13. Маяк

      Эвелин медленно открыла глаза.       Мир едва ощутимо колышется перед ней, словно был бумажным и теперь его трепал невидимый глазу ветер.       Она смотрела, но не видела, не различала очертаний предметов, их цвета и размеры: словно мир смазался, проносился перед глазами на космической скорости — и тем не менее медленно колыхался, словно тонкая занавеска от дуновения лёгкого ветерка.       Серый. Мир был серым, бесцветным. И она была серой и бесцветной. Пустой. Почти что мёртвой.       Эвелин не хотела жить.       Спина волка — это не спина лошади. Сначала Эвелин пыталась сесть, но усталость была такой сильной, что она припала щекой к загривку, вцепилась для надёжности бледными, словно подтаявший первый снег, пальцами в шерсть, а после и вовсе вытянулась во весь рост вдоль хребтины. Волк был большим, просто огромным, а она — такой маленькой, нелепой, ничтожной в сравнении с ним, что, должно быть, древнее существо из долийских легенд и вовсе не чувствует тяжести её тела.       Ей хочется закрыть глаза. И она закрывает. За сомкнутыми веками пляшут фотоны света, вызывая головокружение и тошноту.       Так бывает, когда выпьешь: недостаточно, чтобы забыться пьяным сном, но достаточно, чтобы чувствовать себя откровенно хреново. Только вот она не пила и не знала, сколько времени не ела, но голода она не ощущала, только лёгкую жажду — першение в горле.       Ей было всё равно.       Адреналин больше не течёт по её жилам, поэтому всё тело ноет и пульсирует от напряжения. За всю свою жизнь Эвелин ещё не доводилось чувствовать такой усталости.       Вокруг бушующее море, а она плывёт сквозь вздыбливающиеся волны на корабле, раскачивается, убаюканная зовом сирен.       На ум приходит парочка диагнозов из курса психиатрии, но у неё нет сил анализировать своё состояние и, если честно, даже не хочется. Какая разница, как её тело реагирует на стресс, если оно потеряло всякую волю к жизни?       Потребовалось время, чтобы вспомнить последние события, приведшие её к точке невозврата. Тень. Кошмар. Дом…       Эвелин поймала ртом вздох, но почувствовала, что задыхается. Сердце забилось, распространяя по левому боку колкую судорогу, заставив её скукожиться и покрепче сжать чёрную шерсть между пальцами.       Слёз не было, как не было истерики, криков, бессмысленных причитаний и глупых вопросов: «За что?» Это всё уже было неважно. Путь домой отрезан, и она останется в этом проклятом мире, пока не умрёт каким-нибудь до нелепого обидным способом. С таким титулом, как у неё, долго не живут, а с помноженным на её «везучесть» — максимум ей осталось пару лет.       Спазм прошёл так же внезапно, как и начался, и Эвелин смогла немного расслабиться. Она разжала пальцы, перестав цепляться за густую шерсть зверя, и, даже несмотря на то, что Волк двигался достаточно быстро, она не боялась свалиться с него. Она представила себя на больших садовых качелях, как наяву услышала стрёкот сверчков в предвечерних сумерках и увидела тёплый свет, льющийся с веранды; в руках у неё книга, а рядом на столике кружка со вкусным фруктовым чаем.       Эвелин не хотела открывать глаза и расставаться с созданной воображением иллюзией. Там всяко было лучше, чем наяву.       Они идут в безопасное место — это всё, что ей требовалось знать. Эвелин и не хотела больше ничего знать. Она вообще ничего не хотела. Но тишина была долгой и такой же выматывающей, как незнание собственного будущего.       Будущее было окутано кислотно-зелёным ядовитым туманом, а «безопасное место» звучало как насмешка.       Безопасное место — это тёплая постель после долгого и трудного дня, согревающий напиток с щедро добавленной туда ложечкой сахара; безопасность — это родные руки, обнимающие её, когда она приходила к матери, и та понимала всё без слов.       Мама… Мамочка!       Эвелин вздрагивает, распахивает глаза, а тошнота, словно в аттракционе с битьём молота по кнопке, подпрыгивает вверх и застревает у горла — ей с трудом удаётся сглотнуть этот комок.       Дабы отвлечь себя, она решает разбавить тишину:       — А у тебя есть имя? — спросила она первое, что пришло на ум.       Волк предсказуемо не ответил, но дёрнул ухом, то ли раздражённо, то ли с интересом. Эвелин, по правде говоря, его ответ не требовался. Но говорить — это нормально, ведь её жизнь давно окрасилась в серые тона с тошнотворно-зелёным оттенком, а так хоть какая-то стабильность.       Если Волк не удостоит её ответом — ничего. Она не постесняется поговорить сама с собой. В конце концов, разговаривать с собой — это нормально и не всегда означает какую-то патологию.       — Я читала про вас, долийских божеств. Ну, знаешь, кто за что отвечает, какой клан больше чтит того или другого бога, где руины храмов… И имена тоже были у всех. Кроме тебя.       — Я не бог, — угрожающе прорычал Волк, и его рык ударил по Эвелин, отзвуком пробежавшись по всему телу, словно разряд тока, заставив слегка поморщиться. Но она не боялась. Она бы ничего не почувствовала, даже если бы прямо сейчас на них выскочил очередной кошмарный демон. Может, это было бы даже неплохо. Она бы покорно приняла судьбу.       Однако судьба — та ещё лицемерная сучка. Когда Эвелин цеплялась за жизнь всеми силами, та, словно глумясь над ней, не уставала подкидывать ей новые испытания. А сейчас, когда она смирилась, что не выйдет из этой схватки победителем, и была готова к концу, судьба решила отправить ей на выручку самого бога во плоти.       — Но ты живёшь уже столько тысячелетий… — продолжила она как ни в чём не бывало. — Долийцы поклоняются тебе и рассказывают множество легенд, как ты, благодаря своей хитрости, заточил и добрых, и злых богов. Разве какой-нибудь смертный может так же? За столько эпох у тебя наверняка появилось много имён…       — Тебе не нужно их знать, — отрезал Волк, и Эвелин не позволила себе расспрашивать дальше.       Как не стала спрашивать, почему он помогает ей, почему так добр: не проще было бы сожрать её, и дело с концом? А он возится с ней, такой маленькой и нелепой…       Но Фен’Харела недаром прозвали Ужасным Волком; он не милосердное божество, и если помогает ей, то наверняка у него есть на это свои причины. За милосердие у них отвечала Митал, как и за возмездие, а ему досталась роль трикстера, известного лжеца и лицедея, и со стороны Эвелин так глупо было обращаться к нему с какими бы то ни было просьбами. Но он единственный, кто пришёл к ней и кому хватило бы достаточно хладнокровия, чтобы не переживать о её судьбе.       Безопасное место… Что ж… Остаётся лишь надеяться, что оно будет подальше от Инквизиции и Скайхолда.       Единственное, что её действительно волновало, — кто обладал достаточным весом и ценностью в глазах бога, чтобы тот, бросив все свои божественные дела, примчался ей на выручку.       — Я знаю лишь двоих, кто мог попросить тебя помочь мне, — принялась она зачем-то размышлять вслух. — Но больше склоняюсь к духу Мудрости. Должно быть, он такой же древний, как и ты, а ещё не хочет ходить в должниках у какой-то жалкой смертной.       — Ты не жалкая, — зачем-то заверил её Волк.       Эвелин мрачно усмехнулась. Ну вот, падать уже, кажется, ниже некуда. Она вывернула перед древним богом свою душу, продемонстрировала собственные бессилие и слабость, а для него этого всё равно оказалось недостаточно, чтобы поверить в её никчёмность.       Вероятнее, ему просто было плевать. Эта мысль немного успокоила Эвелин: да, так и должно быть.       Она не знала, что мог бы пообещать Волку её благодетель, какие слова нашёл, чтобы убедить его помочь ей. Узнать мотивы человека порой бывает очень легко: просто смотри, слушай, наблюдай, подмечай все оговорки — внутренний голос, чутьё всегда подскажут верный ответ. Но как узнать мотивы бога, к тому же обладающего животной внешностью? Она не видела выражение его морды и сомневалась, что мимика животного так же богата на проявление эмоций, как человеческая; всё, что она слышала, — голос, звучавший в её голове. Ровный, совершенно не заинтересованный в том, чтобы удовлетворить её любопытство, тон. Но она чувствовала исходящее от его тела тепло, оно грело, вынуждая мышцы расслабляться всё больше и чувствовать, как на самом деле она сильно измотана.       — Я так устала… — выдохнула она, зарываясь лицом в его густую жёсткую шерсть. — Я хочу уснуть и больше не проснуться. Но ты же сделаешь всё, чтобы не допустить этого? Ma ghilana mir din'an — я попросила тебя об этом. Пожалуйста, не заставляй меня бороться…       Она и не могла. Не хотела. Жалкое подобие человека, оболочка, внутри которой по какой-то нелепости до сих пор бьётся сердце и циркулирует кровь. Разве Волк этого не видит, не понимает, что она бесполезна, что не сможет помочь вернуть ему сферу?       Тогда не милосерднее ли было бы просто избавить её от этих страданий?       Раньше она не понимала людей, ступивших на самый лёгкий путь, она даже выбрала профессию, чтобы помогать таким людям. Она всерьёз считала, что нет такой проблемы, которую нельзя было бы решить. Жизнь бесценна, в конце концов. А её жизнь привела к тому, что всё, что Эвелин может в ней выбрать, — лишь время, когда она умрёт.       Видимо, она просто малодушна, раз не может сама справиться с этим. Это же так просто — воткнуть кинжал себе в грудь или шагнуть в бездну… Но почему-то она просит лишить её жизни кого-то, почему-то она считает себя в праве переложить на другого этот груз ответственности.       Но он ведь бог, хоть почему-то упорно отрицает это. Кому, как не богу, быть судьёй и решать, кому жить, а кому умереть?       — Нет, — твёрдо ответил Волк.       Пошатываясь, Эвелин приподнялась, опираясь на обе руки. Пальцы до побелевших костяшек сжали шерсть, но если она и причинила ему боль, Волк никак это не продемонстрировал.       — Почему? — ровно спросила она. — Избавление… это всё, чего я хочу. Мне больше нет смысла жить. Мой дом… Его больше нет. Мне никогда туда не вернуться. Никогда, понимаешь? Поэтому прошу, просто убей…       — Нет, — снова повторил Волк, и на этот раз в его тоне послышалось предупреждение.       — Это из-за Метки? — так же спокойно поинтересовалась Эвелин, не придав никакого значения однозначному намёку. — Тогда просто забери её. Я не знаю как… Да хоть отрежь мне эту чёртову руку, в конце концов! Тебе нужна только Метка, вам всем нужна только Метка! Так какая разница, кто будет её носить? Она причиняет мне боль. Сильную боль. Она убивает меня. Я всё равно умру, так какая разница, когда?       — Я не стану тебя убивать, — упрямо заявил Волк.       — Почему? — с отчаяньем повторила она свой вопрос. — Просто скажи мне, почему?       — Ar'din nuvenin na'din.       Не хочет? Не хочет?!       Почему? Что в ней такого особенного, что даже эльфийский бог считает её жизнь ценной?       Но Эвелин так и не озвучила свой вопрос. Слёзы обожгли её холодные щёки, словно кипяток, а дыхание перехватило.       Она больше никогда не увидит свой дом, свою семью, никогда не вернётся к привычной жизни. И всё, что ей осталось, — служить вот этому непонятному звероподобному богу, вернуть ему утерянную сферу, а после просто ждать, когда он объявит, что её работа выполнена и она больше ему не нужна.

