18. Источник скорби

      Абелас рассказал про утенеру.       Он взирал на неё с печальным высокомерием и вселенской усталостью на лице.       — Солас, — обратилась к эльфу Эвелин от отчаянья. — Ну поговори же с ним!       — И что я ему скажу? — всерьёз удивился он. — Что его время давно прошло, и мир за пределами этих дверей совершенно чужой?       Эвелин не знала. Правда, не знала.       Мысленно она представила, что кто-то ей скажет нечто подобное: «Всё хорошо, мы друзья, давай, бросай всё, что является твоей жизнью и смыслом существования, и присоединяйся к нашей войне; скорее всего, ты погибнешь под знамёнами чужих богов и идей, но зато мир, о котором ты понятия не имеешь, останется целым».       В таком же бессмысленном хаосе.       Солас хотел этот хаос упорядочить, и Эвелин почему-то хотела верить, что у него это получится.       Мир за пределами её мыслей был по-прежнему чужим и всё таким же странным.

***

      Эвелин молчала, когда Морриган рассказала военному совету про элувиан, спрятанный в древнем храме Митал. Рассказывала, нагоняя присущего её загадочной натуре туману, в своей излюбленной манере оставляя больше вопросов, чем давая прямых ответов.       Эвелин лишь хмурилась, разглядывая расстеленную карту на столе, сосредотачивая всё своё внимание на изящных фигурках воронов и львов, заботливо расставленных Лелианой и Жозефиной.       Каллен предложил позвать Соласа, проконсультироваться с ним, что делать с опасным элвенанским артефактом, но Морриган тут же отклонила это разумное предложение, сообщив, что она и без всяких сомнительных экспертов отлично разбирается в вопросе.       Эвелин ничего не сказала. Она могла бы авторитетно заявить, что и сама могла бы с уверенностью назвать себя экспертом по части элувианов, ведь за столько времени собрала о них всю доступную информацию, досконально изучила и точно знала, что вряд ли элувиан, находящийся в храме Митал, может открывать проход в Тень.       Такие артефакты не оставляют практически на виду — их прячут, хранят информацию о них в тайне. А по прошествии стольких веков наверняка такой элувиан давно потерян: стоит где-нибудь в защищённой всеми возможными заклинаниями секретной комнате и окружён ловушками в каком-нибудь храме наподобие храма Диртамена, где его никто и никогда не додумается искать.       Соласа звать не стали. А Эвелин так и не решилась рассказать, что точно знает, что такое элувиан. Но неприятная дрожь сотрясла внутренности, когда она услышала, что один из них всё это время находился в Скайхолде. Всё время на виду — лучше и нельзя было придумать, чтобы спрятать такую вещь.       Ключ от него Морриган отдавать отказалась, вновь упомянув древние секреты, которые лучше не предавать широкой огласке.       Эвелин пришлось это проглотить. Вместо неё с давней боевой подругой заспорила Лелиана, справедливо указав на то, что Морриган обязана была давным-давно сообщить о подобном стратегически важном артефакте и, более того, во всех подробностях рассказать, как он работает.       Морриган лишь усмехнулась, нисколько не выглядя впечатлённой гневной отповедью тайного канцлера, в речи которой звучали одни лишь обвинения.       Это не конструктивный диалог, и Морриган поступала совершенно правильно, что не вступала в бессмысленный спор. Уже неважно, какими мотивами руководствовалась ведьма, скрывая от Инквизиции элувиан, а важно было то, что сейчас у них есть эта информация. Любую дверь можно открыть, взломать, и Эвелин была уверена, что у Соласа это получится.       Разговор перетёк в обсуждение стратегии: как попасть в храм, преодолев войска Корифея, уже стягивающиеся в Арборский лес. И хоть она была согласна, что ни в коем случае нельзя позволить Корифею добраться до элувиана, ей всё равно не нравилось происходящее. Что-то зудело на подкорке, долбилось о черепушку — какое-то воспоминание, что-то очень-очень важное не давало ей покоя.       Этот храм — предвестник, начало чего-то действительно страшного, того, что поставит окончательную точку в борьбе против Корифея. Это то, что приведёт Инквизицию к краху.       Но у неё не получалось вспомнить. Что именно должно там произойти? Воспоминание лежало на поверхности, но так и не могло сложиться в чёткую картинку.       Это бесполезно.       Словно во сне, она взяла приготовленную для неё походную сумку. Та была заметно тяжелее, чем обычно. Было больше зелий, больше защитных амулетов… Эта миссия была просто больше, чем всё остальное.       Эвелин как никогда ощущала возложенную на неё ответственность. Та давила, придавливала её к земле, мешая дышать полной грудью. В животе скрутилась тревога.       Обитатели Скайхолда провожали её, словно заранее хоронили. Они не верили, что их Инквизитор обладает достаточной силой, чтобы суметь выйти победителем, да что там — просто вернуться живой и здоровой.       Эвелин и самой в это слабо верилось. Но она должна. Если она позволит себе сомневаться, то точно проиграет. Она не имела на это права.       Но её вдохновляло, придавало сил осознание, что за неё искренне беспокоились, переживали. К ней подходили, желая удачи, возлагая на неё и её сопартийцев надежды, что именно они смогут победить чудовище и закончить этот кошмар.       