10. Падение

      Крэм с прищуром смотрит на неё, когда она подходит к нему с целым подносом. Чего там только нет: и тарелка сыров, и орехи, и мёд… А ещё хорошая бутылка вина, которую Эвелин унесла из погреба в замке. Одной бутылкой больше, одной меньше. Кто их вообще считает? Ничего, решила она, все эти напыщенные толстосумы надарят ещё. Инквизитор она или кто? У неё должны быть хоть какие-то привилегии…       Эвелин поставила поднос на стол и, взявшись за спинку второго стула, подвинула его ближе и решительно уселась на него.       — Прости, — со всей искренностью, на какую только была способна, сказала она. — Я не должна была говорить то, что сказала.       — Но вы это сказали, — холодно замечает Крэм.       — Да, сказала. И не буду отрицать, что до сих пор верю в это. Но я не имела права лезть к тебе со своим мнением, особенно когда меня об этом не спрашивали… — Эвелин откупорила бутылку и налила в кружку Крэма немного вина. — Правда в том, и я действительно так считаю, что ты хороший человек. Какими бы ни были твои причины жить так, как ты живёшь, это ничуть не умаляет твоих талантов.       Крэм смотрит на неё более заинтересованно и уже не так холодно, как в самом начале. На самом деле извиняться перед ним она вовсе не собиралась. Но Бык это недоразумение ценил, а Эвелин ценила Железного Быка. Ситуация патовая, и ей снова пришлось чем-то жертвовать, дабы сохранить тень хороших отношений. Если Бык действительно верит в то, что сказал ей тогда, то хотя бы поэтому она должна была извиниться.       Она проводит с Крэмом остаток вечера. Крэм, напившись и немного разомлев от десятилетнего выдержанного вина, рассказывает свою историю. Эвелин слушает внимательно, на этот раз действительно стараясь проникнуться болью чужой жизни.       Видел бы сейчас её научрук, точно бы засчитал практику до конца её обучения.       К концу разговора к ним присоединяется Бык. Он с одобрением смотрит на Эвелин и улыбается краешком рта, словно гордый родитель, радуясь успехам своего непутёвого чада.       — Вы красивая, — икнув, внезапно признаётся Крэм.       — Вот как? — вежливо приподняла бровь Эвелин. Бык хмыкнул в кружку, но ничего не сказал.       — На самом деле вы самая красивая женщина, которую я видел, — пылко произнёс Крэм. Эвелин всё меньше нравится, куда идёт этот разговор, но почему-то она слушает. Ей так редко делали комплименты… Она никогда не придавала значение внешности, не возводила это в культ и сейчас была немало удивлена, что даже такой, в свои самые паршивые дни, может кому-то нравиться. — Когда впервые вас увидел, подумал, что вы полукровка: такая маленькая, изящная, с такими большими глазами…       — Слышь, Крэм, может, тебе уже хватит? — рискнул вмешаться Бык, но он явно опоздал со своим предупреждением, потому что подчинённого уже прорвало на откровенность.       Крэм махнул рукой, пригубив ещё алкоголя — для храбрости, видимо, чтобы не терять решимости признаться.       — Да, глаза большие… — глядя в свою кружку, пробормотал он. — Но такие печальные… Вы тогда пришли такая бледная, словно призрак, мне захотелось голову оторвать тому, кто вас расстроил. А вы… Вы!..       Эвелин сочувствующе похлопала парнишку по плечу.       Красивая? Он это серьёзно?       Эвелин хочется горько рассмеяться, но разговор выбил её из колеи, а ещё задел какие-то потаённые струнки души. Она всегда была занята: училась, старалась соответствовать ожиданиям родителей, быть хорошей дочерью и примером для младшей сестры. Иногда подруги обращали её внимание, что мужчины заглядываются на неё, провожают взглядами, выворачивая шеи. Но то ли аура у неё была такая, то ли собственная неуверенность не позволяла ей построить с кем-то длительные крепкие отношения.       Солас был первым, с кем она позволила зайти себе дальше поцелуев. И, похоже, ещё на долгое время останется единственным. Обжёгшись однажды, в следующий раз предпочтёшь держаться подальше от открытого огня.       Но, может, это правда? Со стороны ведь всегда виднее. Она ведь каждый день смотрит на себя в зеркало, прекрасно знает обо всех своих недостатках, а потому не допускает мысли, что они могут быть не видны другим.       А теперь ей так легко говорят, она красивая — и не просто красивая, а…       — Ты сказал… подумал, что я полукровка, почему? — заострила внимание на странной оговорке Эвелин.       Крэм неопределённо пожал плечами, виновато опустив взгляд в свою кружку.       — Понимаю, об этом не принято распространяться… — смущённо и даже немного виновато пробормотал он.       — Да ладно, тут же все свои, — решил сбавить градус неловкости Бык, от души хлопнув подчинённого по плечу. Крэм едва не свалился со стула, но, уже закалённый подобными дружескими жестами, лишь неловко отмахнулся.       — Да я не то чтобы что-то скрываю… — совершенно растерянно отозвалась Эвелин. — Просто… ну… какая из меня полукровка? На гнома я явно не тяну, а на кунари — подавно. Да и на эльфийские уши у меня совершенно точно ни намёка.       На неё посмотрели так, будто она сморозила какую-то вульгарную глупость.       Тогда она и узнала, что от союза людей с любой другой расой всегда рождаются люди.       — Но погодите, но это даже с биологической точки зрения невозможно! — принялась доказывать свою собственную правоту Эвелин.       Бедный Мендель, должно быть, в гробу переворачивается от такого надругательства над всеми его законами.       В какой-то момент к ним присоединился Варрик, ещё с порога заслышав оживлённый спор, а позже подсел и Дориан. Но Павус-то пришёл пропустить кружечку другую с Быком, а был втянут, должно быть, в самый бесполезный, но оттого интереснейший спор в его жизни.       Эвелин выклянчила у Варрика листок и угольный карандаш, которые гном повсюду таскал с собой, если вдруг на него неожиданно снизойдёт вдохновение. Она в подробных схемах и рисунках объяснила, почему у двух голубоглазых родителей никогда не родится кареглазый ребёнок, а у брюнетов — блондин. Так что и у ребёнка-метиса, или, как здесь презрительно говорили, полукровки, должны быть признаки обоих родителей.       Но факт оставался фактом: этот сумасшедший мир безжалостно попирал не только фундаментальные законы физики и химии — одни зелья восстановления, за считанные часы способные убрать неглубокую рану, чего стоили, — но и такие, казалось бы, незыблемые вещи, как наследственность.       С чего начался этот спор, все уже благополучно забыли, но Эвелин помнила.       Значит, окружающие считали её плодом греха и разврата? Неудивительно, что к ней относились так несерьёзно.       Но то, что её родителем мог бы быть эльф, было даже смешно! Скорее, уж какой-нибудь гном-наземник, ведь она была такой мелкой. Но не коренастой, а скорее… кукольной.       В своих покоях Эвелин первым делом подошла к зеркалу, сняла меховую жилетку, задрала рубаху, принявшись изучать свои впалые бока. Нет, здесь вовсе не наследственность постаралась, а депрессия и, как результат, банальное недоедание, а если вспомнить её проблемы с алкоголем, то ничего удивительного в её внешности не было. Удивительно, как до сих пор не посинела…       В таком двусмысленном положении её и застал Дориан — разглядывающей себя в отражении.       