***

      Эвелин коснулась рукой истёртых фресок. Они так сильно повреждены, что уже не угадать даже примерного узора. Вот здесь, у подножия правой лестницы, в самом углу рамы виднеется парочка тёмных линий, а в раме другой что-то такое же тёмное, но сохранилось не в пример лучше — в центре можно угадать очертания чьей-то фигуры.       Под потолком висит астролябия, её пластины медленно движутся — каждая по своей траектории, отбрасывая на пол и стены зловещие тени. В самом центре, словно звезда, горит белое пламя.       Под астролябией стоят софа и пара кресел, а в нише у стены притаился книжный шкаф — Эвелин не сразу его заметила в этой полутьме. Книг там стоит немного, но на вид все такие древние, что она не рискнула притрагиваться даже к корешкам.       Его дом, догадалась Эвелин. Во дворе стояла статуя волка со светящимся завесным огоньком между лап. Ничего общего с оригиналом.       Смотря на каменную статую, чем-то напоминающую хаски, Эвелин ощущала себя защищённой, под покровительством божества. Однако истинный облик Ужасного Волка полностью оправдывал его имя. Даже без трёх голов он напоминал ей страшное чудовище, охраняющее царство Аида.       Да и это место мало напоминало вход в царство мёртвых из мифов. По земле не стелился густой туман, не царила вечная темнота и не было ни единого намёка, что где-то рядом мог протекать Стикс, в водах которого кричали в муках души усопших. Харона поблизости также не наблюдалось.       Небо было затянуто зеленоватыми тучами, но они не так беспокоят её, как летающие куски строений. Эвелин кажется, что они вот-вот упадут. Но Тень — это по-настоящему сумасшедшее место, и она не удивится, если отыщет здесь где-нибудь улыбку Чеширского кота.       Здесь было тихо. И… спокойно как-то. Не было ни духов, ни людей.       Эвелин думает, что могла бы остаться здесь, наслаждаясь тишиной. Навсегда.       Она аккуратно села у статуи, стараясь лишний раз не тревожить не до конца затянувшуюся рану, и, привалившись спиной к каменному пьедесталу, прикрыла глаза.       Волк оставил её, ушёл, сказав, что скоро за ней придут.       Эвелин посмотрела на него устало, но так ничего и не сказала. Даже простого «спасибо» не вырвалось вместе с тяжёлым выдохом. Она не просила его о спасении, поэтому и в благодарности смысла не видела. Своего спасителя она провожала угрюмым, мрачным взглядом и отвернулась раньше, чем он скрылся в темноте коридора.       Эвелин осталась одна в его пустом доме.       — Это место называли Маяком, — услышала она чей-то смутно знакомый голос. Нехотя она открыла глаза, хмуро посмотрев на духа перед собой.       Мудрость стоял перед ней спокойный и будто бы умиротворённый. Уже не светящийся кислотно-зелёным, не покрытый чёрной, трескающейся коркой, каким она его запомнила. Дух светился — да, но ровным бледновато-салатовым цветом, а глаза казались золотыми, словно солнечный свет. Уже не зелёными, как у лжедедушки.       — Сюда приходили духи, нуждающиеся в помощи и защите. Фен’Харел создал это место для них.       — Разве это не его дом? — устало поинтересовалась Эвелин. Почему-то ей хотелось думать, что Волк привёл её в своё убежище, спрятал от жестокости своего мира здесь, под своим покровительством. А оказалось, что она просто очередная заблудшая душа, как и тысячи других до неё, прибившаяся к этому месту посреди нигде.       Эвелин мрачно усмехнулась. Она не особенная, не избранная эльфийским божеством, а просто неудачница, за которую кто-то попросил.       — Это ты отправил Волка ко мне? — задала следующий вопрос Эвелин, не став слушать ответ на предыдущий.       Мудрость окинул её внимательным взглядом и наконец произнёс:       — Он сам пришёл к тебе.       — С чего бы ему это делать?       Эвелин и правда не понимала. Какое эльфийскому богу дело до какой-то жалкой смертной? Но вдруг, словно отвечая на её вопрос, левая рука отозвалась резкой вспышкой боли — свет полыхнул зелёным пожаром, пробежавшимся по её коже, заставив инстинктивно схватиться за запястье.       — Выходит, сфера действительно его? — немного отдышавшись, высказала предположение Эвелин. На поясе больше не висели склянки с экстрактом эльфийского корня — единственного средства, которое помогало заглушать боль, так что она никак не могла унять её. Всё, что она могла, — лишь стиснуть зубы, затаиться и переждать. Пройдёт. Должно пройти.       — Верно, — кивнул дух, не видя смысла скрывать от неё этот факт.       — И магия, убивающая меня, получается, неким образом нас связывает?       — Это просто сила, вышедшая из-под контроля. У неё нет тайных значений, — ответил Мудрость.       Сила сферы… Выходит, она действительно украла её? Что даёт пустая оболочка без своей сердцевины?       Эвелин покосилась на свою руку, сжала и разжала пальцы, наблюдая, как из-под ткани тёмной перчатки пробивается противный зелёный свет. Она была уверена, что раньше этот свет был намного тусклее.       — Что будет, когда я верну Соласу сферу? — тихо спросила она, подняв взгляд на собеседника. — Волк сможет извлечь из меня энергию без ущерба для моего тела?       Мудрость ответил не сразу. Сначала он долго смотрел, вглядывался в её глаза. Эвелин уже и так знала ответ: об очевидном свидетельствовали все её знания естественных наук, научно-фантастической литературы и просто фильмов про супергероев. Даром ничто не даётся, особенно энергия подобной силы, способная разрушить магнитные поля, пренебречь законами гравитации и разрушить тёмную материю… Ведь духи же состоят из неё?       С каждым днём она расширяется, Метка пробивается вглубь и выше по её руке, она это чувствует. Но что будет потом? Что будет, когда Метка доберётся до своей невидимой цели? Что, если она доберётся до её мозга? Сердца? Или попросту не успеет? Есть вариант, что она сойдёт с ума от этой боли раньше, чем встретит конец.       В любом из вариантов исход был предрешён.       — Мне бы хотелось в это верить, — наконец сказал дух Мудрости. Он не врал, не лукавил, прикрывая неудобную правду лживым утешеньем, а действительно верил в то, что говорил.       Но и ответ в его словах звучал слишком отчётливо и нисколько не утешительно.       Эвелин помассировала онемевшую от боли ладонь, разгоняя по ней кровь; вздохнула, прикрыв глаза.       Всё правильно. Другого и быть не могло.

