнь? Интересно, можно ли так считать? Наверное, навряд ли бы Хель придушил ее на тренировочной площадке. Но ведь мог.       И вот только теперь в памяти стала всплывать речь полковника Стоуна о несчастных случаях и о том, что дотации Кадетский корпус уже получил. Одна лишь мысль о том, что могло случиться, не появись Мюллер, вводила Петру в состояние цепенеющего страха, словно спускаясь по лестнице, она пропустила ступеньку, застыв в таком подвешенном состоянии. И наряду с этим совершенно не понимала, как же ей быть дальше.       Петра пришла в столовую одной из первых, не дожидаясь оповещения колокола. И была приятно удивлена. В помещении было тихо, лишь пара ребят со второго курса спокойно обедали у дальней стены, низко склонив головы, и о чем-то переговаривались. Ее появление они даже не заметили.       Поджав губы, девочка прошла на раздачу, где непривычно отсутствовала очередь из галдящих солдат. А после устроилась за вчерашним столом, аккуратно поставив поднос с едой перед собой. От зеленой жижи в жестяной миске поднимался едва заметный белый пар. Петра ковыряла ложкой, переворачивая разваренные листы капусты и кусочки картофеля. Запах был вполне аппетитным, вот только она сомневалась, что сможет протолкнуть в горло хоть кусочек. Обреченно подцепив округлый кубик картошки, она отправила ложку в рот, лениво и вдумчиво пережевывая.       Воздух сотряс перекат колокола, оповещавший о времени обеда. Внутренности сжались в тугой комок. Петра на несколько секунд почувствовала, как деревенеют мышцы от предстоящего осуждения со стороны спешащих в столовую сокурсников. Неосознанно рука взметнулась к вороту рубашки, нелепо пытаясь стянуть белую ткань спереди в кулак.       Постепенно в большие двойные двери стали прибывать курсанты по два-три человека, а иногда и целыми небольшими группами. На усталых, изможденных лицах первокурсников выделялись горящие голодом блестящие глаза. Петра не сомневалась – сержант Хель погонял их на славу, и теперь ребята сметут пищу, даже не посмотрев в тарелки.       Курта и остальных она заметила сразу, едва они показались в проеме. Выглядели они уставшими. Особенно Ленни, замыкавший четверку и прихрамывавший на левую ногу.       Патриция вытянула шею и пробежала взглядом по всем солдатам за столами, зацепившись за приглаженную золотую голову. Широко улыбнувшись, она что-то сказала ребятам и поспешила к подруге.       – Ты как? – заботливо спросила она, усаживаясь рядом с Петрой и осторожно приобнимая за плечи.       Девочка скованно растянула губы в улыбке. Со стороны это выглядело глупо и наигранно.       Патриция погладила ее по плечу. Карие глаза, полные теплоты и сострадания, смотрели в бледное лицо. Петра накрыла темную кисть своей ладонью и сжала в ответ, снова дернув губами в неловкой улыбке.       – Умница, – прошептала Пат, ободряюще улыбаясь, – я пойду за едой, пока остальные не набежали, – и, перекинув длинные ноги через скамейку, поспешила к раздаче, оставив Петру глупо улыбаться перед почти полной тарелкой похлебки.       Проходящие курсанты все как один смотрели на нее, задерживая взгляды на уже начинавшей синеть шее. По началу ее смущало столь пристальное внимание, а потом, плюнув на чужое мнение, Петра перестала реагировать. Даже расстегнула лишнюю пуговицу и оттопырила ворот рубашки, чтобы кровоподтек был лучше заметен.       – Привет.       Петра повернула голову, встречаясь взглядом с голубым летним небом. Курт тепло улыбнулся и присел напротив, поставив поднос перед собой. От одного появления Петре сразу стало спокойней, и она еле сдержала порыв броситься к нему и прижаться, кутаясь в тепло и большие руки, словно в стеганный плед, которые непременно смогли бы защитить от всего дурного.       – Привет, – прохрипела она и поморщилась. Говорить все еще было неприятно.       Небесные глаза, с едва скрываемой нежностью, оглядывали ее лицо, приглаженные волосы. Густые брови сошлись к переносице, едва он заметил большой лиловый синяк. Ладонь продвинулась вперед по столешнице, намереваясь накрыть кисть Петры. Она едва двинула пальцами навстречу, но заметила спешащих к ним Гюнтера и хромающего Ленни с подносами, выпрямилась, пряча руки под стол, а Курт сделал вид, что просто тянулся за чашей. Выглядел он раздосадованным и немного смущенным, а Петра сама не смогла сдержать тихий вздох разочарования.       – Что с тобой произошло? – участливо спросила она у Ленни, который осторожно присаживался рядом с ней.       – Ерунда, – отмахнулся парень, бросив опасливый взгляд на приближающуюся Патрицию. – Попал в немилость к сержанту, – отмахнулся он, избегая подробностей. Пат расположилась напротив, убийственно строго взглянула на него. Изящные брови вопросительно взметнулись. А Ленни отрицательно покачал головой.       Петра недоуменно переводила взгляд с одного на другого, а потом хмыкнула, раскусив намерения Патриции. По лицам парней стало понятно, что та настрого запретила им приставать с расспросами и пялиться на нее.       Она благодарно улыбнулась подруге, получив теплую улыбку в ответ. Сейчас ей это было необходимо. Хотя Ленни показательно присвистнул, когда она отвернулась, невольно продемонстрировав гематому во всей красе. За что тут же получил мощный пинок под столом от Пат и еще один убийственный взгляд. Ленни зашипел, роняя ложку в суп и забрызгивая поверхность вокруг. Гюнтер прыснул со смеху, но тут же принялся закидывать горячую еду в рот, избегая смотреть на Пат. Курт покачал головой и тоже сосредоточился на своем обеде. Скулы покрывал светло-розовый румянец.       Петра уткнулась в чашку, скрывая широкую улыбку, только что получив ответ на вопрос сержанта Шмидт.       Очень хотелось расспросить друзей о жизни до поступления в Кадетский корпус: чем занимались их семьи, кто были родители. Про Курта она знала лишь то, что он работал вместе с отцом в конюшне, но понятия не имела о его старшей сестре, которая вернулась в родной город. О Ленни и Гюнтере Петра не знала ничего, кроме их имен. Патриция вчера обмолвилась, что благодаря вступлению в армию мать сможет не кормить еще один рот хотя бы три года. Вот и все, что ей было известно об окружающих людях, которые проявляли заботу и внимание, стали ей друзьями за столь короткий срок.       Но как бы сильна не была жажда выяснить как можно больше подробностей, к сожалению, сейчас у нее не было на это времени. У нее оставалось незаконченное дело.       – Ребят, я пойду, – она сжала ручки подноса, приподнимаясь со скамьи, – нужно найти сержанта, – голос был сиплым и надорванным, полностью теряющимся в гуле столовой, но друзья все же расслышали сказанное.       Курт подозрительно сощурил глаза, всматриваясь в лицо Петры и медленно двигая челюстью. До ее слов он бросал лишь короткие взгляды, будучи уверенным, что она не замечает. Гюнтер и Ленни выпрямились и озадаченно переглянулись, а Патриция поджала губы, словно знала, что собиралась сделать ее подруга. Она потянулась и схватилась за сухую ладонь, заглядывая в глаза.       – Ты же не собираешься...       – Все в порядке, Пат, – высвободив руку Петра, коротко улыбнулась и кивнула своим словам, заторопившись к столам раздачи, рядом с которыми располагалось место для использованной посуды.       