Он окинул её странным взглядом: что-то между удивлением и беспокойством. Должно быть, со стороны она действительно выглядела забавно, вот так стоя боком к зеркалу и щипая себя за бока. Где они, её лишние килограммы, которые ещё совсем недавно она, скрепя сердце, сочла безнадёжными, стойкими к любым диетам и физическим нагрузкам?.. Теперь и правда ничем не лучше тощенькой эльфийки!       Дориана она заметила не сразу. Когда же повернула голову и их взгляды встретились, то была настолько ошеломлена его неожиданным появлением, что так и осталась стоять, не потрудившись привести одежду в порядок.       — И что же ты делаешь? — полюбопытствовал Павус с нарочитым простодушием в голосе.       Эвелин вздрогнула, будто звук чужого голоса снял с неё оковы оцепенения. Она покраснела и поспешила поправить рубаху, прикрывая все обнажённые части тела. Хотя вряд ли Дориан мог оценить их как мужчина, элементарное уважение никто не отменял.       — А на что похоже? — произнесла она немного раздражённо, чувствуя себя застигнутой врасплох в этой неловкой, почти интимной ситуации.       — Есть парочка вариантов, но мне бы хотелось услышать твою версию происходящего, — усмехнувшись в усы, произнёс Дориан. Он поднялся на последние пару ступеней и, остановившись напротив Эвелин, пристально посмотрел на неё. Его взгляд был настолько серьёзным и нетипичным для него, что ей захотелось малодушно отвести взгляд.       — Ничего такого, за что надо было бы переживать, — небрежно бросила она, пожав плечами.       — О нет, дорогуша, — Дориан наставительно поднял палец, всем своим видом показывая, что ей не удастся избежать этого разговора. — Ты просто обязана мне всё рассказать!       Эвелин приподняла бровь, удивившись такому заявлению. Обязана? Разве? Но её лёгкое раздражение быстро утихло, сменившись обречённой покорностью. Она вздохнула и опустила голову.       — Нечего рассказывать, — буркнула она.       — Да неужели?       Эвелин подняла взгляд и с недоумением посмотрела на чародея. Она не понимала, какого именно ответа он от неё так упорно добивался, и не могла найти ничего, что могло бы вызвать подобный интерес в этой неловкой ситуации.       Дориан же, удобно устроившись на диване и вальяжно раскинув руки по спинке, смотрел на неё, словно ожидая какого-то шокирующего признания. Эвелин же всё меньше нравилось происходящее.       Она вообще не любила моменты, когда упускала какое-то важное, ключевое звено, и недостаток информации, который просто никак нельзя было сиюминутно восполнить, сказывался на всём разговоре, делая его по-настоящему нелепым.       Будто слепой с глухим разговаривает, ей-богу!       — Что у тебя случилось? — немного мягче спросил альтус, жестом приглашая её сесть рядом.       Эвелин удручённо вздохнула и с самым понурым видом присела на краешек дивана.       Говорить об этом было как-то неловко. Произносить вслух то, во что с трудом веришь сам, казалось несусветной глупостью, какой-то дурацкой шуткой, в которой она забыла всю главную соль и теперь просто не способна донести её так, чтобы рассмешить собеседника.       Но ведь это Дориан… Иногда Эвелин казалось, что она может рассказать ему всё, не кривя душой, не привирая и не стараясь казаться лучше, чем она есть на самом деле. Уверенность в том, что он поймёт и, главное, не осудит, была страшно завлекательной, но опасной.       Она упорно твердила себе, повторяла, как мантру, что никому нельзя доверять. Но правда в том, что человек не может быть один. Ему обязательно нужен кто-то рядом, кто просто выслушает, поддержит в трудную минуту и проявит хоть каплю доброты.       Наверное, сильным людям это не нужно; наверное, они и без чужого одобрения и поддержки знают, как поступить лучше. Но, видимо, она совсем не сильный человек. И сколько бы она ни храбрилась, сколько бы ни лгала себе, правда всё равно догоняет её и безжалостно бьёт под дых, вынуждая покорно склониться перед ней и признать: всё так и есть.       — Крэм назвал меня красивой… — тихо призналась она, старательно избегая взгляда Дориана. Павус лишь приподнял бровь, но промолчал, продолжая смотреть на неё, словно поощряя продолжить. Эвелин почувствовала себя неловко под этим пристальным вниманием и, поёрзав на месте, сцепила пальцы в замок и обхватила ими колено. — Ну, красоткой прям, понимаешь?       Дориан чуть нахмурился, подтверждая её опасения. Она действительно не поняла эту шутку и теперь даже не могла блеснуть чувством юмора при других. Ей было так стыдно говорить о чём-то столь личном, о том, что занимало все её мысли и изменило её представление о себе. В глубине души она отчаянно нуждалась в чьём-то одобрении, и подобные комплименты, столь неожиданные и идущие вразрез с её внутренним самоощущением, буквально выбивали почву из-под ног.       Она чувствовала себя нелепо, произнося это вслух, а потому поспешила действительно обернуть всё в шутку.       — Глупость, правда? — нервно улыбнулась Эвелин. — Но как он это говорил… Сказал, что я самая красивая женщина, которую он когда-либо видел. Наверное, не стоило его угощать тем орлесианским вином… Его послушать, так все другие женщины исчезли с лица земли…       Какое-то время Дориан продолжал сверлить её взглядом. Эвелин даже рискнула повернуть к нему голову и вздрогнула, увидев в его глазах недоверие.       — Так ты это серьёзно… — поражённо изрёк он. Что бы он ни ожидал услышать, это явно было не то.       Эвелин медленно кивнула, совершенно сбитая с толку.       Внезапно Дориан облегчённо рассмеялся. Он откинул голову и прикрыл глаза рукой.       — Эй! — возмущённо воскликнула Эвелин. — Я, конечно, не говорю, что прямо уж со всем согласна, но всё же не такой реакции я ожидала от своего лучшего друга.       — Лучшего друга? — вкрадчиво уточнил он. — О, я польщён, дорогая!       Чародей вмиг повеселел, а его глаза, поймавшие свет огня из камина, заискрились знакомыми смешинками, которые Эвелин так любила.       — Ты с темы-то не соскакивай! — не дала она себе купиться на подобный трюк. Это же важно, в конце концов — для неё важно узнать, что Дориан думает об этом. Ведь он единственный, кому она безоговорочно поверит.       Дориан улыбался так искренне, что не было никаких сил на него долго обижаться. В конце концов Эвелин и сама не сдержала улыбки. Обхватив себя руками, она забралась с ногами на диван, уютно привалившись к чужому боку.       Между ними повисло молчание. Тихие сумерки окутали комнату, и лишь треск поленьев в камине наполнял помещение жизнью. Это не застывший момент, время идёт, движется дальше. Просто ей наконец спокойно. Просто с ней рядом нужный, правильный человек, тот, кого она с гордостью во всеуслышание может назвать своим другом.       Его рука опустилась ей на плечо и невесомо, почти деликатно погладила.       — Ты прекрасна, — со всей серьёзностью заявил Дориан. — И я удивлён, что ты сама об этом не знаешь.       Эвелин ожидала чего угодно, но точно не этого. Есть разные слова: одни жалят, оставляя на душе незаживающие ожоги, которым будет суждено кровоточить не один год. А есть те слова, которые наполняют душу звенящим чистым трепетом, окутывают теплом и наполняют светом… Таких слов немного, но они особенные.       