***

      Эвелин обошла Маяк вдоль и поперёк, изучила каждую запертую дверь, все разрушенные лестницы и тёмные уголки. Она надеялась затеряться в этих мрачных неприветливых коридорах, раствориться, исчезнуть, стать частью этого удивительного пропитанного магией места.       Мудрость следовал за ней по пятам, словно сторожевой пёс, получивший приказ охранять барахло хозяина. Он не оставлял её одну ни на минуту.       В любой другой день Эвелин была бы рада компании. Остаться в подобном месте в полном одиночестве… Так и с ума сойти недолго от беспокойства. Но сейчас тишина и одиночество были бы благословением. То, чего она хотела, то, чего желало всё её существо, требовало решимости и признания единственным выходом из её отчаянного положения.       Но Мудрость своим навязчивым присутствием не давал ей времени остаться один на один с собственными мыслями.       Эвелин почти что ненавидела его.       И дело было не в обиде или даже раздражении, что она, без сомнения, ощущала к духу. Но человеческая природа такова, что людям просто необходимо кого-то винить в своих бедах.       Эвелин винила Мудрость во всём, что с ней произошло с тех пор, как она оказалась во власти Кошмара. Почему он просто не оставил её там? Зачем вырвал из лап такого счастливого сна, играл с её чувствами, втирался в доверие с помощью образа дорогого для неё человека?       Но больше всего бесило его присутствие. Впрочем, хорошо, что это был он: будь здесь Фен’Харел, она бы постыдилась обвинять его в чём бы то ни было, да и силёнок не хватило бы. Но, к счастью, Волк ушёл, исчез и за всё это время, которому она давно потеряла счёт, больше не появлялся.       И зачем, спрашивается, её здесь держат? Нет, она благодарна долийскому божеству, что он не отволок её к Инквизиции. В этом-то и был главный вопрос — почему? Он проигнорировал её мольбы, даже ухом не повёл, когда она встала перед ним на колени, обнажая собственную душу, но всячески демонстрировал, что ему важно, чтобы она задержалась в подлунном мире как можно дольше. Разумнее было бы просто доставить её в Скайхолд или ещё куда, где её подберут, напомнить, что у Эвелин есть обязательство вернуть богу его любимую игрушку, а теперь, когда она вроде как должна ему за спасение, это должно было стать её святой миссией.       О нет, она вестница не Андрасте, а Фен’Харела, но если она кому-то всерьёз об этом заявит, её попросту не поймут и обвинят в богохульстве.       По крайней мере, Фен’Харел реален и был ближе, чем какая-то непонятная святая со всеми её религиозными постулатами.       Фен’Харел привёл её в своё убежище, оставил здесь; видимо, понял, в каком состоянии она находится и что требовать чего-то от неё будет настоящим безумием и заведомо бесполезной тратой времени. Он ушёл, давая ей время успокоиться и прийти в себя. Он ведь не обязан сидеть подле неё круглыми сутками и наблюдать, как она мечется в своих сомнениях и страхах, словно бабочка, угодившая в узкую лампу и теперь сгорающая внутри.       Но оставлять её одну было попросту опасно, потому-то он и оставил с ней караульного.       — Здесь есть столовая, — дружелюбно оповестил её дух.       Эвелин бросила на него мимолётный взгляд и вернулась к созерцанию завораживающего движения астролябии на потолке. Она лежала на холодном полу, сцепив пальцы в замок на животе, и практически не моргала.       Она боялась, что если хоть на секунду сомкнёт веки, то провалится в сон и снова увидит семью.       Эвелин уже допустила подобную ошибку — задремала во дворике, привалившись к статуе волка. Сон был коротким и беспокойным: ей снилась семья. Они стояли над ней, над её искорёженным, сломанным телом, залитым кровью, и плакали. Она звала их, кричала, пыталась дотронуться до каждого… Но руки проходили насквозь, словно она была привидением, её голос тонул в вое сирен, а тень терялась за ярким светом мигалок.       Я здесь. Вот же я! Посмотрите!       Но они не слышали. Потому что её не было в их мире. Она исчезла в зелёном тумане и больше никогда не вернётся. Оксана умерла.       Она проснулась с криком, вся в слезах, продолжая звать маму, и не сразу узнала в склонившейся к ней в беспокойстве роже лицо духа Мудрости.       Что ещё этот долбаный мир у неё отнимет? Теперь даже сон казался ей адом.       — Ну и что? — лениво бросила она Мудрости.       — Людям нужна пища, — как само собой разумеющееся ответил он. Эхо разносило его голос по всей комнате; голос отражался от стен, летел под потолок, так что наверняка нельзя было определить, где именно находится настырный дух. — Ты можешь сделать для себя пищу.       А тот стоял у лестницы, ведущей к верхним этажам, загораживая своим силуэтом тот с трудом угадывающийся образ человека с истёртой фрески. Стоял там и смотрел на неё, как на экзотическую зверушку, которую разрешили покормить с руки.       Не укусит, заверил хозяин. И немудрено, ведь все зубы ей давно уже вырвали; разве что оскалится — и то не страшно.       — Я не голодна.       — Люди умирают, если не питаются, — голосом строгого учителя напомнил дух.       Голод — это долгая и мучительная смерть. Легче умирать от жажды, хоть это почти так же мучительно.       Эвелин помнила про пять стадий принятия. Сейчас она как раз проходила через это, уверенная, что не доберётся до последней.       Это началось, когда она вернулась из своего кошмара и вспомнила об уничтоженном элувиане.       Стадия отрицания: она не принимала реальность, предпочитая обманывать саму себя. В лапах монстроподобного паука было находиться намного приятнее, чем лицом к лицу столкнуться с мучительной правдой. Пути домой больше не было.       Стадия гнева: Эвелин злилась, проклинала всё и всех, кто хотел выдернуть её из иллюзии, не дать ей обрести счастье во лжи. Она злилась на Мудрость.       Стадия торгов: она молила Фен`Харела убить её, как просила Мудрость просто уйти из её сна, забыть о ней, оставив её во сне вместе с родными и любимыми людьми. Она не добилась успеха.       И теперь у неё началась четвёртая стадия — депрессия.       Этому состоянию свойственны потеря аппетита, апатия, вялость, угнетённое состояние, а ещё суицидальные мысли.       Ну, Мудрость должен об этом знать. Ведь он был на её месте, а ещё побывал в её голове и даже вслух читал ей Фрейда.       — Ты должна поесть, — настаивал дух Мудрости.       Эвелин вымученно вздохнула. Ну вот чего он к ней прицепился? Но спор затевать не хотелось. Для этого нужен был запал, энергия, силы, а ничего из этого у неё не было. Она подумала, что её молчание будет достаточно красноречивым, чтобы дух сам понял, что добиться от неё чего-то будет бесполезно, и наконец оставил её в покое.       Она уже начинала жалеть, что когда-то сердобольно спасла его.       К счастью, отвечать ей больше не требовалось — всё внимание духа переключилось на лестницу, ведущую вниз, откуда послышались чьи-то шаги.       На миг её тело напряглось, словно по инерции, выработанной привычке. Это мог быть кто угодно. Друг, враг, случайно забредший дух… Фен’Харел обещал, что за ней придут, но не уточнил, кто именно.       Пусть это будет враг, уныло подумала Эвелин. Всяко лучше, чем кто-то из Инквизиции.       Нет, не кто-то. Эвелин сразу поняла, кого имел в виду эльфийский бог, да и какие ещё могли быть кандидаты? Вряд ли Лелиана или Кассандра обращались с молитвами к статуям волков, раскиданным по всему Тедасу.       Поэтому Эвелин ничуть не удивилась, когда услышала голос Соласа.       — Эвелин…       Голос его был непривычно тих и мягок, словно он боялся окончательно разбить её.       Эвелин закрыла глаза.       Что бы он сейчас ни сказал, это не изменит её решения.       Судя по звуку, Солас пришёл из огромного зала внизу, где стоял элувиан. Эвелин пыталась его активировать — бесполезно. Она не обладала этими необходимыми тайными знаниями, да и что ей было делать, попав на ту сторону? Ну, выкинуло бы её в каком-нибудь Пар Воллене, и что дальше?       Но раз Солас попал сюда с его помощью, значит, зеркало всё же работает, и, учитывая обширные знания Соласа практически во всём, не было ничего удивительного, что он подобрал ключик от этого замка. Но он не всесилен, и даже ему на это потребовалось какое-то время. Либо он просто искал пару к нему. Ведь элувианы соединяются попарно…       — Эвелин, — снова позвал её Солас, и на этот раз голос его прозвучал обеспокоенно.       — Дай угадаю… Ты пришёл вернуть меня обратно, — скучающе протянула она. — Не, дорогой, не выйдет. Вали-ка ты обратно и, пожалуйста, не забудь передать им всем слово в слово: «Пошли. Вы. Все. На. Хрен».       — Ты же знаешь, что я этого не сделаю.       И снова это проклятое эхо!       Эвелин хотелось закрыть руками уши, чтобы не слышать угасающие отзвуки чужого голоса. Солас мог быть где угодно: стоять на лестнице, подойти, а может, решил осмотреться… Место же всё-таки интересное — резиденция его хозяина, чёрт подери.       — Отлично! — фыркнула Эвелин. — Тогда бери. Тащи меня в Скайхолд, таскай за собой на привязи. Отдавай на растерзание демонам, Корифею, сумасшедшим Стражам… да кому угодно! Но знай, что я больше палец о палец не ударю. Даже если Корифей самолично заявится в Скайхолд на своём драконе, то я без раздумий встану под огонь. Это в любом случае будет быстрее и милосерднее, чем жить в этом аду, в котором вы все заставляете меня жить!       — Я не собираюсь силой вести тебя в Скайхолд, — в ответ на её пламенную речь холодно заявил Солас.       Эвелин не поверила ему.       