Спиной чувствовала, как друзья прожигают перекрещенные клинки на форменной куртке, Петра старалась сохранить остатки достоинства и не опустить плечи. Внутренняя борьба между детскими страхами и честолюбием буквально разрывала ее изнутри. Хотелось царапать грудную клетку, пока все сомнения и неуверенность не выплеснуться наружу. Хотелось осознанного спокойствия и хладнокровия. Рассудительности. Баланса между истинными эмоциями и разумом. Вот как сержант Мюллер. Ей очень хотелось быть похожей на него. Скрывать слабости. Быть сильной и храброй. Но сейчас достаточно было лишь одного косого взгляда, и тонкие руки вновь предательски дрожали, испарина тут же покрывала лоб, а щеки вспыхивали стыдливым румянцем.       Многие оборачивались ей вслед, некоторые прятали ухмылки за кружками, кто-то, не стесняясь, показывал на нее пальцем. Рэмми в открытую ехидно посмеивалась и провожала ее жгучим взглядом, злорадно что-то вещая ребятам за столом.       Не смотреть на них. Стараться не обращать внимания. Просто пройти мимо. Конечно, сказать намного проще, чем сделать. К горлу подкатила тошнота. Ускорив шаг, она почти выбежала из столовой. Сухой знойный воздух ворвался в легкие. Петра уперлась ладонями в колени, часто дыша через рот. На лбу выступили липкие капли пота. Удары сердца шумом отдавались в ушах, гулко отбивая дробь.       – Хэй, стриженная голова!       С шумом втянув воздух, она резко обернулась и сразу же узнала говорившего. Пальцы машинально взметнулись к волосам, неуклюже скользнули по коротким прядкам, пытаясь их пригладить.       Неужели теперь ее не оставят в покое?       В тени строения, возле пузатых бочек для сбора дождевой воды с крыш, стояло трое солдат. Даже на таком расстоянии ей были видны огромные красные прыщи с белыми головками на лице одного из них. От одного лишь вида снова замутило. Второй приставал к ней вчера в столовой. Именно его голос был ей знаком. Петра нахмурилась. Кажется, его звали Маттео, и он был приятелем... Сердце упало в желудок, подпрыгнуло к горлу и вывалилось на пыльную землю перед ней, оставшись трепыхаться, как выброшенная на берег рыба, едва ее глаза дошли до третьего солдата. Это был никто иной, как Лео. Она во все глаза уставилась на него, тут же забывая об остальных.       Он стоял за спинами товарищей, прислонившись к шершавой стене и небрежно откинув голову. Синие глаза безразлично следили за парящим в ясном небе соколом, выискивающим мелких песчанок. Руки были сложены на груди, одна нога подогнута в колене, а пятка упиралась в потрепанный деревянный брус. Эта непринужденная и одновременно грациозная поза создавала вокруг него таинственную ауру. И, скорее всего, он прекрасно это знал, намеренно избегая встречаться взглядом с девочкой.       Необъяснимая досада возникла у нее в груди оттого, что Лео даже не посмотрел в ее сторону.       – Что вылупилась? – Маттео сделал шаг в ее сторону, привлекая внимание, склонив голову набок и противно ухмыляясь красным ртом. Петра машинально отошла на два шага. Он заметил испуг в широко распахнутых глазах. – Испугалась, кошечка? – слащаво причмокнул обветренными губами. – Хочешь к мамочке под юбку? – еще один шаг вперед и два назад. – Или титю?       Парень с прыщами заулюлюкал, подбадривая дружка. Лео по-прежнему стоял с отстраненным видом, словно ничего необычного не происходило. Наблюдать за полетом хищной птицы ему было куда интереснее, чем за издевками приятелей.       – Хочешь такую титю? – и вдруг Маттео спустил штаны, вывалил свой небольшой член и принялся трясти им в сторону ошарашенной Петры. – Можешь пососать, хэй! Или тебе по вкусу старперский хер? Неужто у Мюллера больше?       