Вот только когда вокруг столько грязи, столько зла, невольно начинаешь искать подвох в искренности. А искренность — чертовски робкая штука. Спугнёшь раз, отвернёшься в порыве собственной недоверчивости, и она больше никогда не появится на твоём пути.       Слышать, что она красива, было… удивительно. А ещё ново и оттого так странно…       — Если это шутка, то я её не понимаю.       Эвелин выпрямилась, с немым укором взглянув на Павуса.       — Разве похоже, что я шучу? — поинтересовался он.       — И что же во мне красивого? — горько усмехнулась она, разведя руками, словно предлагая взглянуть на себя как следует. — Бледная, с вечными мешками под глазами, без всяких полезных навыков и знаний. О, и ещё у меня скверный характер, а вкупе со всеми признаками алкоголизма я действительно не понимаю, что во мне может быть красивого!       — Напомню, что я не раз предлагал немного подрумянить твои прелестные щёчки, — с лукавой улыбкой поддел Дориан.       Эвелин поражённо выдохнула. Похоже, с Дорианом бесполезно спорить на эту тему. У неё на руках нет никаких убедительных доводов, а Дориан играючи отобьёт любой её пассаж.       — А какой в этом смысл? — печально вздохнула она, в очередной раз повторив свою вечную отговорку на все подобные предложения чародея поколдовать над её внешним видом.       Дориан покачал головой.       — Как, скажи мне? Как у леди Инквизитора может быть столь чудовищная, просто недопустимо низкая самооценка?! — почти натурально ужаснулся он, едва не всплеснув руками.       Эвелин могла бы ответить, что у неё было не так много возможностей для повышения самооценки, ведь проблемы сыпались на неё как из рога изобилия. Не успеваешь ни за что хвататься! Да и откуда взяться уверенности в себе, когда все вокруг так её не ценят? Советники предпочли Амелл, Варрик — Хоук, а Солас… Впрочем, о нём лучше не думать. Это была отдельная и болезненная тема для её сердца.       Тем временем Дориан поднялся с дивана и, проворно схватив её за руку, потянул за собой. Эвелин не успела даже издать возглас, когда Павус повернул её лицом к зеркалу и, аккуратно собрав её волосы, убрал их ей за спину.       Чувство дежавю охватило её, буквально захлестнуло. Эвелин вдруг показалось, что её волосы собраны, как тогда в Халамширале, и Дориан сейчас приложит к её обнажённым ключицам увесистое украшение, решая, подойдёт ли оно к её образу.       — Взгляни на себя, — произнёс он, наклоняясь к её уху. — У тебя такая чистая кожа, нетронутая солнцем. Да все знатные дамочки без колебаний заключили бы сделку с демоном, чтобы хотя бы на день их лица стали такими же безупречными, как твоё, — Дориан нежно коснулся её лица кончиками пальцев, очерчивая линию скулы, и, скользнув к подбородку, слегка сжал его. — Это и называется красотой.       Эвелин хотела возразить, но Дориан не позволил ей шелохнуться, не дал отвернуться от своего отражения.       — Красота должна идти изнутри, — всё же не смогла промолчать Эвелин. Альтус, казалось, ждал чего-то подобного. Он выпрямился, властно опустив обе руки ей на плечи.       — Уверенность не берётся из ниоткуда. Все твои недостатки легко исправить — для этого нужно лишь немного косметики и, пожалуй, капельку веры в себя, — нравоучительным тоном сообщил он.       Эвелин окинула своё отражение придирчивым взглядом. Но на этот раз она действительно постаралась разглядеть то, что видел в ней Дориан. Она похудела, можно сказать, что осунулась, но от этого её глаза стали казаться ещё больше.       Эвелин не знала и не понимала многих вещей, поэтому не боялась спрашивать мнения других. А как известно, люди любят, когда к их мнению прислушиваются, когда смотрят на них, ловя каждое слово. Эвелин не стеснялась обращаться к другим за помощью и смотрела, должно быть, с живейшим интересом, невольно делая их чуточку значительнее и авторитетнее в собственных глазах.       Она говорила Быку, какой он сильный, раз так умело может орудовать огромным топором. Сэре — что она ловкая, а её грубые комментарии порой зрят в корень. Блэкволлу она часто говорила, что он сострадательный и галантный, ведь если бы не его заступничество, то Кассандра всегда одерживала бы верх в тех вопросах, которые Эвелин считала важными, и вообще, за ним как за каменной стеной. Вивьен изящна, просто пример женственности и утончённости. Солас умён, и без его советов она бы давно пропала. А Дориан… Дориан просто лучший.       И он прав: любой недостаток можно исправить. Внешность, как и всё остальное, требует огромной работы и вложений — прежде всего времени. Но для этого требовались силы, которых у Эвелин не было. Но теперь будут. И ничего, что окружающие считают её полукровкой, что с того? Полукровки — самые счастливые, ведь их родители действительно любили друг друга, раз сошлись, несмотря на все противоречия и разногласия между своими народами. Полукровки не плод греха, они родились в любви, а значит, любовь должна быть фундаментом их жизни. И для Эвелин она тоже будет новым краеугольным камнем. Она полюбит себя такой, полюбит это чужое солнце, пейзаж за окном, пыльную дорогу и людей, что её окружают.       Начинать менять мир всегда нужно с себя, для этого всего-то надо признать свою неправоту, неидеальность. Да, шаг трудный, требующий храбрости и колоссальной силы воли, но необходимый. Её неуверенность уже наломала дров, и Эвелин не могла позволить испортить что-то ещё.       Руки на её плечах вдруг сжались сильнее, и Эвелин нехотя перевела взгляд в отражении к лицу Дориана.       Он выглядел странно смущённым, но беспокойство, читающееся в его глазах, было сильнее любых сомнений.       — Значит, дело было просто в неуверенности? — спросил он.       — Да, — чуть нахмурившись, ответила Эвелин. Дориан с облегчением выдохнул и выглядел при этом так, будто с его плеч исчезла целая гора. — А что?       — Просто я подумал… Нет, конечно, ты должна знать о лунном чае… Иначе ты могла бы обратиться ко мне за нужным зельем, — невпопад произнёс он. — Да, ты непременно сказала бы мне об этом… Видимо, я просто всё понял не так.       Эвелин развернулась к Дориану и ошарашенно посмотрела на него.       — Постой, ты думаешь, что раз я не прошу у тебя каких-то там зелий, то… — Эвелин не смогла закончить эту мысль, ведь совершенно не представляла, о чём он вообще говорит.       — А что ещё я мог подумать? — резко выдохнул Павус, всплеснув руками. — Ты стояла, разглядывая свой живот. И вид у тебя был такой, будто ты в отчаянии!       — Ты подумал… Нет, погоди… — Эвелин сжала переносицу пальцами. Она представила ситуацию со стороны и похолодела, осознав, как двусмысленно это могло выглядеть. — Ты решил, что я беременна?!       — А что ещё мне прикажешь было думать? — с лёгким возмущением поинтересовался Павус. — Сначала ты говоришь, что была с мужчиной, а потом я нахожу тебя в столь… щекотливом положении.       — Уж точно не то, что ты подумал, — мрачно сказала Эвелин. — Да и от кого бы…       — Вот! — обрадовался альтус. — Конечно, про тебя и нашего славного сэра Каллена давно гуляют слухи, но сам я никогда не видел никаких фактов, подтверждающих эти сплетни.       — Так ты мне не веришь? — удивилась Эвелин. — Считаешь, что я придумала, что переспала с мужчиной?       — О, дорогая, поверь, об этом бы судачил весь Скайхолд!       — По-твоему, я не могу никому понравиться? — с упрёком спросила она.       — Что ты, дорогая, напротив! Скажу тебе даже больше: я частенько замечаю, как некоторые мужчины и даже женщины, едва не ломают себе шеи, провожая тебя взглядом!       — Тогда почему?.. Погоди-ка… Ты серьёзно? И сколько таких?       — Достаточно, — довольный тем, что смог заинтриговать её, усмехнулся Дориан. — Иногда мне даже кажется, что и наш эльф-отступник заглядывается в твою сторону. Но уверен, это лишь моё богатое воображение. Впрочем, я редко ошибаюсь, так что это уже о многом говорит в пользу моих слов. Готов поставить лучшую бутылку вина, что многие скажут тебе то же самое.       — Но ты всё равно не веришь, что я переспала с кем-то, — иронично усмехнулась Эвелин. — Зато первое, о чём ты подумал, увидев меня с голым пузом, — это то, что я беременна!       — И я рад, что был единственным, кто удостоился чести узнать твой маленький постыдный секрет, — улыбнулся альтус. Эвелин фыркнула. — Иначе Мариден пела бы сейчас в таверне совсем другие песни.       — Да ну тебя! — шутливо ударила его в плечо Эвелин. — Я же рассказала тебе как другу, а не для того, чтобы мою личную жизнь обсуждала каждая собака!       — И я это ценю, — картинно приложил руку к груди чародей. Он лукаво взглянул на неё и вдруг протянул руку, заправив выбившуюся прядку волос ей за ухо; взгляд его потеплел, с таким щемящим душу налётом нежности. — Но я волнуюсь за тебя. По правде сказать, ты единственная, кого я могу и хочу называть своим другом.       Эвелин открыла рот от изумления, не в силах произнести ни слова. Чтобы такой человек, как Дориан Павус, уверенный в себе, умный, талантливый и именитый, обратил внимание на такую, как она… Нет, она не должна так думать. Больше не должна. Именно потому что он умён, он знает, что делает. Видимо, он нашёл в ней что-то, чего ему так не хватало, и потянулся к этому, как и она сама тянулась к нему. Она не должна и не будет сомневаться в его искренности.       — Благодарю, — выдохнула она с неподдельной радостью, шагнув вперёд и заключив альтуса в объятия. Его руки нежно легли ей на лопатки, притягивая ближе. Сердце её затрепетало от переполняющей его благодарности и тепла.       Как мало, оказывается, надо для счастья. Ведь Дориан мог сейчас сидеть в таверне, наслаждаясь вечером и компанией тех людей, с которыми он хотел быть. Но он здесь, рядом с ней, беспокоится о ней и искренне хочет помочь.       Эвелин знала, что ни на что это не променяет.       Краем сознания она уловила, как скрипнула дверь, но в тот момент её это совсем не волновало.

***

      Остаток вечера прошёл в приятной компании, дружеских шутливых спорах и ни к чему не обязывающих разговорах.       Дориан принёс целую гору косметики, с важным видом объяснял, как правильно пользоваться сурьмой и румянами, дабы выгоднее подчеркнуть её достоинства и умело скрыть любые недостатки. А ещё между делом, как бы невзначай, провёл ей целый экскурс по средневековым, а в данном случае тедасским методам контрацепции и особенно подчеркнул, что если у неё на горизонте появится мужчина, Эвелин ни за что не должна позволять ему себя «пачкать».       Эвелин краснела, кусала от волнения губы и не знала, как деликатнее перевести разговор на другую тему. Любые сведения, особенно касающиеся здоровья, не могут не быть полезными. Но в своём мире она никогда не обсуждала подобное ни с кем, даже с подругами. А тут вынуждена выслушивать нравоучения от мужчины, который удивительно хорошо разбирался в вопросе.       А на самом деле Дориан не сидел в четырёх стенах своего сказочного поместья — сбегал в «народ» при первой же возможности; по молодости был завсегдатаем всех злачных мест Минратоуса и Портового городка, поэтому чужих историй наслушался немало, своими глазами наблюдал, как, казалось бы, из-за одной нелепой ошибки, даже одного необдуманного, в сердцах брошенного слова рушились судьбы и ломались жизни. И на всё-то у него было своё мнение, как находился и дельный совет.       Поэтому Эвелин слушала и про косметику, и про нравы тевинтерцев, и об эгоизме некоторых мужчин, совсем не считающихся с женщинами и преследующих лишь собственные удовольствия; она узнала, у каких торговцев лучше покупать белила, а у каких духи. Для подобных разговоров не хватало разве что маленькой уютной кухоньки, заварочного чайничка и какого-нибудь лёгкого фруктового тортика. Но даже так, в продуваемом горными ветрами помещении на верхушке самой высокой башни, Эвелин чувствовала, будто на миг вернулась домой.       Провожала альтуса она с искренней улыбкой и приятной усталостью после столь долгой доверительной беседы.       Поэтому робкий, неуверенный стук в дверь стал полной неожиданностью. И, конечно, кого она точно не ожидала увидеть на своём пороге, так это Эллану Лавеллан.       Эльфийка мялась, не зная, куда деть взгляд и как обозначить причину своего визита.       — Мы можем поговорить? — наконец сказала она, взглянув на Эвелин уверенно и твёрдо.       У Эвелин не нашлось причин отказать ей, хотя и очень хотелось. Но в конце концов любопытство, что именно долийской колдунье могло понадобиться от неё, пересилило, а потому она посторонилась, пропуская её внутрь.       Они молча поднялись по лестнице, молча расселись у камина: Эллана присела на краешек дивана, а Эвелин — в кресло рядом с огнём.       Лавеллан осматривала её покои, будто что-то вынюхивала тут, к чему-то примерялась. Разумеется, это было не так, но Эвелин настолько привыкла ассоциировать эльфийку со всем негативом, что происходил с ней в последнее время, что и сейчас она прищурилась, сверля гостью холодным настороженным взглядом.       У них не было общих интересов и тем для разговора, поэтому Эвелин почти не сомневалась, о чём, вернее, о ком пришла поговорить с ней Эллана. Интерес вызывало лишь то, почему облегчить душу она пришла именно к ней.       Предсказуемо, неинтересно, банально. И почему именно сейчас?       По правде сказать, Эвелин совсем не хотелось её слушать.       — Речь пойдёт о Соласе? — холодно осведомилась она, когда затянувшаяся пауза стала совсем уж неприличной. Эллана вскинула голову, посмотрев на неё растерянно и почему-то смущённо. — Если да, то сразу — до свидания. Мне совершенно не хочется лезть в чьи бы то ни было отношения. Разбирайтесь сами.       — Я просто… — Эллана сглотнула. Видимо, говорить о личном, да ещё с человеком, было для неё в диковинку. — Я хотела спросить вас о том случае.       Эвелин не собиралась поощрять её продолжить, а потому молчала. Но её взгляд был суровым и очень доходчиво намекал, что компания эльфийки нежелательна и лучше ей будет прислушаться к ней и уйти. Жаль, что Лавеллан в упор не видела, не понимала и не чувствовала никаких намёков.       Но так ведь всегда бывает: важные темы пересиливают страх, стыд и нерешительность, вынуждают говорить, выплёскивать душу, пока не иссякнут слова. На самом деле это важно — выговориться. И Эллана говорила, не замечая её посыла или намеренно игнорируя все невербальные сигналы.       — Hahren… В смысле, Солас… В каких вы отношениях? — прямо спросила она.       — Разве он не объяснил тебе? — удивилась Эвелин. Эллана помрачнела и качнула головой.       — Я не позволила себе расспрашивать. Мне показалось, что он вообще не хочет говорить о вас…       Эвелин хмыкнула. Ну ещё бы он хотел…       — Поэтому ты решила прийти ко мне, — подытожила она. — Понять только не могу, зачем.       — Солас… важен для меня, — выдохнула эльфийка и понурила взгляд. Щёки её порозовели, и она поджала губы в бесполезной попытке скрыть своё волнение. — Очень важен, — зачем-то добавила она.       — И к чему мне эта информация? — нахмурилась Эвелин. Она всё никак не могла взять в толк, зачем Эллана рассказывает ей всё это. Ведь если она думает, что её что-то связывает с Соласом, то не глупо ли вообще заводить с ней этот разговор? Что она хочет услышать?       — Эльфы редко сходятся с людьми. Мне показалось невероятным, что hahren мог настолько сблизиться с человеком.       — Почему нет?       — Просто это… предательство, — поражённо сказала Эллана, словно не веря, что ей приходится объяснять прописные истины. А Эвелин не понравилось слово, которым она охарактеризовала суть проблемы.       — Ну, может, в твоём клане это так и есть, но, как ты, наверное, успела заметить, Солас не долиец, и у него может быть своё мнение на этот счёт.       — Поэтому я и пришла к вам, — Эллана посмотрела ей в глаза, и что-то подсказывало Эвелин, что она больше не станет тушеваться. — Скажите, что между вами происходит? Я должна знать!       — А почему я должна тебе об этом докладывать? — вкрадчиво осведомилась Эвелин. Она вдруг расправила плечи и медленно откинулась на спинку кресла, впервые при разговоре с этой девицей чувствуя себя уверенно, хозяйкой положения. — Но мне вот что интересно, почему ты зовёшь его hahren? Весь Скайхолд в курсе вашего романа, а ты всё равно так учтиво, чопорно. Так почему именно так, Эллана? Почему не как-то по-другому? Ну, я не знаю, elgara, например, или emma lath?       Эллана выглядела поражённой, что Эвелин так хорошо продвинулась в изучении эльфийского языка. Но она почти сразу помрачнела, и вид у неё был расстроенный, даже потерянный; неудивительно — это неприятно, когда совершенно посторонний человек буквально тычет в самое больное.       — Мне бы хотелось, — шепнула она. — Но я не смею, пока не буду уверена, что он мне позволит.       — Как всё сложно, — вздохнула Эвелин и покачала головой. — Но вряд ли я смогу тебе чем-то помочь. Нет, не так: я не хочу тебе помогать.       — А вы могли бы? — тут же осведомилась Эллана. Эвелин совершенно не понравилось, с какой надеждой она на неё смотрела.       Да, она могла бы. Это так просто — дать парочку житейских советов, а добавив к этому щедрую порцию своего психологического анализа, не составит труда найти правильные слова, метафорические «рычажки давления», чтобы убедить объект её воздыхания обратить на неё наконец внимание. К себе ту же методику, увы, не применишь. Личное — всегда личное, сокровенное; оно лелеется у сердца, томится в душе, равнодушие причиняет боль, а ответная мимолётная улыбка дарит счастье.       Эвелин хотела бы быть непредвзятой, хотела бы помогать всем, кто бы ни попросил её о помощи. Но она не могла.       — Могла бы, — не стала отрицать она. — Но, как я уже сказала, я не собираюсь лезть в ваши отношения.       И тогда Эллану прорвало:       — Я не понимаю, что делаю не так! Я ведь вижу, что он тоже ко мне неравнодушен. Он такой сильный маг, столько знает о мире и нашей культуре; когда я с ним, мне кажется, что он может открыть мне целый новый мир, о котором я даже не догадывалась! И он так добр, так вежлив со мной… Но он игнорирует все мои намёки, а когда я решаюсь сказать всё прямо, находит любой дурацкий предлог, чтобы уйти. Я не понимала, в чём причина. До того дня, когда вы поцеловали его, а он…       Эллана прервала себя, пока не сказала лишнее, о чём наверняка пожалеет. Она немного отдышалась, переводя дух.       — Вы вместе, да? — с болью в голосе задала она свой главный вопрос. — Поэтому он не отвечает мне взаимностью…       Эвелин знала, что горько пожалеет об этом. Но она не могла смолчать, ведь она всегда хотела помогать людям, облегчать их душевную боль. Тем более у неё было что сказать ей.       — Он был добр и со мной, и мне тоже казалось, что заинтересован во мне, — Эвелин отвела взгляд, устремив всё своё внимание на потрескивающий огонь в камине. — Но на самом деле Соласу никто не нужен. Вернее, правильнее будет сказать, что он сам зачем-то убедил себя в этом. Может, виной всему какая-нибудь скверная история, может, какая-нибудь женщина разбила ему сердце, а он из той породы мужчин, любящих лишь раз в жизни.       Эллана слушала, ловя каждое её слово. А Эвелин вдруг подумала: действительно, почему она раньше не дошла до подобной очевидной мысли? А в свете того, что она узнала об эльфах сегодня и о чём с таким пылом заверяла её Эллана, всё сходилось: у эльфов не принято сближаться с людьми, и это объясняло, почему Солас так вёл себя с ней и почему предпочитал скрывать их связь. Инквизитор и маг-отступник, репутация… Ха! Да он просто щадил её наивность и решил, как она и советовала, не переваливать с больной головы на здоровую. А она тоже хороша, даже не потрудилась узнать о быте эльфов, что у них принято, что считается приемлемым и порядочным. Вместо этого, вместо того чтобы разобраться в окружающей её реальности, она ударилась в историю, в сказки об эльфах и их богах. В прошлом нет ответов, по крайней мере, на те вопросы, которые может задать только человек здесь и сейчас.       Поговорить… Это же так просто! Высказаться, выслушать и вместе прийти к какому-то решению. Без криков, истерик, необоснованных претензий. Просто… поговорить. Неужели это было так сложно?       Но чего уже плакать по снятой голове — назад уже ничего не вернуть, да Эвелин и не собиралась. Но, может, эта тощенькая эльфийка с большущими зелёными глазами сможет растопить его сердце и подарить немного счастья?       Эвелин никому не желала ничего плохого. Не желала она зла и Соласу. Если не получилось у них, то пусть получится с кем-то ещё.       — Между нами ничего нет, о чём тебе стоило бы беспокоиться, — нехотя сказала она. — Но я думаю, что ты всё же должна поговорить об этом с ним, а не со мной.       Казалось, бесполезный разговор окончен, очевидный ответ получен, но Эллана не торопилась уходить, продолжая сидеть на месте и нервно теребить рукава своей рубахи. На неё она старалась не смотреть.       — Ну что ещё? — грубее, чем планировала, бросила Эвелин. — Мне больше нечего тебе сказать. За остальным иди к Соласу.       — Вы правы, — тихо выдохнула Эллана. — Спасибо, что были честны со мной.       Эвелин небрежно махнула рукой.       — На самом деле я… должна извиниться перед вами, — совсем другим тоном заговорила эльфийка. — Сегодня я приходила к вам и невольно услышала ваш разговор. И… примите мои поздравления!       Эвелин хмуро покосилась на Эллану, сбитая с толку подобными заявлениями.       