Открыв глаза, она вздрогнула, увидев Соласа, сидящего рядом с ней на корточках и пристально вглядывающегося ей в лицо.       Свет, бьющий из-за пластин астролябии, бросал на его лицо зловещую тень, делая его тёмным и размытым. Он казался Эвелин таким высоким — если он выпрямится, то будет под три метра ростом и с лихвой переплюнет Железного Быка.       Он — дьявол, определённо. Эвелин почти в этом не сомневалась. И он погубит её, выпьет из неё все соки, совершенно забыв что-то предложить взамен.       Ад наяву. Когда она пропустила ту часть с подписанием контракта? Она явно продешевила.       Солас неотрывно смотрел на неё, следил за её меняющимся выражением: как брови медленно сходятся на переносице, губы поджимаются, и она отводит взгляд, не в силах и дальше смотреть на свет, бьющий ей прямо в глаза.       — Ты пойдёшь туда добровольно, — закончил он свою мысль.       Эвелин дёрнула уголком рта в подобии улыбки.       — Крутая шутка. Расскажешь как-нибудь Варрику.       — Я не шучу.       — Это не делает шутку менее смешной.       Она вздохнула. Жаль, что в Тедасе не изобрели хотя бы радио. Какая-нибудь джазовая композиция пришлась бы сейчас весьма кстати.       На Маяке было слишком тихо.       Тишина означала скуку. Скука — мысли. А мысли — рассуждения.              У неё было время подумать. Обо всём. Обо всех.       — Как ты сюда попал? — спросила Эвелин, вернув взгляд к мужчине. Она не мигая, пристально смотрела в глаза Соласа, словно учёный напряжённо вглядывался в полученные данные, ожидая, что очередная высветившаяся на мониторе цифра обеспечит ему Нобелевскую премию.       — Я… — немного растерялся от прямого вопроса Солас. — Я шёл по следу и…       — Врёшь, — твёрдо перебила его Эвелин.       Что дальше он ей расскажет? Что никак не связан с Фен’Харелом, что случайно наткнулся в какой-нибудь пыльной кладовке на элувиан и смог его активировать? Да, интересная история, только Эвелин хотела послушать колыбельную на ночь, а не сказку.       — Я не лгу. Твоя Метка излучает…       — Снова ложь. Правда, Солас? Ты действительно решил соврать человеку, который умеет читать людей?       Солас выглядел растерянным. Он явно не ожидал, что она решит снять маску покладистой, удобной девочки.       Но правда в том, что Эвелин больше не видела надобности в этой маске. Раньше она играла эту роль, боясь задеть кого-то неосторожным словом, а потому держала свои мысли при себе, соглашалась со всеми, не спорила и делала то, что от неё ожидали. А теперь она достала припрятанный в рукаве забытый козырь и ничуть не жалела об этом.       Она могла это сделать раньше, и, наверное, стоило бы, но честность, как правило, вызывает агрессию. Никому не нужна твоя правда, даже когда люди сами настаивают на ней. Эвелин просто хотела выжить. Разве можно её винить за лицемерие?       Солас был для неё словно открытая книга. Она не знала деталей его прошлого, но прекрасно понимала, какой отпечаток оно оставило в его душе. Она самостоятельно дошла до мысли, что он служит Фен’Харелу, и сейчас осознавала очень чётко, что он снова пытается сделать из неё дуру.       Он не хотел, чтобы она знала, как именно он сюда попал. И это было доказательством её догадки об эльфийском боге. Солас звучал насквозь фальшиво, словно продумал каждое своё слово, ища её. Скорее всего, он даже успел отрепетировать это на сопартийцах, объясняя, почему должен идти в Тень один.       Интересно, как он убедил Дориана остаться по ту сторону элувиана? Впрочем, какая разница.       Эвелин могла бы заставить его говорить, могла бы потребовать честности, но не хотела. Ей было всё равно.       Четвёртая стадия подходила к концу.       Она принимала всё, что происходило с ней, и её больше не заботили никакие детали.       — Впрочем… — протянула Эвелин, вернувшись к созерцанию потолка. — Оставь свою правду при себе. Мне абсолютно всё равно, что ты так упрямо скрываешь.       Солас резко выдохнул, проведя рукой по лицу.       — Не делай этого, — с нажимом предупредил он. — Не пытайся читать меня. Не сейчас.       — Это потому что ты боишься, что я вытащу наружу всех твоих демонов? О, не бойся, wator, мне хватает своих, — с тихим смешком заверила она его.       — Ты разбита, я понимаю. Кошмар оставил на тебе глубокие раны, но тебе нужно собраться.       Эвелин стиснула зубы, но раздражение лишь укололо её где-то под рёбрами и тут же исчезло, оставив вместо себя звонкую пустоту. Опустошение.       — Оставь меня в покое. Просто уйди, — устало попросила она.       Эвелин закрыла глаза, отдаваясь во власть пустоты. Она хотела раскинуть руки, с головой погружаясь в пучину. Задохнуться в её вязкой густоте. Не выплыть. Умереть. Он не найдёт слова, чтобы убедить её вернуться. Никакие доводы, заверения и мольбы не исправят произошедшего.       Если только он скажет, что сможет склеить элувиан… Нет. Он уничтожен взрывом. Там камня на камне не осталось. Это бесполезно.       Внезапно она почувствовала прикосновение к своим бокам, а затем рывок, когда её оторвали от пола. Эвелин вскрикнула, но возглас оборвался, когда её грудь стукнулась о твёрдое плечо.       — Что ты делаешь? — возмущённо поинтересовалась Эвелин.       — Несу тебя на кухню, — как само собой разумеющееся ответил Солас.       — Зачем? — искренне удивилась она.       — Тебе нужно поесть. Ведь людям нужно чем-то питаться.

***

      Солас раздражал её. Бесил. Злил.       Но она послушно сидела за длинным столом на почётном месте во главе, сложив руки на груди.       Из своего походного мешка, который Солас повсюду таскал за собой, он извлёк хлеб, сыр, пару пирожков с яйцом и флягу с давно остывшим чаем.       Дух Мудрости ушёл, передав заботы о ней Соласу. Это радовало. Не радовало, что Солас остался и продолжал наседать на неё, заставляя сначала вернуться, а вот сейчас поесть.       Она поела назло. Себе или ему… Какая разница? Она просто затолкала в себя пищу, почти не жуя и совсем не чувствуя аппетита и вкуса еды, но когда в желудок что-то упало, она почувствовала это — голод.       Пустота возмущённо вздыбилась, опасливо сгустилась, посмотрев на неё с осуждением. Ну как так, Эвелин, ты же помирать собралась, а сейчас цепляешься за жизнь, даёшь организму силы бороться.       Да, она злилась. Но снова не на Соласа, а на себя. На его месте она поступила бы точно так же. Но она бы заботилась о другом лишь из искреннего желания помочь, не оставлять человека одного в беде. Он же — потому что преследовал свои корыстные цели.       Но, пожалуй, впервые она почувствовала это — искреннее беспокойство за неё. Видимо, она действительно выглядела плохо, когда он нашёл её в главном зале. Эвелин и сама знала, как может выглядеть человек, потерявший волю к жизни и желание бороться.       Искренность и забота робко коснулись того краешка её души, который она заперла в самой глубине своей тёмной бездны, приказав сидеть там тихо и не высовываться. Но тот зашевелился, ударился о сознание, когда она услышала его голос.       Значит, вот она, её решимость? Она ничтожна, просто смешна!       Соласу не нравились её непокорность, её дерзость и колкие слова, но он умело это скрывал, был бесконечно терпелив и тактичен, уважая её состояние. Но если он думал, что она не видит, не замечает его взгляда, как он время от времени хмурился, то из него выйдет хреновый психолог. А как ещё назвать происходящее, если не сеансом психотерапии?       Этот эльф был настолько же упрям, насколько и горд, и, видимо, он поставил себе цель вытащить её из этого подавленного состояния. Сначала еда, теперь вот разговоры за жизнь.       Эвелин с каменным лицом выслушала его напоминание об её долге, о друзьях, которых на самом деле и не было, упомянул даже советников, которые, оказывается, искренне беспокоились, получив известие, что их Инквизитор осталась в Тени, спасая Амелл и Хоук.       Единственными, кто могли бы действительно хоть что-то почувствовать, получив горестные известия, были Быки — за чей счёт теперь они будут пить? — и Дориан. Она боялась представить, как альтус мог расстроиться, когда узнал, что она не вернулась. Наверное, корит себя, что не пошёл с ней, не сберёг, не защитил. От одной мысли, как ему, должно быть, сейчас паршиво, сердце болезненно сжалось.       Наверное, что-то изменилось в её выражении, наверное, это прижатый к груди кулак заставил Соласа подумать, что его слова достигли цели, а потому он усилил напор.       Он заговорил об её семье, напомнил, что она должна быть сильной, чтобы вернуться домой. Голос его звучал так возмутительно спокойно, так обыденно, будто он не чувствовал за собой никакой вины. Это же он отправил к ней Мудрость! Это они своим желанием выслужиться перед Ужасным Волком выдернули её из счастливого сна.       И почему-то он совсем забыл, как сам остро реагировал, когда Эвелин по неосторожности поднимала какую-то важную для него тему. Он видел, как перекосило её лицо, как поджались её губы, а глаза опасливо, предупреждающе сверкнули, но он даже не подумал замолчать.       — Хватит! — прикрикнула она, решительно поднимаясь со стула и хлопая обеими руками по столу. Солас умолк, и какое-то время они сверлили друг друга испытующими взглядами.       Эвелин сдалась первой: прикрыла глаза, развернулась и ушла, чувствуя острую потребность сбежать. Просто пару мгновений тишины, хотя бы чуть-чуть, пока сердце не перестанет так болезненно биться, пока боль не утихнет, пока она не сможет без усилий дышать.       Многие комнаты были закрыты, а вход к ним преграждали колючие ветви, тянущиеся к потолку, поэтому спрятаться было негде.       