Тело затрясло от страха и омерзения. Внезапно захотелось залезть под ледяную воду и стоять до тех пор, пока холод не выбьет из памяти эти мерзкие слова и не смоет скользкие взгляды. Недоумевая, почему к ней прицепились и при чем тут вообще сержант Мюллер, Петра, как завороженная, округленными в панике глазами смотрела на непонятный отросток кожи, которым болтал Маттео, предлагая ей такую гадость.       – Что, понравилось? – двое громко загоготали, заставив Петру зажмуриться.       Ноги не слушались, но она худо-бедно пятилась назад, шаркая подошвами и заторможенно мотая головой, изо всех сил подавляя желание разреветься перед задирами. Почему Лео позволяет своим дружкам так обращаться с ней? Это же отвратительно.       Прыщавый вновь противно засмеялся и схватил пятерней себя за пах, подражая Маттео. Но штаны не спустил. Видимо, струсил.       Несмотря на полдень, ей стало холодно, на загривке зашевелились волосы, и появилось желание развернуться и сбежать отсюда как можно дальше. Со смешанными чувствами страха и надежды она посмотрела на двойные двери, но никто не спешил выходить, Петра не могла определиться: рада ли она этому обстоятельству или нет. Как минимум, не было свидетелей ее очередного унижения.       – Мы видели, как вчера вы ворковали за бытовкой, – произнес он, причмокивая на последнем слове, – сначала ушла ты, а следом он. Мы знаем, чем вы занимались, маленькая грязная потаскушка! – с каждым превратным словом ореховые глаза в шоке все больше расширялись, словно намереваясь вовсе вылезти из глазниц.       – Барри!       Он тут же заткнулся и чмокнул воздух перед носом, гадко улыбаясь и наслаждаясь перепуганным выражением лица Петры. В голосе Лео слышалась нескрываемая угроза и предостережение. Вот только на кого она была направлена?       Петра физически почувствовала, как по спине скользит что-то ледяное, едва встретившись с лазурным взглядом, жадно пожирающим ее лицо, шею, руки. Наконец-то Лео отвлекся от созерцания птицы и переключил свое внимание на бледную девочку, напуганную до предобморочного состояния. Но почему-то радости она не испытала. Он сощурил свои красивые глаза, все еще находясь в тени, и вновь откинул голову на стену, не сводя хищного блестящего взгляда. Лео молчал.       У нее застучали зубы от обиды и липкого чувства гадливости. Не намереваясь больше терпеть гнусности, она резко развернулась и сорвалась с места. Барри и Маттео высмеивали ее трусливый побег, крича и обзываясь в отдаляющуюся спину, предполагая, что она спешит на встречу к Мюллеру.       Пот заливался в глаза, стекал по скулам к подбородку, злобно пощипывая поврежденную кожу, не хуже того прозрачного раствора из пузырька сержанта Шмидт.       Она спешила скрыться от душащего стыда и ледяного безразличия, от нелепой и грязной ситуации, в которой оказалась. Еще более неприятным было осознание, что троица не случайно ошивалась у дверей, а нарочно поджидала ее. Слова парней, сопровождающиеся грубыми жестами, были не понятны ей, но очевидно одно: она стала свидетельницей неприемлемого и непристойного поведения. И вот теперь была благодарна Богу, что в это время никто не соизволил выйти или, наоборот, придти.       Шаги гулкими ударами отдавались по уже успевшей высохнуть земле. Солнце придирчиво следило за кадетом, не забывая посылать самые жгучие и яркие лучи, заставляя щуриться и часто смаргивать влагу, невольно образовывавшуюся во внутренних уголках глаз. Ветер вышиб все мысли, но не смог избавить от ощущения, будто ее насильно вывалили в помоях.       Петра замедлилась лишь тогда, когда стихли последние смешки и освистывания, переставшие доноситься до ушей вот уже несколько минут. Во рту пересохло, мышцы ног болели от напряжения, но на удивление легче становилось при неторопливой ходьбе, а не при полной остановке. Она медленно шла, восстанавливая дыхание и успокаивая бьющееся в горле сердце, в сторону одноэтажных маленьких хижин, в которых проживало руководство училища. Еще из далека она увидала рослую фигуру сержанта.       