Лавеллан подняла взгляд, смущённо взглянув на неё и почему-то задержав внимание на её руках, сцепленных в замок на животе, после чего она подняла его выше, пока не встретилась с ней глазами, и неуверенно улыбнулась.       — Пожалуйста, берегите себя, — сказала Эллана. — Ваш друг тевинтерец, должно быть, хороший человек, если вы выбрали его, уверена, он сможет о вас позаботиться.       — Ты это о чём? — осторожно уточнила она, нутром ощущая, что ответ ей совершенно не понравится.       — О вашем ребёнке, — удивлённо откликнулась Эллана.       Эвелин показалось, что она ослышалась. Да нет, наверное, она действительно что-то не поняла.       — О нашем ребёнке… — медленно повторила она, будто пробуя слова на вкус. Картина стала немного проясняться, очевидные, ускользающие от внимания вещи прочно заняли свои места, и Эвелин почувствовала, как её охватил гнев.       Так вот зачем она на самом деле пришла! Она услышала то, что не предназначалось для её острых ушек, испугалась, что это как-то может быть связано с её обожаемым Соласом, и вместо того чтобы сделать вид, что она ничего не слышала, ничего не знает, собралась с духом и пришла к ней.       Но зачем она приплетает сюда Дориана? Хочет выдать желаемое за действительное? Пожалуй. Вот только Эвелин никому не позволит порочить имя её драгоценного друга, особенно этой крыске.       — Надеюсь, ты ещё никому не успела об этом разболтать? — сурово поинтересовалась Эвелин.       — Так это правда! — ахнула Эллана, прикрыв ладонями рот.       — Даже если и так, какое твоё дело? — Эвелин хмыкнула, почувствовав, что гнев схлынул, уступив своё место мрачному веселью. — Должно быть, ты так хотела услышать, что в моём… положении… виноват кто угодно, только не Солас. Верно? И пришла сюда излить мне душу в попытке разжалобить, убедить, что у нас нет никакого будущего и наши отношения подвергнутся критике. Я права?       — Вы должны понять, союз между шемленом и долийцем…       Шемлен. Слово наотмашь ударило Эвелин в грудь, словно в неё угодило ледяное заклинание. Эвелин замерла; замерла и Эллана, раздувая от гнева ноздри и сжимая кулаки, готовая отстаивать честь своего возлюбленного любыми средствами.       — Солас не долиец! — осадила чужой пыл Эвелин.       — Солас — эльф! — в ответ повысила голос Эллана. — Уважаемый эльф.       Тишина была звонкой и оглушающей.       Эвелин захотелось расхохотаться. Разве могла она себе представить подобную ситуацию? Нет, это был какой-то сюр, дурацкий сон, не иначе. Не поделить с кем-то мужчину, а теперь сидеть и обсуждать гипотетическую беременность с явным оттенком осуждения оной лишь по идиотской причине, что в местных реалиях отношения между эльфами и людьми приравнивались чуть ли не к смертельному греху?       Эллана, кажется, уже и сама пожалела, что позволила себе повысить голос, но злиться на неё за это было глупо. Ведь ей действительно важно узнать правду, и, в отличие от самой Эвелин, Лавеллан прочно стояла на ногах, была уверена в своих чувствах и никому не доставила бы ими беспокойств.       Смеяться тут же расхотелось, как, впрочем, и веселиться от чужих сомнений.       — Выходит, я ничего не придумала, и вы действительно… вы и hahren…       Эвелин устало вздохнула, откинувшись на спинку кресла. Она потёрла местечко между бровями, разгоняя подступившую головную боль. Это было забавно лишь поначалу. А теперь из этой дурацкой ситуации надо как-то выкручиваться, иначе Эллана действительно может не удержать язык за зубами — потом от слухов не отмоешься.       Нет, она не будет подставлять Соласа лишь из желания досадить этой эльфийке. К тому же она не заслужила этого. Не её вина, что Солас выбрал её. Так правильно, в конце концов, проще. И не ей, пришелице из другого мира, оспаривать устоявшиеся законы и порядки.       — Знаешь, я могла бы соврать или, что хуже, ничего не говорить, не разубеждать тебя во всём этом выдуманном тобой бреде. Может, это отучило бы тебя греть твои острые уши у чужих дверей. Но я не плохой человек. Вернее, стараюсь по мере возможности. Поэтому не вешай свой прелестный маленький нос и не беги выть на луну от несправедливости жизни. Никакого ребёнка нет и быть не может. Ни от кого.       Эллана покраснела до кончиков ушей и сейчас действительно выглядела виноватой.       — Ох, я… Простите! — со всей искренностью забормотала она. Эвелин мрачно усмехнулась, думая, что, должно быть, Эллана решила, что подобными разговорами оскорбила её честь.       Впрочем, пусть думает что угодно. Может, даже расскажет кому из своей ушастой братии, и весь Скайхолд будет думать, что их Инквизитор чиста и непорочна. Да, так будет лучше. Уж такую малость она может сделать для Соласа.       Она же, чёрт возьми, хороший человек! Хороший.       Хороший…       За собственными мрачными мыслями она не заметила, как Эллана успела подняться с дивана и дойти до лестницы. Но вдруг она остановилась и с улыбкой обернулась к ней, будто хотела попрощаться, но вместо этого она сказала:       — Знаете, я ведь и правда думала, что между вами что-то есть. Солас, он… смотрит на вас иначе. На меня он никогда так не смотрел. И тогда, в тот день, когда вы поцеловали его… Я всё думала, почему он поступил так, почему был так зол, когда услышал эти гуляющие о вас грязные сплетни. Но теперь мне всё стало понятно. Спасибо. Вы успокоили меня.       — Погоди-ка… — растерянно позвала её Эвелин. — Что значит был зол?..       — Про вас говорили… всякое, — сначала немного замявшись и отведя взгляд, а после охотно и почти дружелюбно принялась объяснять эльфийка. — Соласу это не понравилось, и он отстоял вашу честь, хотя вовсе был не обязан. Признаться, для меня он ничего подобного не делал. Может, вы и правда посланница шемленской святой?       О нет, никакая она не святая, а самая настоящая лгунья. А люди всегда зрят в корень и интуитивно чувствуют фальшивое за версту. И хоть Эвелин верила, что не сделала ничего плохого, не запятнала себя связью с эльфом, у людей могло быть на этот счёт совсем другое мнение. Как и у Соласа. Но он всё равно заступился за неё, не побоялся столкнуться с последствиями и навлечь ещё больше слухов. Ведь действительно, её не спрашивали о том поцелуе, не подтрунивали и не досаждали глупыми предположениями. И это целиком и полностью заслуга Соласа, а не её. Ведь в то время, пока она закрылась ото всех на верхушке самой высокой башни, именно Соласу пришлось столкнуться с последствиями её опрометчивого решения.       Выходит, ему не плевать? Получается, она сама выдумала все проблемы, сама пережила это и сама обиделась?       Да, он может служить эльфийскому богу, у него есть важное задание — вернуть сферу и позаботиться о носителе Метки, но его никто не заставлял спать с ней, никто не вынуждал беречь её душевный покой и защищать от всех проблем, которые она создавала своим выбором.       Грудь саднило, и Эвелин со стоном прижала руку к сердцу. Корка, покрывающая его, вдруг оттаяла, словно в душе снова началась весна. Но теперь её переполняла тоска по тёплому майскому солнцу, щебету птиц в высоких ветвях и запаху полевых цветов.       Тоска разливалась по её жилам хуже любого яда.