Лишь одна была открыта, словно хозяин этого места смилостивился, выказав каплю доверия. Разве раньше над этой дверью горели фонари?       Это была музыкальная комната.       Эвелин не представляла, зачем Волку клавесин или лютня. Наверное, когда-то здесь обитало много эльфов, они собирались здесь, в этой комнате, и развлекали своего господина игрой.       Эвелин усмехается, представляя праздник в гареме султана, где прекрасные наложницы танцуют самые экзотические танцы в попытке соблазнить и добиться внимания падишаха, а другие невольницы, не менее прекрасные и искусные, играют на самых разных музыкальных инструментах, услаждая слух господина.       О быте древних эльфов сохранились лишь жалкие крохи, обрывки, уже никто не мог с уверенностью сказать, как жили во времена Элвенана, каким был их быт и досуг. А комната, представшая перед её взором, рождала слишком много вопросов, на которые никто не мог дать ей ответ.       Эвелин скучающим взглядом бегло осмотрела помещение и даже наткнулась на отрывок из какого-то дамского романа.       Но это было письмо. Почерк был незнакомый, отличающийся от почерка некого Фелассана, на чьи заметки она натыкалась по всему Маяку, но очень изящный и красивый, словно писавший потратил не один час, чтобы аккуратно вывести все эти завитушки. Писала явно женщина, ведь только женщина — любящая женщина — могла так описать свои чувства.       Она писала об игре, какие чувства в ней рождались, когда кто-то играл для неё. Эвелин разобрала не все слова, написанные на высоком эльфийском, но вполне достаточно, чтобы понять тоску того, кто хранил это письмо на протяжении стольких лет.       Всего лишь клочок бумаги, тронутый временем, но наверняка в закрытых комнатах их было больше. История любви — большая, всепоглощающая — хранилась в этих стенах, словно монументальный памятник, пропитанный болью и сожалениями.       Наверное, Волк забыл об этом письме, иначе никогда бы не позволил Эвелин увидеть его, прикоснуться к уголку его души и узнать то, что древнее существо хранило в себе на протяжении тысячелетий.       Она аккуратно положила письмо обратно, окинула взглядом комнату. Стены были такие же серые и безжизненные, как и везде, и на этих не было и намёка на то, что когда-то их украшали фрески или росписи.       В комнате царил уютный полумрак, лишь косые лучи проникали сквозь пыльное стекло, освещая слабым светом стоящие у подоконника лавки с наваленными сверху книгами и неработающими артефактами.       Лишняя. Чужая.       Она — чужачка.       Оторванная от своего мира, времени, привычных вещей, семьи и друзей, Эвелин потерялась, окончательно запуталась. И Кошмар доказал ей, что её мечта недостижима, смешна. Словно голодной собаке, ей показали кость, подразнили, а затем безжалостно отняли, оставив желудок поджиматься и разочарованно урчать.       А её — скулить. Выть. Кричать.       Умирать.       Она не вернётся. Эвелин осознала это в тот момент, когда сон растрескался, рассыпался, а сама она стала прахом.       Эвелин опустилась на лавку перед клавесином. Пальцы коснулись пыльных клавиш, а после нажали.       Она не умела играть гамм и этюдов, не могла запомнить, где и какая нота басового ключа, но у неё был хороший слух, и, иногда, когда ей было особенно скучно, она подбирала понравившиеся мелодии: известные песни, главные темы из фильмов.       Любое творчество — это способ самовыражения. И когда слова заканчиваются, когда не можешь выразить того, что бередит твою душу день ото дня вслух, остаётся лишь это.       Музыка — это всплеск, рассказ о боли твоей жизни, о любви, о потерях, о мечтах.       И Эвелин играла.       Играла, не задумываясь о мелодии, играла, что всплывало в памяти. Одна мелодия плавно переходила в другую, пока не появилась одна, та, которая нашла отклик в её здесь и сейчас.       Она не сразу почувствовала, ощутила за спиной чьё-то присутствие. Но когда рядом с ней кто-то сел, Эвелин вздрогнула всем телом, а клавесин издал нестройный жалобный аккорд.       Она не подняла головы. Её пальцы застыли, касаясь клавиш. Она ждала, что ещё он скажет, ждала, что же именно станет той последней каплей.       Почему ему так трудно просто попытаться понять? Даже минутка тишины… Даже в этом ей было отказано…       Она медленно повернулась к нему, одарив его усталостью и смирением. Ну что ж, она ведь сама выбрала его из всех, сама хотела его внимания, и теперь оно всецело её. Но почему ей совсем не радостно?       Солас поднял взгляд. Отражение её силуэта терялось в их светлой глубине, словно туманное утро над рекой, поглощающее очертания любого предмета. Бездна.       Эвелин сглотнула, наблюдая, как Солас повернулся к инструменту. Его руки взлетели над клавишами, и вдруг он заиграл ту же самую мелодию, что только что играла она.       Эвелин удивлённо приоткрыла рот, не подозревая, даже не догадываясь, откуда отступник мог приобрести подобный навык. Впрочем, так ли это было важно?       В его игре не звучало тех отголосков боли, что чудились ей во время её исполнения, но было что-то другое — глубинное, старое, как старый шрам, время от времени напоминающий о себе в непогоду.       Глубина, затягивающая бездна. Он играл в низких тональностях, и мелодия становилась почти незнакомой, такой же чужой, какой была и сама Эвелин.       Но это была её песня, её боль, которую ей так и не удалось выплеснуть. Пальцы сами нашли нужные клавиши, ударили по ним, подстраиваясь под темп Соласа.       Ещё никогда Эвелин не играла в четыре руки. Она думала, что это невероятно сложно — понимать, чувствовать другого человека: чтобы синхронизироваться, должно быть, нужно множество репетиций, упорной работы и времени. Но они играли так слаженно, будто всегда приходили в эту комнату и играли.       Мелодия окрашивалась разными штрихами, теми, которых никогда не было в первоначальной песне. Высокая тональность, в которой играла Эвелин, добавляла мелодии лёгкость, что-то летящее, стремящееся ввысь, туда, к чему-то далёкому и недостижимому. А потому её песня была такой печальной. Солас же добавлял глубины, играл, рассказывая свою историю о чём-то старом, давно пережитом, но никогда — забытом.       Мелодия лилась, повторялась снова и снова, пока внутри Эвелин не осталось ничего. Лишь звенящая пустота.       Она сняла пальцы с клавиатуры: медленно, неуверенно, и так и не нашла в себе сил повернуть голову, чтобы посмотреть на него.       — Позволь мне остаться здесь, — тихо сказала она, и голос её дрогнул. — Не заставляй меня возвращаться обратно в реальность.       — Ты должна вернуться, Эвелин, — с сожалением произнёс Солас. — Только ты можешь закрыть Брешь и победить Корифея…       — Я там умру. Ты же знаешь это. И всё равно так настойчиво хочешь бросить меня в самое пекло. Неужели тебе совсем меня не жаль?       Она подняла взгляд.       И что бы она ни хотела увидеть, о чём бы Солас ни собирался ей сообщить, сожаление, написанное на его лице, было красноречивее и убедительнее любых слов.       — Я лишь твой инструмент, — понятливо произнесла Эвелин. — Одноразовый, не представляющий никакой ценности после. Но если ты хоть что-то чувствуешь ко мне, хоть что-то хорошее, то я прошу, не делай этого. Просто оставь меня.       — Кошмар разбил тебя, — с болью повторил он. — Но ты должна быть сильнее этого. Ты справишься, я это знаю.       Эвелин горько усмехнулась.       — Ты ничего обо мне не знаешь. Даже моего имени.       Его глаза расширились, а после недобро сузились, брови сошлись на переносице.       — Разве у тебя есть повод его скрывать? — как можно более небрежно поинтересовался он. Будто то, что она ему сообщила, было совершенно не стоящей информацией.       — Повода нет. Просто… Когда меня спросили, я зачем-то назвала другое — первое пришедшее на ум.       — И как же тогда тебя зовут?       — А тебя?       Это вырвалось как-то само. Необдуманно, поспешно. Она ведь знает, что он никогда ей этого не расскажет. Ещё одна тайна, которую он собирался бережно хранить, не допуская к ней ни одну живую душу.       Солас нахмурился и отвернулся. Взгляд его упал на клавиатуру.       И вдруг он заиграл. Новая мелодия, которую Эвелин никогда раньше не слышала, была странной: начиналась она медленно, в ней угадывалось спокойствие, умиротворение, звенело счастье, но потом она начала меняться — прежние нежные ноты со звучными терциями сменились тревожными секундами, мелодия накалялась, становилась громче. Пальцы Соласа летали по клавиатуре, давили на клавиши с такой силой, будто он проживал то, о чём играл в это самое мгновение, воскрешал перед глазами боль, через которую прошёл, вспоминал обо всех потерях, обо всех утратах и разбитых надеждах. А потом в один момент… Всё исчезло. Мелодия оборвалась на середине, не достигнув своего логического завершения, просто — бам, и всё, будто у Соласа не осталось никаких душевных сил рассказать свою историю до конца.       А в том, что он пытался донести своей игрой что-то, рассказать, у Эвелин не было никаких сомнений.       Он открылся ей, дал почувствовать то, что мучило его и терзало много лет. Но чего он этим добился? Что он хотел этим сказать? Что не одной ей тяжело, что у всех есть свои личные драмы, но другие могут с этим справиться, и она тоже сможет?       Эвелин вздохнула, придвинувшись ближе и положив голову ему на плечо.       Слова были излишни. И то, что произошло сейчас, не требовало никаких комментариев. Поэтому она сказала:       — Если я сейчас усну, ты обещаешь, что я не увижу кошмаров?       — Даю слово, — тихо ответил он.