Петра замерла в нерешительности, переступая с ноги на ногу, вновь чувствуя сомнение. Интересно, а какого это – сдаться в самом начале?       Какого это стать разочарованием для людей, которые, не смотря ни на что, все же прониклись к ней симпатией?       Ореховые глаза наблюдали, как сержант Лэрисс о чем-то переговаривается с коллегой, жестикулируя руками.       Быть может, это и есть выход, который она искала с самого начала?       Правда была в том, что ей не хватало уверенности в себе. Среди ребят, которые были готовы жить и дышать своей новой кадетской жизнью, Петре, казалось, вовсе не было места. Она постоянно сомневалась в своих силах, в себе. Не было ли вступление в училище ее самой великой ошибкой?       Она принялась кусать тонкую кожу на губах, не сводя взгляда с сержанта.       Нет. Кулаки самопроизвольно сжались.       Это не ошибка, а ее единственное верное решение. Самостоятельное и первое из последующего множества. Без влияния родителей и без оглядки на мнение окружающих. Она сама так решила.       Глубоко вдохнув, она сделала шаг вперед.       – Сержант Хель, сэр, – вытянулась по стойке смирно.       Куратор оглядел ничего не выражающим взглядом, слегка зацепившись за отпечаток собственного сапога на бледной коже. Петра готова была поспорить, что увидела, как дернулся угол губ в подобии улыбки. Значит, ему на самом деле доставляет удовольствие издеваться над слабым.       Шмидт, стоявшая рядом, удивленно вскинула брови, вновь становясь похожей на рыбу.       – Чего тебе, Рал? – отмахнулся сержант, как будто она была назойливой мухой, и стрельнул в нее оценивающим взглядом.       Петра сглотнула, сжав ладони в кулаки, и выпалила:       – Разрешите закончить тренировку, – и подняла глаза, решительно выпятив подбородок. Тут же добавила, – сэр.       Хель удивился, выгнув губы вниз, и снова осмотрел кадета с ног до головы, будто прикидывал в уме, серьезно ли она говорит или нет. Но, видя горящие глаза и сжатые в нитку губы, сомнения рассеивались сами по себе. Шмидт криво ухмыльнулась, одобряюще кивая и подмигивая Петре, но так, чтобы не заметил сослуживец.       Удивила.       – Подходи после ужина к арсеналу, – растягивая слова, проговорил сержант, надевая кепку с козырьком, пряча лицо от палящего солнца, – там и решим, что с тобой делать.       – Да, сэр, – с ходу ответила Петра и, развернувшись на пятках, поспешила в сторону казармы. Пока он не передумал.       А Питер Хель провожал хрупкую детскую фигуру рассеянным взглядом и где-то в глубине души пожалел о том, как поступил с ней накануне.       Гордо вздернув подбородок, щурясь под палящим солнцем, Петра направлялась в расположение. Все в голове сложилось, как самый прекрасный витраж.       Тебе действительно стоит задуматься, а стоит ли оно того?       Перед глазами появилась Патриция, участливо сжимающая локоть. Ленни и Гюнтер, заговорщически переглядывающиеся между собой и старающиеся быть незаметными для нее. Теплый, обволакивающий небесный взгляд Курта, обещающий поддержку и защиту. Его широкая ладонь, робко двигающаяся навстречу ее. И, как гром среди ясного неба, крепкие жесткие руки на собственных плечах, прожигающие ткань куртки и рубашки под ней. Глубокий синий взор из тени, который ранил и одновременно заставлял пульс учащаться, а мысли сужаться лишь до одного единственного взгляда.       Так много противоречивых эмоций, чужих едких слов. Непонятных. Пугающих. Но так Петра ощущала себя живой.       Определенно, оно того стоило.