***

      Эвелин не боялась показаться глупой, продемонстрировать, что у неё нет никакого самоуважения и гордости.       Просто сердцу было тяжело, и оно требовало, буквально кричало о том, чтобы она сделала хоть что-то, чтобы снять с него эту непосильную тяжесть.       Со стороны это действительно выглядело глупо. Жалко. Но, видимо, жизнь её ничему не учит, и она обречена наступать на одни и те же грабли раз за разом.       Больно будет каждый раз, от этого никуда не деться, никто от этого не застрахован. А молодость… Она позволяет совершать глупости, прощает ошибки и разрешает бросаться в омут с головой, пока дно не будет достигнуто, пока в сердце не останется ничего, кроме сожалений.       И только в её силах сделать так, чтобы сожалений не было, чтобы дно было мягким, и там, когда она поднимется на ноги и растерянно оглядится по сторонам, увидит дребезжащий свет, ведущий из тёмной расщелины в мир, полный чудес и тепла.       Ледяная корка её панциря пошла трещинами, осыпалась, и там, где раньше вместо сердца был кусок льда, теперь пылал огонь.       Он подстёгивал, придавал сил и уверенности, и Эвелин, ведомая этой дребезжащей внутри энергией, идущая на зов, словно один из Стражей в свой последний бой, бежала вперёд.       Она не знала, что скажет, не представляла никаких реакций в ответ на очередную свою бесцеремонность.       Правда в том, что слова пусты, и пока не начнёшь подкреплять их действиями, поступками, никто не станет верить в искренность твоих намерений.       Была глухая безлунная ночь, замок погрузился в зловещие сумерки. Здесь бы пугаться каждого шороха, шарахаться от каждой вздрогнувшей рядом тени. В этом было что-то зловещее, предостерегающее, словно весь путь сюда, до этой неприметной двери в закоулках коридоров, давал ей ещё один шанс одуматься, будто духи Добра, Сострадания и бог знает чего ещё шептали ей по ту сторону Завесы, пытались отговорить от роковой ошибки.       Эвелин было плевать. Она отмахнулась от навязчивого шёпота, как от незначительной помехи — первой, которую ей с блеском и без всяких потерь удалось преодолеть.       Демоны где-то там, живут в её снах, а здесь, в реальности, под защитой древней крепости она в безопасности. Непонятное, неизвестное больше не пугало её. Жизнь без риска не жизнь, а лишь жалкое существование.       Эвелин отказывалась быть жалкой. Она больше не боялась рисковать и не бежала от ответственности.       Она вошла без стука — впервые отбросила свою обычную вежливость.       Солас не спал.       Он сидел на кровати, уперев локти в колени, и в ответ на её внезапное появление лишь поднял угрюмый взгляд.       — Инквизитор? — удивился он.       Ей бы спросить, почему он не спал. Только во сне можно попасть в Тень. А Солас любил Тень, стремился туда, словно к порогу родного дома, и проводил там столько времени, сколько мог.       Но реальность сейчас была куда важнее, видимо, там не было никаких ответов и подсказок, которые сейчас ему были необходимы. А может, причиной была банальная бессонница. Случается же с людьми такое?       И хорошо, что она застала его бодрствующим. Иначе всё было бы зря. Иначе весь её путь сюда оказался бы напрасным, а назавтра она не нашла бы в себе той же несокрушимой решительности.       Позже она назовёт это Роком. А может, Судьбой. Смотря с какой стороны посмотреть на ситуацию. Но Эвелин ничего не знала, не могла знать и даже догадаться.       Сейчас её сердце встрепенулось, забившись о рёбра быстро, кровь в жилах стала похожа на патоку и обжигала, призывая действовать.       Она шагнула к нему, сделала шаг, потом ещё и сама не заметила, как оказалась на коленях возле его ног, цепляясь за его руки в отчаянной попытке удержаться на плаву посреди бурлящего моря.       В её позе не было унижения, она не преклонялась перед статуей божества, моля о чём-то сокровенном. Но ей нужно было видеть его взгляд, прочесть в нём правду, которую она так отчаянно ждала.       — Почему ты не сказал? — выдохнула она. — Почему не рассказал, что вступился за меня?..       Солас вопросительно изогнул бровь, и ему потребовалось время, чтобы вспомнить, понять, о чём она вообще говорит.       — Это что-то изменило бы? — устало осведомился он.       — Это изменило бы всё.       Солас горько усмехнулся, мягко высвободив свои руки из плена её пальцев. Эвелин поджала губы, но послушно села на пятки, ожидая его следующих слов. Но он молчал, не собираясь ничего говорить ей.       — Ты жалеешь обо всём, что было между нами, я знаю, — заговорила она, боясь растерять свою решимость. — Ты стыдился этого, своих чувств ко мне. Сегодня я узнала, почему эльфы так редко сходятся с людьми. Но ты… Нет. Здесь что-то другое: давнее, незажившее, и это мучает тебя, не даёт тебе дышать.       Солас порывисто выдохнул, и его взгляд вспыхнул — он будто предупреждал её, будто умолял замолчать, оставить всё как есть. И Эвелин подумала, что действительно не имеет никакого морального права ковырять эти старые раны. Она сглотнула и снова подалась вперёд, коснувшись дрогнувшей рукой его колена.       — Я… понимаю. В тебе я вижу отголоски своей собственной боли, эту тоску по чему-то далёкому, несбыточному. Солас… Я хочу помочь тебе. Куда бы ты ни шёл, чего бы ни хотел — я последую за тобой, встречу любые удары судьбы вместе с тобой…       — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь! — резко ответил он.       — Может быть. Но тебе нужен Якорь. И сфера. Сфера, которая порвёт Завесу. И если это то, чего ты хочешь — чтобы мир горел, то пусть горит.       — И ты так легко это примешь? — спросил Солас с ноткой недоверия в голосе.       — Приму, — моментально, с непоколебимой уверенностью ответила она.       Ложь, хитроумная уловка… Это было слишком хорошо для правды. Это читалось в его недоверчивом взгляде, когда Солас испытующе смотрел ей прямо в глаза, старательно ища этот скрытый, но несуществующий подвох. Но ничего такого там не было — ни единого намёка. Солас казался оглушённым этим, не знающим, что делать со свалившимся на него откровением. Все его уловки, вся его ложь более не имели смысла, и Эвелин надеялась, что он разглядит в ней потенциального союзника… Пусть не эльфа, но определённо того, кто заслуживал доверия.       — Ты действительно готова… — он не смог закончить свою мысль. В её обманчиво уязвимой, стратегически невыгодной позе не было притворства, она не заманивала сладкими пустыми обещаниями, но была готова дать нечто большее, ценное, к чему нельзя было применить никакой меры. Осознание пришло к нему через отрицание, через поиски ответа в понятных ему гранях, которые к Инквизитору были попросту неприменимы. Она была на его стороне, просто потому что это был её выбор. Она даже не знала ни о каких выгодах, которые он, без сомнения, мог бы ей посулить. — Почему?       