***

      Эвелин вздрогнула, обхватив себя руками, будто подсознательно стремилась защититься. Она ощущала, что стоит в каком-то замкнутом небольшом пространстве. Здесь было тепло, но с левой стороны откуда-то всё равно тянулся сквозняк.       Эвелин поёжилась, боясь открыть глаза. Что она увидит на этот раз? В прошлом сне её родные плакали над её хладным залитым кровью трупом, сейчас, должно быть, сидят на кухне: все в чёрном, с пасмурными, траурными лицами; на столе в чёрной рамке стоит её улыбающееся фото, а её родные в молчании сидят за столом, поминая её.       Сколько уже прошло? Три дня, девять, сорок? А может, уже целый год?       Она не хотела этого знать. Ведь узнай она, что её больше не существует, что родные уже простились с ней, оплакали и отпустили, она бы не выдержала.       Отчаянье обрушилось на неё, словно вся тяжесть мира покоилась на её плечах.       Эвелин отпрянула от несуществующего видения, впечатываясь спиной в грудь Соласа.       Он поймал её за плечи, придержал, чтобы она не упала. Эвелин почувствовала, как его дыхание коснулось её уха.       — Tel'enfenim, — шепнул ей он. — Открой глаза.       Его тихий голос успокоил её. Она поймала себя на том, что дышит часто, ловя ртом воздух, морщится и дрожит.       Тепло чужих рук казалось надёжным, грудь — широкой и сильной, ровно такой, чтобы оградить её от всех опасностей в мире.       Это шептало ей подсознание, убеждало, что довериться — это неплохо. Он не чужой ей, он заинтересован в её благополучии, по крайней мере, пока. У неё просто нет причин не верить ему сейчас.       И Эвелин открыла глаза.       Знакомая лачуга в Убежище дохнула ей в лицо теплом из очага; там на крючке висел жестяной чайник, поближе к огню был приставлен табурет, а на столе дымилась чашка с только что заваренным чаем.       Всё было так, как она помнила. Так, как она видела в своих снах.       Но на этот раз она была здесь не одна. Солас был с ней — реальный, настоящий, а не выдуманный её фантазией. Таким, каким она мечтала увидеть его ещё хоть раз.       — Здесь всё началось, не так ли? — тихо спросил Солас; выдохнул, шевельнув своим дыханием волосы на её макушке.       Эвелин медленно повернулась к нему, с непонятным, тяжёлым выражением посмотрев на него.       — Почему именно сюда? — дрогнувшим голосом поинтересовалась она.       Солас прикрыл глаза, усмехнувшись как-то по-особенному — тепло, будто вспоминал о чём-то хорошем.       — Здесь всё началось, — повторил он. — В Убежище ты ещё не была Инквизитором. И именно здесь ты ощущала себя в безопасности. Со мной.       В такие моменты скромным домашним девочкам принято краснеть, прятать взгляд и счастливую улыбку. Да, скромные домашние девочки так бы и поступили, и Эвелин могла бы позволить себе окунуться в эти чувства с головой. Но Кошмар в очередной раз разделил её жизнь на «до» и «после», и в этом «после» она лишь смогла слегка нахмуриться и испустить тихий выдох.       Она обвела хижину мрачным взглядом, вспоминая почему-то не то хорошее, на чём акцентировала внимание раньше, а то, как Соласа тяготила её компания. В начале он и правда терпел её присутствие: будто нарочно делал невкусный горький чай, держался от неё на расстоянии, но его цепкий изучающий взгляд неотрывно следил за ней, словно она была научным экспериментом, который он долгое время вёл, и теперь от его поведения зависел успех. А потом он смирился с ней, подпустил её ближе, чем было нужно. И, наверное, потом долгое время корил себя за эту непростительную слабость.       Наверное, у него очень долго не было женщины, а она просто оказалась рядом и предлагала себя без всяких обязательств и далеко идущих планов.       Это было ошибкой. Теперь Эвелин понимала это.       Да, здесь всё началось — её путь к бездне, её падение. Её конец.       Взгляд сам собой скользнул к кровати, и к горлу подступил неприятный тяжёлый ком, который ей с трудом удалось сглотнуть.       Ей стоило бы сожалеть, но она не могла. Это было чуть ли не единственным действительно хорошим воспоминанием. И, как обычно бывает со счастливыми моментами, они слишком быстро окрашиваются в монохромный серый.       — Ты прав: здесь всё и началось, — сказала Эвелин, стараясь не встречаться с ним взглядом. — И лучше бы здесь всё и закончилось.       — Ты сожалеешь? — спросил Солас.       — Нет, — слишком поспешно ответила Эвелин. — Ни единой секунды. Но людям свойственно размышлять, что было бы, если… Впрочем, это всегда было хреновой стратегией.       Она почувствовала прикосновение к своей руке: мягкое, деликатное касание. Солас сжал её запястье и потянул за собой к кровати. Эвелин послушно села на самый краешек, по-прежнему избегая встречаться с ним взглядом. Солас присел рядом.       — Эвелин, — позвал он её. — Не позволяй Кошмару сломить тебя. Ты сильнее его во сто крат. Ты сама не понимаешь, какая ты сильная.       Эвелин горько усмехнулась. Если бы он только знал, насколько он ошибается… Она никогда не была сильной, и тем более она не была сильной сейчас. Раньше её вела надежда: крохотный лучик то исчезал, то снова появлялся в кромешной темноте, указывая ей путь. А теперь он исчез, и Эвелин окончательно потерялась в этой бездне.       Она не знала, куда идти, к чему стремиться. Она и не хотела больше бороться.       Но она не скажет ему ни слова. Пусть думает, что он смог ей помочь, что его слова достучались до неё, дозвались. Так будет проще и ему, и ей.       — Эвелин… — вновь позвал её Солас, когда молчание слишком затянулось.       Выдуманное имя резануло слух, заставив её досадливо поморщиться. И зачем она соврала? Растерялась, испугалась… Да-да, так всё и было. А ещё отнеслась к ситуации несерьёзно, до последнего надеялась, что всё происходящее вокруг — какая-то дурацкая шутка. Не сон, к сожалению, ведь во сне не бывает боли. Кроме тех снов, конечно, которые насылает Кошмар.       Но шутка непозволительно надолго затянулась, а все вокруг называли её Эвелин. Инквизитор Эвелин — Вестница Андрасте.       Она больше не хотела, не могла быть Эвелин. Только не сейчас, не с ним. Всё закончится сегодня. И в последние мгновения она хотела быть собой, хотела, чтобы он узнал её настоящую, называл её настоящим именем, видел её такой, какая она есть.       — Оксана… — едва слышно поправила она. А потом подняла взгляд, повернула голову, без всяких сомнений взглянув Соласу прямо в глаза. — Моё имя, — громче и увереннее повторила она. — Меня зовут Оксана.       Солас чуть приметно нахмурился, оценивая важность её признания. А Эвелин чувствовала, будто между ними рухнула стена. Одна, конечно же. Их было так много, что, должно быть, ни одна армия в мире не сможет их преодолеть. А уж ей это и вовсе было не под силу. Всё, что она могла, — это разрушить свои стены, закопать рвы и убрать баррикады. Она не будет сожалеть ни о чём и задаваться ненужными извечными вопросами «что, если».       Солас видел её разной. Он видел её напуганной, потерянной, храброй видел тоже, совершающей по-настоящему безумные, глупые, но преодолевающие собственные границы поступки. Он видел её влюблённой, с разбитым сердцем, видел плачущей и смеющейся. Вот только не видел Оксану такой, какой на самом деле она была.       И только он один узнает её, только ему одному она доверит своё имя и свою правду.       Да. Здесь всё началось и здесь закончится. Она ещё раз притворится, что завтра всё будет хорошо, что у них есть шанс, что они оба могут быть счастливыми и обязательно достигнут того, к чему устремлены все их помыслы.       Это ведь так легко — отринуть ненавистную роль Инквизитора, поверить, что они действительно сидят в его хижине на отшибе, что Кошмар подстерегает где-то там, в будущем, а элувиан до сих пор существует на страницах ещё не прочитанного гримуара; между ними ещё не встала симпатичная эльфийка, а Эвелин понятия не имела обо всех трудностях между двумя расами.       Солас с нежностью прикоснулся ладонью к её щеке, и Эвелин прикрыла глаза, позволив губам растянуться в улыбке, позволив себе окунуться в эту теплоту и довериться в последний раз.       И она действительно позволила ему поцеловать себя, сама тянулась к нему, со всей страстью отвечая на его порыв.       Это было её признание. Она прощалась.       Эвелин знала, что больше никогда его не увидит.