Она вернётся. Должна.       Отдалённые звуки сражения встретили её, когда её отряд прибыл в Арборскую глушь. Армия Корифея сражалась с войсками императрицы Селины и силами Инквизиции.       Звуки забились ей в уши, раздаваясь в её голове остаточным эхом даже тогда, когда она малодушно закрывала ладонями уши. От этого нельзя было спрятаться, нельзя было просто отмахнуться. Война есть война. А она на ней совершенно точно была лишней, но по какой-то нелепости — главной.       Эвелин просто хотелось, чтобы этот кошмар поскорее закончился.       Но одного её желания мало, чтобы остановить это безумие.       Из чащи то тут, то там доносились крики, взрывы, вой… В какой-то момент Эвелин даже пожалела, что её вообще сюда притащили; ей хотелось закричать, падая на колени и теряя остатки достоинства и гордости. Она просто хотела оказаться снова в горах, где пока было безопаснее всего. Но Инквизиции было нужно её присутствие, даже несмотря на то, что она ничем не могла помочь. Но могла понадобиться её Метка. А ещё статус.       У неё опять не было никакого выбора…       Эвелин казалась самой себе маленьким ребёнком, которого ведут на приём к стоматологу. Опыт твердил, буквально вопил, что будет больно, страшно и плохо, но ей упрямо твердили, что «надо», поэтому не оставалось ничего другого, как идти, куда тянули.       Добраться до храма оказалось непросто. Через каждые десять шагов подстерегала ловушка или ждала засада. Вот, казалось бы, она уже давно должна была привыкнуть и к красным храмовникам, и к одержимым магам, и к наёмникам, и к порождениям тьмы… Но не привыкла. Не смирилась, что её жизнь превратилась в нескончаемую череду опасностей.       Но в здешних реалиях было не принято делиться своими страхами. Надо быть сильным, идти напролом. Сражаться. Убивать. Рисковать.       Эвелин не хотела.       Она была маленькой и слабой. Ей здесь не место.       Но ей пришлось взять себя в руки, натянуть на лицо опостылевшую маску Инквизитора и идти, идти вперёд, задвинув страх куда подальше.       Это должно рано или поздно закончиться.       Не учла она лишь одного. Её выдержка дала трещину, а после и вовсе рассыпалась прахом, оставляя её дрожать от ужаса при виде вылезающего из мёртвого Стража Корифея.       Она замерла, оцепенела от липкого ужаса. И если бы кто-то крепко не схватил её за руку, настойчиво потянув за собой, то Эвелин так бы и осталась стоять на месте, во все глаза в панике наблюдая, как смерть в виде безобразного монстра приближается к ней со стекающей изо рта кровавой слюной.

***

      Эвелин ненавидела эти взгляды. Такие… сочувствующие, жалостливые.       Эвелин переполняло отвращение к себе, к ним и ко всему происходящему.       Она дышала глубоко, ощущая на языке кислый вкус рвоты — пищевод жгло от желчи. Новый спазм скрутил желудок, заставив Эвелин, вновь схватившись за стену, выблевать всё, что, казалось, уже должно было выйти.       Ей просто было мерзко.       Судорожный, надрывный кашель сдавил горло, и Эвелин показалось, что она вот-вот задохнётся.       Кто-то положил ей руку между лопаток и осторожно погладил. Эвелин скосила взгляд, узнавая в сочувствующем Дориана. Будь это кто-то другой, она бы огрызнулась, отмахнувшись от ненужных ей сейчас сочувствия и притворной заботы. Но это был Дориан — её дорогой и любимый друг, который искренне переживал о ней и действительно хотел помочь.       Он протягивал ей платок, и Эвелин, чуть помедлив, приняла его, вытирая рот и выпрямляясь.       Дориан оставался рядом, ненавязчиво предложив ей руку и уводя её подальше от зловонной рвотной массы, на которую Павус старался не смотреть.       Эвелин заметила маячившего поблизости Коула. Неправильный дух смотрел на неё с откровенным сожалением, переживая, что попросту не знает, как ей помочь. Эвелин горько усмехнулась — она и сама не знала, как помочь себе, и, конечно же, задавалась вопросом, почему запоздалая яркая реакция накрыла её лишь сейчас. После того, как массивные тяжёлые двери были запечатаны заклинанием, а передовой отряд оказался посреди храмового дворика — почему теперь, когда они оказались в относительной безопасности?       — Вот, возьми, — привлёк внимание Дориан, протягивая ей какой-то корешок. Эвелин не знала о свойствах конкретно этого растения, но была уверена, что хуже оно не сделает. Она благодарно кивнула и молча закинула корень в рот, поморщившись от горечи, которая кольнула язык. Но корень перебил отвратительный вкус желчи, и Эвелин почувствовала облегчение. Это было не худшее, что произошло или могло произойти с ней за день.       — Ведьма! — услышала она возмущённый голос Кассандры. — Вы говорили, что Корифею нужен элувиан, а не какой-то «источник скорби»!..       Кассандра была разгневана, и Эвелин уже заранее ощутила эманации назревающего конфликта. Этого было никак нельзя допустить — раскол в команде не сулил ничего хорошего.       — Я… ошиблась, — ответила Искательнице Морриган, огорчённая своим просчётом сильнее, чем обрушившимися на неё вполне справедливыми претензиями. Наверное, ей было так ужасно обидно признавать, что она не знает всего на свете, но, увы, не тот факт, что её ошибка могла стоить всем им жизней.       — Может, это и есть элувиан? — внесла свою лепту в общее непонимание ситуации Лавеллан.       Эвелин хмыкнула. Даже она, далёкая от всего магического и тем более эльфийского, понимала, что «источник» и элувиан не могли быть одним и тем же. И как верной протеже Соласа, Эллане было стыдно о подобном не знать.       Она нашла взглядом Соласа и увидела, как он хмурится каким-то своим мыслям и отворачивается прежде, чем кто-то ещё мог бы увидеть его выражение. Он не стал поправлять Эллану, указывать ей на её неправоту — он просто предпочёл отмолчаться, пуская ситуацию на самотёк.       Почему он молчит? Сейчас его знания были бы как нельзя кстати. И не только потому что он мог бы помочь своей долийке избежать неловкой ситуации и поставить на место зарвавшуюся ведьму, но и потому что мог бы подсказать команде, что конкретно они должны здесь найти.       Но Солас ничего так и не сказал. Он отошёл к одной из увитых плющом колонн, сделав вид, что изучает выгравированные на ней надписи. Эвелин решила оставить его в покое. Если он молчит, значит, так нужно. Возможно, он и сам не знает ответа. Не может же он действительно знать всё на свете…       А спор тем временем набирал обороты. На любое замечание ведьмы Кассандра распалялась сильнее. Варрик рискнул вмешаться, напомнив обеим, что у них не так много времени и надо решать, что делать дальше.       Эвелин скромно встала в сторонке. Она присела на нагретую под солнцем ступеньку, упёрла подбородок в ладонь, с тоской наблюдая за импровизированным советом, где каждый в самых грубых выражениях высказывал свою точку зрения.       Это не команда, а чёрти что! С таким настроением они далеко не продвинутся, а время действительно было не на их стороне.       — Хватит! — устало вмешалась в бессмысленный спор Эвелин. Все тут же замолчали, уставившись на неё. — Хватит, — тише повторила она, смотря на каждого сопартийца и на пару мгновений задерживая на каждом взгляд. — Мы ничего не добьёмся, споря друг с другом. Теперь мы знаем, что Корифей ищет в этом храме Источник, и мы должны первыми добраться до него. Наша цель не изменилась. Мы по-прежнему обязаны помешать этому монстру найти в этом храме то, что усилит его.       Какое-то время все пристыженно молчали, обдумывая её слова. А может, просто прикидывая план дальнейших действий.       Эвелин думала, повторяла про себя снова и снова: «Источник скорби». Что-то шевелилось в её голове, и она всеми силами пыталась вытащить это смутное воспоминание на поверхность. Это было важно — важно вспомнить, что это такое. Потому что если она не поймёт этого здесь и сейчас, то не сможет выработать правильную стратегию и тогда точно проиграет.       Она снова взглянула на Соласа, молчаливо прося, чтобы он подал ей хоть какой-то знак, дал хоть малюсенькую подсказку, но он вообще не смотрел в её сторону, предпочтя остаться безучастным сторонним наблюдателем. Словно затаившийся хищник, он ждал, когда жертва приблизится, чтобы он смог совершить один точный бросок, ухватить её покрепче острыми когтями и впиться в беззащитную шею, раздирая её и крадя жизнь.       Эвелин совершенно не понравилась эта ассоциация, поэтому, мотнув головой, она поспешила прогнать её прочь. У неё нет причин не доверять Соласу. Как не было у неё причин сомневаться в его мотивах.       Она знает. Единственная знает, чего он хочет. И она согласна с ним.       Только… Вот если бы он просто рассказал ей всё… Им обоим было бы легче, не храни они друг от друга тайны, словно два дракона свои сокровища.       Она снова подумала о Корифее, и при воспоминании о том, как его разорвала на части эльфийская магия, её желудок вновь тоскливо сжался, угрожая на этот раз вместо желчи выйти наружу сам.       На миг… Всего на краткий миг она позволила себе представить, что Корифей действительно погиб, а значит, надобность в ней как в Инквизиторе отпала бы сама собой. Советники изыщут способ найти потерянную сферу, она закроет Брешь, и на этом её участие в этой войне будет окончено.       Как же она ошибалась…       — Ты как, босс? — спросил у неё подошедший Бык.       Эвелин неопределённо пожала плечами, а потом вздохнула, потерев сжавшуюся в спазме диафрагму.       — Они уже закончили спорить? — поинтересовалась она, кивнув в сторону Кассандры и Морриган, которые держались сейчас подальше друг от друга и подчёркнуто старались друг на друга даже не смотреть.       — Нет, конечно, — фыркнул коссит. — По-моему, ведьма просто тратит наше время.       Эвелин понимающе усмехнулась.       — Идём, — сказал Бык, протянув ей руку.       — Действительно. Пора выдвигаться, — кивнула Эвелин, принимая помощь. Бык с лёгкостью поднял её, и они зашагали вместе к закрытой двери.       Эвелин вдруг поймала на себе взгляд Соласа, и ей показалось, что он хотел ей что-то сказать, что-то важное. Но почему-то не стал этого делать. Он отвернулся и ускорил шаг, пройдя мимо.       Эвелин очень хотелось спросить, что же именно он предпочёл скрыть от них.