Эвелин пожала плечами, как будто они говорили о чём-то незначительном, не стоящим того, чтобы заострять на этом внимания. Подумаешь, мир — он ведь чужой, не её, она всё равно собиралась сбежать отсюда, так какая ей разница, что будет с ним? Она не видела в этом никакой проблемы.       Так трудно понять то, чего не знаешь. Тень. Завеса. Духи. Демоны. Всё так просто для неё и так сложно для него. Кажется, они наконец поменялись ролями.       — Ты поверишь мне, если я скажу, что мне абсолютно плевать, что с ним в итоге будет?       Солас усмехнулся. Он поднялся с кровати, сделал пару шагов к креслу, но не сел в него, а лишь положил руку на спинку, отвернувшись от Эвелин и давая себе время обдумать всё как следует.       У любого выбора есть последствия, особенно у тех, что повлияют на других. Открыться кому-то — самое сложное, поверить, допустить мысль…       Эвелин смогла. И ничуть не жалела, что нашла в себе решимость.       — Я наблюдал за тобой, — задумчиво произнёс Солас, обращаясь к спинке кресла. — Видел, как ты переживаешь за каждого слугу, как искренне хочешь помочь всем, кто бы ни обратился к тебе за помощью. Признаться, я удивлён: как это вообще возможно — быть одновременно такой доброй и такой… безжалостной.       — Для тебя мой выбор — это безжалостность? — с лёгким удивлением переспросила Эвелин. — Что ж, может, со стороны это и правда выглядит… не очень. Я не плохая, на самом-то деле, но и не добрячка. Да, жестокость вызывает во мне отклик, я не могу пройти мимо и не обратить на это внимание. Нам всем приходится жить с тем, что может вынести наша совесть. Моя это вынесет. Ничто не отзовётся во мне. Ведь я знаю, какой ты там, внутри, вижу, что ты так старательно прячешь от мира и от себя самого. Ты тоже совестливый. И если ты пришёл к этому, принял подобное решение, то наверняка всё хорошенько взвесил, обдумал. Я лишь могу предложить тебе разделить с тобой это бремя ответственности. Потому что теперь я тоже причастна к тому, что может произойти.       Эвелин не лгала, не лукавила, озвучивая то, что думает, что чувствует, она была уверена в каждом своём слове и знала, что Солас тоже мог ощутить её уверенность.       Эвелин не герой и никогда не хотела им быть. Она хотела помогать, и она поможет, сделает всё, что было в её силах, ради того, кто стал ей дорогим и важным, несмотря на любое осуждение и непринятие других.       Устраивать крестовые походы ради искоренения всего зла на земле не её прерогатива, не её роль. Но сейчас это её маска с громким названием «Инквизитор» — это то, от чего она отчаянно стремилась избавиться.       Да, она добрая, не лишена эмпатии, и в ней порой чересчур много сострадания, но это не обязывает её жертвовать собой во имя блага других, растрачивать себя.       — К тому же, — с лёгкой улыбкой продолжила она, — я всё равно не собираюсь здесь надолго задерживаться, так что можешь избавить себя от бессмысленного анализа моих мотивов.       Солас медленно обернулся. Он слегка прищурился, когда взглянул ей прямо в глаза. Во всей его позе и особенно во взгляде читались интерес и… беспокойство.       Молчание было испытующим и самую капельку — неприятным. Поэтому Эвелин решила вновь взять на себя инициативу и вернуться к тому, зачем с такой бесцеремонностью явилась к нему посреди ночи.       — Честно говоря, мне пришлось преодолеть себя, чтобы прийти к тебе сейчас. Это не значит, что я забыла всё, что было между нами. Ты многое сделал для меня как хорошего, так и плохого. И хорошего было больше. Ты заботился обо мне, переживал о моём благополучии, пусть исходя из своих эгоистичных мотивов, но с тобой я всегда чувствовала себя в безопасности. Ты помог принять мне этот мир и мою роль в нём. Я благодарна за всё, что ты сделал для меня, за все жизненные уроки, что ты мне преподал. Я размышляла об этом, думала, приказывала себе не чувствовать, закрыться. Но это не выход. Поэтому я и здесь — чтобы дать нам ещё один шанс, без притворств, без лжи и недомолвок. Правда в том, что мне нужны друзья, необходимо ощущать чьё-то плечо рядом и быть уверенной, что меня не бросят, не променяют на что-то, о чём даже не посчитают нужным рассказать. А ты, Солас, ты готов принять меня, хотя бы попытаться работать сообща, честно. Открыто. Что скажешь, mа falon? Мы можем пойти по этому пути вместе?       Солас, вероятно, даже не догадывается, как нелегко ей было произнести эти слова. Сколько смелости ей понадобилось, чтобы так открыто заявить о своих чувствах, быть такой уязвимой перед ним в этот момент.       Правда в том, что её ранил его скепсис, его недоверие. Чего он так боялся?       Любовь приходит и уходит, любовники меняются, редко когда оставляя после себя нечто, что хотелось бы сохранить в своём сердце до последнего мгновения. А вот дружба — настоящая, построенная на общих целях, совместной работе, — бесценна.       Но дружба всегда требовала определённой степени доверия. Ведь дружба — это о чём-то близком, это о принятии, а никто из них не мог быть честным до конца. Эвелин вполне это устраивало, по крайней мере, пока.       Соласу нужны были союзники, кто-то, кто мог бы быть на подхвате, занимал бы определённое положение и был бы ему надёжным прикрытием. Эвелин подходила как нельзя лучше, и, что важнее, она сама предложила эту роль.       — Vir shiral malasa, — наконец решил он.       Эвелин улыбнулась.       — Спасибо, — искренне выдохнула она, не зная, как ещё выразить, как благодарна за то, что он хотя бы готов попытаться.       Ей захотелось обнять его, коснуться его руки или даже расцеловать в обе щёк… Да как угодно, лишь бы почувствовать этот необходимый, такой нужный физический контакт. Но она сама установила рамки, за которые никак нельзя было переступать.       Она неловко поднялась на ноги, пробормотав пожелание спокойной ночи, и уже собиралась уйти к себе, как её остановил неожиданный вопрос:       — Значит, falon?       Эвелин вздрогнула, услышав в его голосе что-то глубокое, вкрадчивое, будто он давал ей шанс передумать, оставил за ней этот выбор. Но Эвелин не могла. Пока ещё нет. Она не стала притворяться, что не поняла.       — Да, — твёрдо ответила она, даже не обернувшись к нему. Если бы она это сделала, то вся решимость схлынула бы, и она совершила ту же самую ошибку. Ещё не время. Может быть, даже никогда.       Она ведь шемлен, и теперь она знает, что это значит для него. С Лавеллан он будет счастливее, не будет бояться чужого осуждения, косых взглядов и сможет сосредоточиться на том, что действительно было для него важным.       Завеса. Сфера.       А ей — элувиан.       Да, она неплохой человек, и это только в первый раз трудно отказываться от того, кого любишь. Во второй раз это как-то проще. С этим можно смириться.