***

      Эвелин стояла у края.       В буквальном смысле. Хотя в метафорическом, пожалуй, даже больше.       Нога уже была занесена над пропастью, оставалось сделать лишь шаг — последний.       Это трудно, страшно…       Солас совершил чудо, посеяв в ней зерно сомнения. Может, остаться? Может, в очередной раз поверить в его сладкую ложь и убеждать себя в ней так долго, пока он в лицо, не дёрнув и бровью, скажет, что её работа выполнена и необходимость и дальше щадить её трусость отпала?       Нет. Она не станет ждать.       Она выбрала.       Но…       Почему это далось ей с такой лёгкостью? Почему в сердце не было никаких сомнений?       Возможно, они появятся, когда ничего уже нельзя будет исправить. Возможно, она будет жалеть, видя столько возможных путей. Но сейчас, в моменте, перед ней простиралась зелёная бесконечность.       В небе над головой проплывали тяжёлые ядовитые облака, искрились в самом центре, готовясь выплюнуть в мир смертоносные молнии.       Но Маяк был защищён. Дух Мудрости убедил её в этом. Молния не станет причиной её смерти, как и ни один демон, пока она здесь, не сможет до неё добраться.       В голове было пусто. И легко. Так легко и свободно, как не было никогда.       Она распростёрла руки, словно хотела обнять Вечность и заждавшуюся её костлявую старуху с косой.       Вечная невеста, преисполненная скорби.       Такая же, как и сама Эвелин.       Они простят её. Все они — боевые товарищи, советники, те, кого она хотела бы называть своими друзьями. И Солас. Он тоже простит. А потом забудет. Он будет жить дальше, только теперь не рассчитывая на неё.       Она как-то сказала, что верит в переселение душ. Но правда в том, что она не верила. Ни во что не верила. И в себя — в первую очередь. Не в Тедасе, по крайней мере.       Она не вернётся домой через элувиан. Волшебное зеркало стало пеплом, и вряд ли она смогла бы уболтать Фен`Харела помочь собрать его из разлетевшихся осколков, если бы от него сохранилась хотя бы перекошенная рама. Диртамен потратил на это больше двухсот лет. А у неё в запасе вряд ли наберётся хотя бы десяток.       Так зачем страдать? Зачем мучить себя? Она больше не могла.       Она проиграла.       И ей не было стыдно за это.       Вот только… Солас…       Она обещала помочь ему, а на деле оказалась не лучше других.       Что ж… Не все обещания можно сдержать. Особенно данные тому, кто так и не счёл нужным рассказать о своей конечной цели.       — Прости меня, — прошептала она, почти не разомкнув губ.       И шагнула вперёд.       Она готовилась услышать свист ветра в ушах, ощутить, как потоки ледяного воздуха безжалостно швыряют её туда-сюда, а давление расплющивает.       Но ничего этого не было.       Эвелин просто зависла над пропастью, касаясь каменистого выступа лишь носочками сапог. А потом её тело, повинуясь чьей-то незримой воле, приподнялось выше, пока пятки прочно не опустились на землю.       Когда зелёные всполохи магии исчезли, перестав сдавливать поперёк груди и живота, Эвелин покачнулась, теряя равновесие.       В этот момент она увидела Соласа.       Он поймал её за плечи и встряхнул с такой силой, будто хотел вышибить из неё дух.       — Что ты творишь?! — с нескрываемым гневом прошипел он ей в лицо. Голова Эвелин слабо мотнулась, когда он вновь встряхнул её. — Что, если бы ты застряла там, ты подумала об этом?       Беспокойство. Эвелин слышала в его голосе беспокойство, почти что панику — что, если бы он не успел?..       И опять это «что, если бы…»       Она попыталась отступить от него, шевельнула руками в бесполезной попытке высвободиться, но Солас лишь сильнее сжал пальцы.       «Синяки будут», — промелькнула вялая мысль, да тут же благополучно исчезла за ненужностью.       — Видимо, нет, — удручённо ответила она. — Но здесь высоко, и я подумала…       Она не закончила эту мысль — просто не смогла.       Солас выглядел так, будто его предали; будто Эвелин плюнула ему в душу, а теперь глумливо смеялась над тем, что причинила ему боль.       Но никаких положительных эмоций по этому поводу она не испытывала. Да, ему не всё равно, он действительно переживает за неё. А что дальше?       Укол вины с примесью раскаяния кольнул в самое сердце. Она хотела тихо уйти, исчезнуть, надеясь, что он запомнит её совсем другой: улыбающейся, открытой, любящей, но никак не сломленной.       Эвелин проснулась на софе, лёжа головой у него на коленях. Она поднялась как можно тише и так же тихо вышла во двор.       Она прождала достаточно долго, чтобы убедиться, что он действительно спал и не остановит её.       Видимо, она ошибалась.       — Почему ты хотела умереть? — немного смягчившись, спросил Солас.       Эвелин криво улыбнулась. Тихий смешок, вырвавшийся из груди, перерос в полноценную истерику. Она смеялась, пока не стало больно внутри, но всё никак не могла остановиться.       Соласу пришлось ещё раз встряхнуть её и послать по пальцам импульс магии, дабы привести её в чувство.       — Ты спрашиваешь меня почему? — немного отдышавшись, переспросила Эвелин. — Серьёзно, Солас? За всё то время, что мы были здесь, ты ни разу не спросил меня об этом, а теперь выглядишь так, будто удивлён.       А действительно, сколько они уже здесь? На Маяке всегда было светло, в небе не светило солнце и не сияла луна, как не было и звёзд, помогающих путникам сориентироваться в незнакомой местности. Эвелин потеряла счёт времени. Ей казалось, что прошли дни, если не месяцы. И она согласилась бы жить, не зная чувства времени, потеряв всякие ориентиры, если бы ей просто оказали любезность и оставили её один на один с долгожданным покоем.       Но ей было в этом отказано. Ей было отказано даже в смерти — самой шагнуть в пропасть и покончить со всем.       Ну что за неудачница…       Эвелин подняла голову, вглядевшись в сияющий золотом шпиль башни. В зеленоватом свете он казался тёмным, окислившимся. Грязным.       Она подумала: если она заберётся туда и прыгнет, то её попытка увенчается успехом? Земля под ногами казалась вполне материальной и достаточно твёрдой, чтобы расплющить её при ударе. Но… нет. Она больше не найдёт в себе решимости.       — Прекрати. Хватит! — с раздражением воскликнул Солас, схватив её за подбородок и силой заставив посмотреть на себя. В его глазах бушевала целая буря эмоций, среди которых преобладало бешенство. Эвелин казалось, что если его глаза снова, как тогда на поляне у ручья, засияют светом звёзд, то эта буря подхватит её и испепелит. И ей будет очень-очень больно.       — А какая разница? — Эвелин мотнула головой, скидывая с себя его прикосновение. — Ты хочешь, чтобы я вернулась. Не ради тебя, не ради других и даже не ради победы над Корифеем, а ради этой проклятой сферы! Без меня ты не сможешь забрать её у этого монстра. Все эти воодушевляющие слова, что ты мне говорил, «Убежище»… Всё это было уловкой, чтобы я вернулась и продолжила делать то, что тебе нужно! Но скажи мне, Солас, ты действительно настолько жесток? У тебя нет ни капли доброты ко мне, чтобы заставлять меня и дальше жить в этом нескончаемом кошмаре? Я всё равно умру. Я это знаю. Так какая разница, как?.. Но тебя волнует лишь вопрос, когда… И это… Это больно!       — Я сумею защитить тебя! — пылко воскликнул он, давя на её плечи снова, будто боялся разжать руки, боялся отпустить и упустить момент, когда она совершит непоправимое.       — И от Метки тоже? Ты утверждал, что знаком с этой магией. Ты вылечил меня тогда. Так неужели не знаешь, что она убивает меня? Я знаю, что мне недолго осталось. Я чувствую это каждый день. Так сколько, Солас? День? Месяц? Год?       Солас не ответил.       Он опустил взгляд, а за ним и голову. Ему нечего было возразить, нечего сказать в ответ на то, что Эвелин знает и так очень давно.       Да, год. Может быть, два. А если повезёт, то и все три. А что дальше? Она поможет ему вернуть сферу, может, он даже возьмёт её с собой, когда отправится к своему богу с хорошими новостями. А после о ней можно смело забыть, списывать в утиль, как сломанную игрушку, не подлежащую ремонту. Такой судьбы он ей желает? Этого она заслуживает в его глазах?       Это жестоко. Даже для него.       — Я что-нибудь придумаю, — упавшим голосом произнёс Солас. — Даю слово: я не дам тебе умереть. Клянусь своей проклятой гордостью и всем, что мне дорого, я смогу защитить тебя.       Эвелин содрогнулась от силы этих слов. Она беспомощно хватала ртом воздух, силясь что-то сказать. Но она не могла.       Эвелин чувствовала себя рыбкой, выброшенной на берег: маленькой рыбёшкой, которой ни за что не добраться до безопасности родной реки. И вот её подобрали, даже сделали шаг по направлению к спасению… Но…       Слова пусты. И пока это всего лишь слова, не подкреплённые никакими действиями, она не позволит себе купиться на их завлекающую привлекательность.       — От Кошмара не защитил, — упрямо напомнила она.       — Я спас тебя от Кошмара! — возразил Солас, повышая голос.       — Не ты, а Волк. Погоди… — Эвелин прищурилась, вглядевшись в его лицо. — Ты что, действительно считаешь это своей заслугой? Тебя там даже не было! Ты первым пересёк границу портала!       — Не надо, — предупреждающе осадил её эльф.       — Отпусти меня, — не терпящим возражения тоном приказала она. — Иначе, клянусь, я вытащу наружу всех твоих демонов, расскажу обо всех своих догадках на твой счёт, и ты сам меня отсюда скинешь.       Солас опалил её взглядом, но послушно разжал руки и сделал шаг назад.       Эвелин хмыкнула, радуясь своей маленькой и такой бесполезной победе. Да, она могла бы сделать ему больно, указать на все несостыковки в его тщательно продуманной лжи и поделиться своими выводами на его счёт.       Но она не станет.       Она, чёрт подери, хорошая. Даже несмотря на всю боль, что ей пришлось вынести по его вине. И ту, через которую он заставляет проходить её сейчас. Она не сделает ему больно. Никогда.       Она видела работу мысли в его глазах, как он прикидывал варианты, что с ней теперь делать. Состояние у неё было явно неадекватное, любое его действие могло привести к ещё худшим последствиям. Вряд ли в его жизни было что-то подобное, вряд ли ему приходилось сотрудничать с таким человеком, которого он не мог оставить на произвол судьбы, ведь именно от Эвелин зависело всё.       — Что он с тобой сделал?.. — будто обращаясь к самому себе, выдохнул Солас. — Как Кошмар мог так сильно сломить тебя?       — К этому давно всё шло, — безразлично пожала она плечами. — Просто Кошмар стал последней каплей.       — Ты пыталась выжить любой ценой. Ты притворялась, лгала, делала то, что от тебя ожидали. Ты часами просиживала в библиотеке, сдружилась с тевинтерским магом, лишь бы найти что-то важное. Что же изменилось?       — Я нашла ответ. Я заперта здесь, я в ловушке, и отсюда нет выхода. Я обречена умереть здесь, вдали от своих родных, своей привычной жизни. Я умру в одиночестве, Солас. Для тебя это достаточная причина, чтобы хотя бы попытаться меня понять?       Она резко крутанулась на месте, пряча от него выступившие на глазах слёзы. Она ненавидела их, она их боялась. Если заплачет, то всё, она точно никогда не решится завершить задуманное, больше не найдёт в себе сил сделать этот роковой шаг. Слёзы вымоют из неё всю боль, выжгут, а она этого не хотела. Она хотела лелеять это чувство, держать поблизости, как малое дитя, боясь спустить с рук.       Но она плакала. О, как она ненавидела себя в этот момент!       — Эве… — начал Солас, но запнулся и быстро поправился: — Оксана.       То, как он произнёс её имя. Как звал её… Это была последняя попытка достучаться до её благоразумия, её последняя возможность одуматься.       Имя кольнуло её под рёбрами, заставив вздрогнуть, а после ссутулить плечи в жалкой попытке отгородиться от действительности.       Защититься от реальности, в которой она подарила этому жестокому гордому эльфу своё сердце, доверила самое ценное, что у неё было, — своё имя. И теперь он беззастенчиво пользовался этим рычагом давления на неё.       Эвелин медленно повернулась к нему, взглянув вымученно и совершенно потерянно.       — Прошу, не зови меня этим именем, — взмолилась она. — Оксана умерла. Её родные уже давно оплакали её и живут дальше. Не зови их призраки, потому что мне страшно, если я увижу их снова. Мне просто… страшно.       — Ты должна быть сильной. Должна жить ради них и ради себя, — сказал Солас. — Я помогу тебе. Помогу в чём угодно. Просто попроси.       «Никогда и ни о чём не проси, в особенности тех, кто сильнее тебя», — так некстати вспомнилось Эвелин. Да, она сглупила, попросив о чём-то древнего бога, и ещё смела надеяться, что он проникнется её страданиями.       Солас тоже был сильнее её, но он сам предлагал ей помощь. Сам поклялся её защитить.       Эвелин шагнула к нему, прижавшись щекой к его груди, и почувствовала, как его руки неуверенно ложатся ей на плечи, притягивая ближе. Он упёр подбородок ей в макушку, покачивая в своих объятиях. Его сердце быстро и тяжело стучало в груди, заставляя её верить, что ему действительно не всё равно. Искренен. И она… действительно может быть для него важна.       Кажется, она и правда любила его. Кажется, она действительно пойдёт ради него на что угодно. Но он просил у неё только жить. И если он готов вернуть ей надежду, пусть даже призрачную, несуществующую, она не станет колебаться.       — Я хочу домой, — сквозь слёзы прошептала она. — Пожалуйста, помоги мне вернуться домой…       — Клянусь, — уверенно сказал он. — Я верну тебя домой.