***

      В своём невежестве люди частенько выставляют себя дураками. Эвелин убедилась в этом на примере других и на собственном плачевном опыте.       Площадка, на которую они вышли, свернув в боковой проход, была залита солнечным светом. Между трещинами в плитах пробивались сорняки и мох, по стенам тянулся колючий плющ с растущими на веточках красными свисающими цветками.       — А он что здесь делает? — почти с натуральным возмущением бросила в пространство Морриган при виде статуи Волка.       — Наверное, добавлен для сюжета, — пожал плечами Варрик, не находя в на удивление хорошо сохранившемся идоле ничего примечательного.       — Фен’Харел — Ужасный Волк, он был тем, кто предал эльфийских богов, обманом заперев их в Тени. Навечно, — тоном строгого учителя принялась объяснять Морриган. Впрочем, больше хвастаясь своими знаниями. — Поместить статую Фен’Харела в храме Митал — всё равно что поставить обнажённую статую Андрасте в церкви.       — Мой клан помещал статуэтки Фен’Харела вокруг лагеря, чтобы отпугивать злых духов, — вмешалась Эллана. Ведьму эльфийка, как и большинство, недолюбливала и, как большинство, опасалась. Может, поэтому в её голосе не звучало враждебности, а взгляд хоть и был сосредоточен, но тонкие изящные пальчики не сжимались в кулаки в намерении заехать наглой ведьме по роже.       — Разумеется, — с достоинством кивнула Морриган, с лёгкой снисходительной полуулыбкой посмотрев на Лавеллан. — Однако я думаю, что древним эльфам были чужды нелепые суеверия.       Эллана слегка наклонила голову, и её взгляд исподлобья стал жёстким. Эвелин и сама бы не стала молчать, если бы кто-то с таким пренебрежением ставил под сомнение её культурное наследие и сейчас во всеуслышанье заявлял, что именно так всё и было.       А ни много ни мало Морриган только что сказала, что сомневается, что древние славянские жрецы резали быков, принося в жертву Перуну, только потому что сегодня большинство людей в Перуна не верит, и вообще сам Перун, как и жертвоприношения, всего лишь пережиток прошлого. Того прошлого, которое было фундаментом целой культуры, было началом, основой, а ведьма, кичась своей эрудицией, не могла найти момента лучше, чтобы блеснуть теми знаниями, которые на самом деле были так же далеки от общего понимания целой картины, как далека от Земли была Альфа Центавра.       — При всём уважении, леди Морриган, но вы слишком преувеличиваете значение легенд в событиях прошлого, — выделяя каждое слово, упрекнул Солас. — Настоящая мудрость заключается в умении отделять одно от другого.       — И что же эксперт по Тени хочет этим сказать? — с весельем осведомилась ведьма, повернувшись к эльфу. Её глаза загорелись золотом, поймав солнечный блик, и если бы сейчас Эвелин была той, на кого был направлен этот страшный взгляд, то наверняка бы вздрогнула, но, к счастью, не она была причиной её раздражения. Солас же не повёл и бровью.       Он приподнял подбородок, становясь выше, внушительнее, и, как заметила Эвелин, лишь в последний момент удержался от того, чтобы расправить плечи. Но взгляд, каким он смотрел на ведьму, не сулил ничего хорошего. Посол императрицы раздражала его, напряжение между ними, копившееся всё это время, сейчас было в одном неосторожно брошенном замечании, чтобы наконец рвануть.       Эвелин могла бы пошутить, что им стоило бы уединиться, но она не стала. Вместо неё это сделал Бык:       — Да потрахайтесь вы уже! Выпустите пар наконец! — раздражённо посоветовал он.       Оба спорщика тут же скрестили взгляды на нём и если бы могли испепелить силой мысли, то, без сомнения, сделали бы это. Однако Железный Бык остался совершенно равнодушным к этому направленному на него возмущению. Более того, оно его даже позабавило. Он усмехнулся и, отыскав взглядом Эвелин, весело подмигнул ей.       Эвелин спрятала улыбку за опущенной головой, а после повернулась к статуе Волка.       — Волки гордые, сильные и очень преданные своей стае существа, — сказала она, присаживаясь на корточки возле статуи, и, протянув руку, коснулась рукой его лапы. Как наяву, она вспомнила, как прикасалась к нему в Тени, какой была его шерсть на ощупь и каким жаром веяло от его тела. Эвелин прикрыла глаза, сосредотачиваясь на этих воспоминаниях и выталкивая на поверхность своего сознания, словно щит. — Если этот эльфийский бог олицетворял у древних эльфов именно это животное, то лично для меня это говорит о многом. И даже то, что его статуя находится в этом храме, да ещё в таком хорошем состоянии, — лишнее подтверждение тому, что мы многого не знаем о нём.       — Мы не знаем о мотивах его поступков, — с долей высокомерия осадила её Морриган. — Но факт остаётся фактом: именно он был тем, кто заключил эльфийских богов в их темницу.       Эвелин горько усмехнулась, не став оборачиваться к своим спутникам. Вместо этого она подняла голову, вглядевшись в морду статуи.       — Если он здесь как часть ритуала, то я прошу тебя, Фен’Харел, защити нас в этом храме. Мы должны помешать Корифею забрать то, что он ищет здесь.       — Ты молишься эльфийскому богу? — с недоумением и долей недоверия уточнила Кассандра, и Эвелин не было нужно видеть в этот момент её лицо, чтобы точно знать, с каким непередаваемым выражением удивления и лёгкой оторопи она смотрит на неё.       Эвелин была уверена, что Искательница обязательно припомнит ей это, вызовет на откровенный разговор, вызнав, какому богу она поклоняется и какому поклонялись её родители, дедушки и бабушки, и так вплоть до пятого колена.       Инквизиция находилась под протекцией Церкви, поэтому Инквизитор не имел морального права поклоняться никому другому, кроме как Создателю и его пророчице Андрасте.       Но Эвелин не возносила молитвы ни одному из богов. Лишь раз она просила Фен’Харела даровать ей смерть, но бог лжи сделал всё по-своему, не внял её мольбам и слезам. Поэтому никому Эвелин больше не молилась, ни от кого не ждала снисхождения, веря лишь в то, что может получить у этой жизни и отвоевать у судьбы сама.       Эвелин верит в то, в чём совершенно точно была уверена.       Волк реален. Он тот, кого Эвелин всеми правдами и неправдами должна склонить на свою сторону, найти любой способ убедить его помочь ей вернуться домой. Если для этого ей придётся воздвигнуть храм в его честь, она сделает это; если помочь Соласу уничтожить мир, то она сделает и это.       Ничто не поколеблет её решимость. Эвелин больше не позволит себе сомневаться.