***

      Возвращение в Скайхолд было тяжёлым, но необходимым шагом.       Её встречали, словно национальную героиню.       Дориан подхватил её, закружив в своих объятиях, и Эвелин притворилась, что счастлива, ведь она действительно была рада его увидеть. Бык усадил её себе на плечо и прокатил по двору под радостное улюлюканье толпы.       Варрик пообещал, что обязательно напишет о её подвиге славную поэму. Может, даже в стихах.       Эвелин хотелось поскорее сбежать.       Взглядом она нашла Соласа, и он понял её без слов.       — Инквизитору требуется отдых, — строго осадил он всех желающих пообщаться с ней.       И её отпустили. Конечно, отпраздновать возвращение Вестницы можно было и без неё.       Солас проводил её до покоев, приказал служанке наполнить ванну и помочь Инквизитору помыться.       Она не хотела его отпускать. Но Солас пообещал, что проведает её позже. Ему ещё необходимо ответить на все вопросы советников, а всё, что требовалось от неё, — набраться сил.       Служанка безукоризненно исполняла свои обязанности: натаскала воды, помогла Эвелин раздеться и залезть в бадью. Она мельтешила перед глазами, предлагая ей то масла, то вино и фрукты.       В конце концов Эвелин прогнала её, запретив и близко подходить к её покоям, если она не хочет, чтобы Инквизитор натравила на неё какого-нибудь демона.       Горячая вода расслабила уставшее, измученное тело, и Эвелин задремала. Ей ничего не снилось. Перед глазами была чернота, и лишь краешком сознания она уловила чьи-то шаги, а после почувствовала заботливые руки, бережно вытаскивающие её из давно остывшей ванны.       — Солас? — тихо шепнула она, приоткрыв глаза. — Останься сегодня со мной. Пожалуйста.       И он остался.       Ночь была ледяная. За окном падал снег. Но Эвелин совсем не ощущала холода, даже лёжа совершенно обнажённой, не укрытой никаким одеялом.       Длинные волосы разметались по подушке, искрились в свете растопленного камина, кожа казалась прозрачной.       Она должна жить. Должна ради себя. Она больше не одна.       Солас останется с ней, пройдёт с ней весь этот путь до самого конца, и если в конце её будет ждать лишь разочарование, если надежды не окажется там, в конце пути… Что ж… Она самолично убедится в этом.       Но в одном она была уверена наверняка: она больше никогда не усомнится в Соласе. Кем бы он ни был.       Он остался с ней, был рядом, делясь своим теплом.       И она создавала себя заново.       По крупицам собирала разлетевшиеся во все стороны осколки и бережно, кропотливо складывала их вместе. Чтобы склеить разбитое, потребуется время, силы, решительность, но Эвелин знает — теперь знает — ценность своей души.       — Lle naa vanima, — сказал ей Солас, имея в виду, конечно, не её лицо, а тот свет, что шёл изнутри и который видел, похоже, только он один.       Выдохнул ей в шею, содрогаясь всем телом от удовольствия и сжимая её в своих руках так крепко, что Эвелин было больно. Казалось, что он переломит её, раздавит, слишком поздно осознав это. Но умереть в объятиях любимого человека, опьянённой счастьем и собственным удовольствием, не так обидно, как сдохнуть где-то в канаве от кровоточащей раны, о которой просто некому было позаботиться.       Солас был слишком долго один, а потому давно разучился подпускать кого-то слишком близко. Он даже этого не хотел. А Эвелин почему-то стала исключением, ведь почему-то он позволил себе быть открытым сейчас с ней, уязвимым, вот так, когда придавил её своим телом, дыша хрипло и тяжело. Эвелин чувствовала, как колотится его сердце, будто толкая её собственное, заставляя то взлетать к самому горлу, но тут же опускаться обратно, чтобы ещё на миг объединить их пульс, забыть, где его сердце, а где её.       Сейчас это было неважно. Всё неважно — и особенно ложь, которая так и не превратилась в правду.       Он упивался её энергией, впитывая её в себя, пропитываясь ею, будто Эвелин могла заполнить прорехи в его душе, залечить незаживающие раны, став для него тем бальзамом, который никто не догадался предложить ему раньше.       Но и отдавал в равной степени, наполнял её силой, желанием жить, бороться, не оступиться.       Эвелин знала, что никогда не сможет предать его доверие. Пусть в конце её и ждёт смерть, но до этого момента она сделает всё, чтобы помочь ему.       Она чувствует, значит, живёт. И в этой жизни у неё тоже было что-то, за что она могла пожертвовать всем.       Она больше не сомневалась в том, что любила его.       Её руки взметнулись за его спиной, прижимая его к себе и успокаивающе поглаживая между лопаток. Пока он рядом, пока она нужна ему, всё остальное не имело значения.       Ощущение нужности, исключительности — это был её бальзам, а искренность — клей, способный соединить разбитые осколки.       Когда он придёт в себя, то вновь закроется, постарается отдалиться, но Эвелин не позволит.       — Я обещаю, — шепнула она, глядя в тёмный потолок за его плечом. — Я останусь с тобой, каким бы ни был твой путь. Я буду сильной. Я буду жить ради себя. И ради тебя.       Темнота скрывала неловкость, но дарила уют. Сейчас, когда они так открыты друг другу, готовы слушать и принимать, — мгновение доверия, где можно создать прочные узы.       Он и так подарил ей многое, и она не могла не отплатить ему меньшим. До тех пор, пока он не найдёт способ, до тех пор, пока она не вернётся домой, она будет держать своё обещание.       — Ты погубишь себя, — ответил ей Солас. Его дыхание стало ровным, а её сердце перестало биться в таком бешеном темпе: успокоилось, прислушалось, затаилось.       Никто не шевельнулся, не расцепил объятий: Эвелин по-прежнему чувствовала тяжесть его тела на себе, а он — её тёплые ладони на своей спине. Сейчас это было правильным, необходимым им обоим. А что будет завтра… Что ж, оно будет завтра, и нет никакого смысла заранее переживать об этом.       Эвелин тепло усмехнулась, повернула голову, касаясь кончиком носа его щеки.       — Пусть так. Но я буду там, где хочу быть. С тем, с кем хочу быть. Я верю в тебя.       Какой бы ни была его история, Эвелин знала, что она преисполнена любви. Все великие поступки, которые совершают люди, — всё ради этого. И совершенно неважно, что любить: большое или маленькое, конкретное или абстрактное, незначительное или величественное — причина всегда одна.       Как и вера.       И Эвелин верила. Пока она с ним, пока следует по его пути, не отставая, подстраиваясь под его шаг, она будет в безопасности, и возможно — только возможно, — что это будет её крошечным шансом однажды получить все необходимые ответы.       Она сделает всё, чтобы помочь ему, сделает его счастливым, и, когда он отыщет для неё другой элувиан, вернувший бы её домой, и проводит к нему, она уйдёт без всяких сожалений.