***

      Им пришлось разделиться.       Ко всеобщему удивлению, впервые за всё время совместной работы Солас и Морриган пришли к согласию, настаивая, что храмовые руины надо уважить, пройдя дурацкие ритуалы и при этом жертвуя солдатами, сейчас сражающимися где-то в катакомбах.       Да, на это придётся потратить время; да, нет никакой гарантии, что это сработает. Но условная галочка будет поставлена, и у часовых храма будет меньше причин желать им самой мучительной смерти.       Храм обитаем. Он не заброшен. И его покой стерегут древние эльфы, непонятно как выживавшие всё это время.       Вивьен предположила, что эти эльфы, должно быть, являлись их потомками. По мнению чародейки, это вполне в духе эльфийского народа — блюсти непонятные ценности. Эти странные и враждебно настроенные «товарищи» вполне могли быть безумны настолько, чтобы всю свою жизнь просидеть в этом храме, не высовываясь за его пределы.       Эллана предсказуемо оскорбилась. Эвелин же пришлось принимать волевое решение, отправляя большую часть отряда на подмогу солдатам следом за Самсоном и Кальпернией. Сэру тоже пришлось отправить с ними, даже несмотря на то, что разбойница оказывалась в одной группе с мадам де Фер. Но обе считали преступной глупостью проходить какие-то дурацкие ритуалы. И, в принципе, Эвелин была с ними целиком и полностью согласна, да вот беда — ей совершенно не хотелось лезть в гущу сражения. И чем дольше она будет откладывать встречу с врагом, тем больше у неё шансов придумать хоть какой-то план.       С ней остались Морриган, Солас, Эллана, Дориан и Коул.       И пусть на деле ритуалы оказались не такими уж дурацкими и своё предназначение оправдали, но Эвелин всё равно чувствовала себя бесконечно виноватой.       Она вновь нашла благовидный предлог, чтобы не лезть на рожон, и была рада, что нашёлся хоть кто-то, кто поддержал её в этом.       Этот мир отнял у неё слишком много: гордость, самоуважение, ощущение нужности, веру в людей, в добро, наконец, но подарил нечто ценное — то, что Эвелин никогда в себе не подозревала.       Она была сильной. Она могла создать связи с людьми, даже находясь в столь отчаянном положении, неспособная предложить ничего в ответ, кроме собственных чувств и искренности.       Наверное, для этого сумасшедшего мира это был по-настоящему бесценный дар. Ведь многие купились и теперь от всей души желали, чтобы с ней всё было хорошо.       Можно ли назвать это лицемерием? Эвелин совершенно не хотелось переживать ещё и об этом.

***

      Эвелин прокручивала в голове весь этот день, безуспешно пыталась найти, когда, в какой момент она упустила очевидный намёк, что подписываться на эту безумную авантюру ей не стоило.       Не стоило. Да. Ей совершенно ни к чему узнавать, что мир этот намного сложнее, в нём ещё слишком много неразгаданных тайн. А зло — настоящее зло — таилось в тенях, а вовсе не пряталось на Глубинных тропах, собираясь кучками и в мрачных туннелях строя планы, как наполнить скверной весь мир.       Дориан приблизился к ней, вставая так близко за её плечом, что она могла почувствовать исходящее от его тела тепло. Ей захотелось прижаться к нему, вцепиться холодными пальцами в его руку и не отпускать до тех пор, пока Павус не выведет её отсюда. Туда, где воздух свеж, греет солнечный свет, туда, где нет войны и нет никаких древних тайн.       Но Эвелин не сделала этого. Дориан не защитит её от того, что и сам понимал с трудом.       Эванурисы… Они всё ещё существуют. И возможно, только возможно, как Волк, где-то живёт и Диртамен…       Абелас заметил движение Павуса, но не стал подавать сигнал своим соплеменникам к атаке.       Они ведь доказали, что пришли сюда с миром и не желали ни храму, ни его обитателям ничего дурного.       Абелас сказал, что они просыпаются только тогда, когда в их храм вторгаются чужаки, и с каждым разом их становится всё меньше и меньше.       А ещё сказал, что Метка на её руке ему знакома.       Эвелин не стала произносить имя Фен’Харела, как не стала смотреть и на Соласа, ища на его лице хотя бы небольшую подсказку, как ей следует себя вести. Ему было неуютно здесь, он не хотел здесь быть, но он пришёл сюда вместе с ней, чтобы не дать ей умереть и совершить какую-нибудь глупую ошибку, поставившую бы под удар нечто большее, чем жизни их всех вместе взятых.       — Наш народ потерял всё. Вы ему очень нужны, мы могли бы учиться у вас! — храбро выступила вперёд Эллана, не испытывая никаких сомнений и не зная никаких моральных дилемм, в отличие от самой леди Инквизитора.       Она говорила за всех, она вела себя так, словно была лидером. И она действительно могла вести за собой. Окажись у неё в руках больше власти, больше ресурсов и право решать, она вполне могла стать тем идеальным Инквизитором, которого так жаждали слепить все вокруг из Эвелин.       — Ты про тех, кого мы видели в лесах? Про тех, кто носит валласлин на лицах? — с пренебрежением уточнил древний эльф. Эллана приоткрыла рот, чтобы что-то ответить, но Абелас скривился и выплюнул: — Они не мой народ.       — Как бы там ни было, но мы здесь. Прошли все полагающиеся ритуалы и стоим перед вами в меньшинстве. Это вы держите нас на прицеле, — решительно вмешалась Эвелин, подозревая, что если она оставит инициативу в руках Лавеллан, то ни к чему хорошему это не приведёт.       Абеласу не докажешь, что долийцы такие же эльфы, как и он, что, может, эволюция отняла у них что-то, что народ древних эльфов считал важным, но взамен приспособила их, адаптировала к выживанию в тех реалиях, в которых самому Абеласу было бы тяжело существовать.       Эвелин смотрела, наблюдала, затаив дыхание, отслеживая каменное, буквально нечитаемое выражение лица главного часового. Тень, падающая ему на лицо от капюшона, казалась зловещей; холод, ощущающийся кожей от направленных на них со всех сторон стрел, был колючим, а сердце булькало, сжимаясь, словно желудок от голода.       Она неосознанно шагнула ближе к Соласу и только тогда, когда почувствовала его руку на своём плече, останавливающую её от того, чтобы вцепиться в него, Эвелин сглотнула, приходя в себя.       Абелас всё это время наблюдал за ними. Его пальцы в задумчивости коснулись ямки на его подбородке, а золотые глаза сверкнули чем-то непередаваемо страшным и тяжёлым. Кажется, он с самой первой минуты, как только увидел Соласа, знал, кто он такой. И по какой-то причине не испытывал к нему никаких положительных чувств. Кроме, пожалуй, уважения и признания его сильнейшим среди них, что Солас успел заслужить просто одним фактом своего присутствия.       Эвелин наблюдала. Она привычно подмечала детали, откладывая их в свой потаённый ящичек «на потом». Но с каждым мгновением, проведённым в этом зале, она всё больше укреплялась в мысли, что это «потом» уже наступило, и разобрать все отложенные подсказки необходимо сию же минуту.       Ответы. Вот что спасёт её жизнь, поможет держать ситуацию под контролем и быть хозяйкой положения. И Эвелин действительно перебирала в голове всю известную ей информацию, складывая её с той, что она получила сегодня.       Тень. Демоны. Эванурисы. Утенера. Элувиан. Источник скорби…       Нет, всё это было бессмысленно. Во всём этом не хватало ещё одного ключевого звена, чтобы можно было сложить всю картинку целиком.       Ответ маячил на поверхности, но из-за неспособности ухватить его покрепче Эвелин чувствовала, как начинает болеть голова. Она поморщилась, усилием воли заставляя себя сосредоточиться на главном часовом.       — Я верю тебе, — после недолгого раздумья кивнул Абелас. — Мы поможем вам расправиться с вашими врагами, и после вам будет разрешено покинуть храм без права возвращения.       Эвелин с превеликим трудом удержалась от злобного комментария. Да, они уйдут. Они могут сделать это хоть сейчас, и она была бы рада такому исходу, но от этого проблема не исчезнет. Не сейчас, так потом Корифей найдёт в этом храме то, что ищет. И тогда все усилия, все человеческие потери со стороны армии Инквизиции будут напрасны.       Эвелин вспомнила того солдатика, подарившего ей глиняную птичку. Солдатика, признавшегося ей в любви, того, чьего имени она не знала и даже не поинтересовалась потом. Интересно, жив ли он? А если нет, имеет ли она право помолиться за упокой его души, не зная даже его имени?       — Мы не уйдём до тех пор, пока не убедимся, что то, что ищет здесь Корифей, не будет в безопасности, — заявила она с той решительностью, которой не ожидала от самой себя.       Не ожидали её и другие, потому что все взгляды сошлись на ней.       — Ты осознаёшь последствия, шемлен? — холодно поинтересовался Абелас, с неприязнью взирая на неё с высоты балкона. — Мы не позволим тебе даже приблизиться к Vir'abelasan, и, если ты сделаешь это, знай: живой ты не уйдёшь отсюда.       — Источник скорби, — забормотала рядом Морриган, но Эвелин поняла перевод и без её подсказок.       — Нет, это ты не осознаёшь, — шагнула Эвелин вперёд, сжимая кулаки. — Ты сам признал, что моя Метка тебе знакома. И ты знаешь, кому она принадлежит, знаешь, проводником чьей воли я являюсь, и если ты встанешь у меня на пути, если не позволишь Инквизиции защитить то, что пытается забрать наш общий враг, то все тысячелетия ожиданий окажутся напрасными!       Эвелин пыталась говорить общими словами: тот, кто знает, услышит истинный посыл. И Абелас слышал, как слышали другие часовые, уже не так уверенно держа оружие в руках.       И взгляд, направленный ей в спину, сверлящий её с таким огнём, что его можно было почувствовать почти физически, не оставлял и капли сомнений, что и Солас понял, о ком она говорила.       Справедливости ради, не только она была в поиске ответов.       Абелас смотрел на неё. То и дело его взгляд опускался к её руке, затем скользил в сторону, одаривая презрением Лавеллан; после перемещался к Соласу.       Солас не позволял себе отвести своего взгляда. Щурясь, он вскидывал подбородок, не уступая Абеласу. Казалось, они вели диалог на понятной только им частоте. Абелас явно был не в восторге от встречи с Соласом, хоть и назвал его «своей крови».       Своей крови…       Но и Эллану он охарактеризовал подобным термином.       Эвелин не понимала… Если предположить самый безумный вариант, что и Солас, и Эллана на самом деле оба являлись эванурисами, то, выходит, знакомы они давно. И если это так, то оба были самыми искусными лжецами, каких только Эвелин доводилось встречать.       Эллана мастерски разыгрывала наивность — недостаток житейского опыта в некоторых вопросах ощущался слишком хорошо, чтобы можно было позволить себе сомневаться. А Солас… Если он и правда один из них, то почему не стоит на страже какого-нибудь храма, посвящённого одному из божеств эльфийского пантеона?       Или же стоял, но пропажа сферы вынудила его покинуть свой пост и отправиться в мир на поиски украденной реликвии?       Да, это бы многое объясняло. Кроме одного.       Храмов, посвящённых Фен’Харелу, не было. Их все разрушили ещё во времена Элвенана: Морриган как-то невзначай обмолвилась об этом, намекая, что за любой ошибкой всегда следует жестокое наказание.       Ответы искал и Дориан.       И Эвелин даже не нужно было смотреть сейчас на него, идя по полуразрушенным коридорам вслед за выделенной им провожатой, чтобы понимать, что Дориан непременно спросит у неё о том, как она дошла до мысли, что молиться страшному трикстеру из древних эльфийских легенд будет хорошей идеей.       В залах, куда заводила их сгорбленная эльфийка, опирающаяся на свой посох и с трудом переставляющая ноги, на стенах в свете факелов блестели мозаики. Кажется, они были выполнены из чистого золота.       Эвелин разглядывала их, узнавая некоторые буквы. И, конечно, почти сразу узнала образ Диртамена, запечатлённый на одной из них.       Бог тайн и знаний. С него всё началось, он тот, кто был косвенно виноват в том, что она оказалась в этом мире и теперь была вынуждена решать его проблемы.       Слабая надежда забилась в груди. Может… Может, именно здесь будет то, что она ищет?       Но Эвелин знала, что новое разочарование её убьёт, поэтому она отвернулась, поспешив отойти от стены, как почти сразу уткнулась носом в плечо незаметно подошедшего к ней Соласа. Группа отделилась от них, оставив их почти что наедине.       Эльф взирал на неё, лишь немного опустив голову; вид у него был сосредоточенным, и нетипично для себя он был молчалив.       — Не говори больше о Фен’Хареле, — полушёпотом попросил он. — Не здесь.       Эвелин нахмурилась, хоть и понимая причины его беспокойства, но всё равно до конца не осознавая их предпосылок.       — Они бы могли помочь ему, — так же тихо ответила она, имея в виду обитателей храма Митал. — Они его народ.       — Нет, — качнул головой Солас. — Ты не понимаешь…       Эвелин могла бы спросить, чего конкретно она не понимает, но на это не было времени. Это не то место и совершенно точно не то время, когда они могли бы прояснить подобные нюансы их общего безумного плана.       Однажды Солас стал невольным свидетелем того, как Эвелин укладывала Эльдара спать. Маленький эльф попросил рассказать ему о Фен’Хареле: правда ли, что он защищает маленьких эльфят, а не пожирает, как пугали его другие дети, когда он ещё жил в клане?       Солас терпеливо ждал, пока она не закончит укладывать несносного мальчишку, а после, цепко схватив за руку и отведя в сторону, прямо спросил, что именно заставило её думать, будто Ужасный Волк — положительный герой.       — Он спас меня, — пожала она плечами, дав сам собой разумеющийся ответ. — Он появлялся всякий раз, когда я была в отчаяньи, приходил ко мне и просто… был. Он был рядом со мной, когда никому другому не было до меня дела. Знаешь, я могла умереть в Тени — не из-за Кошмара, а по собственной воле, потеряв всякий смысл жить. Но Волк не бросил меня, был терпелив к моему состоянию… Он ничего у меня не просил, ничего не требовал. Он помог, не ожидая никакой ответной услуги. Я буду благодарна ему всю свою жизнь: он дал мне второй шанс, и я сделаю всё, чтобы быть достойной этого дара.       И в тот момент что-то изменилось. Эвелин не могла сказать точно, что именно: то ли пальцы, до этого крепко сжимающие её запястье, вдруг стали мягкими и тёплыми, то ли в глазах Соласа промелькнула тень какой-то совершенно не свойственной ему эмоции. Эвелин наверняка могла лишь сказать, что он совершенно точно не ожидал услышать подобного. Не от шемлена в адрес эльфийского бога.       Пальцы Соласа разжались, и Эвелин поспешила убрать руку себе за спину, незаметно потирая о твёрдую кожаную ткань ноющие от боли косточки.       Молчание, повисшее между ними, было странным… Эвелин слышала в этой тишине слишком много рвущихся наружу слов, которые было так важно сказать друг другу. Быть может, она не была готова услышать правду: для этого нужна была другая обстановка, другой зачин и, быть может, чуть больше уединения. Чердак трактира мало походил на такое место, где можно было поговорить по душам.       — А ведь я так его и не поблагодарила, — горько усмехнувшись, призналась она. — Мне так хочется, чтобы он узнал, как много он сделал для меня и что я благодарю его. Может, поэтому я и искала его в Тени, мучая своими расспросами всех духов и демонов…       — Он знает, — тихо заверил её Солас. — Не сомневайся.       Тогда Эвелин не стала продолжать этот разговор. Такие разговоры по душам обычно оставляют внутри приятно пощипывающий осадочек, после которого хочется побыть с самим собой, подумать о чём-то далёком и несбыточном, предаваясь бесполезным фантазиям, как было бы, если бы она могла сказать всё это Волку лично, а не передавать через его агентов. Да и передаст ли Солас её слова?       Впрочем, какая разница? Этот разговор, как и сам Волк, остались где-то там, за пределами запечатанных дверей.       А здесь и сейчас Солас поднял руки, сжав её предплечья, и Эвелин вновь растерянно посмотрела на него, нехотя выныривая из своих мыслей.       — Просто поверь мне. Ты сможешь мне сейчас поверить?       Эвелин как следует обдумала его вопрос, не чувствуя внутри той былой уверенности дать безоговорочно положительный ответ.       — Трудно доверять тому, кто всё время столько недоговаривает, — мягко и без всякого упрёка ответила она. — Но я доверяю твоим суждениям, и если ты считаешь, что эти эльфы не помогут, то у меня нет причин это оспаривать.       Солас мог бы поблагодарить её, потому что на миг в его глазах мелькнуло странное облегчение, а рот приоткрылся, чтобы выдохнуть бессмысленные слова благодарности, но провожатая уже справилась с магическим замком, отпирающим потайной проход в стене, и теперь торопила их.       Эвелин поймала на себе взгляд Лавеллан — тот горел тёмной решительностью, и она подумала, что точка невозврата только что была пройдена. Она приобрела себе своего личного врага.

***

      — Ты окончательно погубишь народ, который отказываешься признавать своим, а вместе с ними и всех, кто живёт в этом мире. Ты страж богини справедливости, так будь же и сам справедлив!       Эвелин бросила это в запале; бросила, сжимая кулаки и чувствуя в этот момент совершенное бессилие.       Вода блестела, переливалась в лучах только начавшего клониться к закату солнца, от Источника веяло холодом и… чем-то ещё другим, чему невозможно было подобрать никаких слов.       Эвелин испытывала липкий страх всякий раз, когда её взгляд останавливался на Источнике: она слышала зловещий шёпот, такой манящий, словно зов сирен, обещающих морякам вечность, а на самом деле — самую страшную погибель.       Абелас бросил на неё презрительный взгляд, но почти сразу перевёл его на Соласа, будто ждал, чем он оправдает вспыльчивость человека — шемлена, которого он притащил сюда.       Солас был хмур и сосредоточен, он хранил молчание с тех пор, как они покинули тот зал.       Но сейчас, когда взгляд часового был обращён к нему, Солас окончательно забыл о своём образе бродяги и привычно расправил плечи, выглядя сразу на порядок внушительнее и страшнее даже в своей простой одежде.       Он произнёс пару фраз на высоком эльфийском. Эвелин уловила лишь общую суть: «Подчинись её желанию, — сказал он Абеласу. — Подчинись и уходи».       — Ты не понимаешь! — отказывался сдаваться Абелас. — Все воспоминания моих людей — каждого часового — находятся в Источнике. Но, полагаю, лучше это будешь ты, чем это порождение тьмы.       Он больше не называл её шемленом. По крайней мере, вслух. Метка на её руке «была ему знакома», а слова, её признание, кому она служит, убедили его, что с Инквизитором надо считаться.       И теперь Солас велел ему уходить. Значит, он хотел, чтобы она оказалась в этом месте, увидела Источник и…       И что?       — Инквизитор, — обратилась к ней Морриган почти официально. — Я это сделаю.       — Нет, — отрезал Абелас, глядя на ведьму предупреждающе. — Скорбь моего народа не достанется тебе, ведьма!       Эвелин попыталась абстрагироваться от происходящего вокруг. Сцепив руки за спиной, она повернулась к Источнику, сделав шаг к нему и сосредоточив всё своё внимание на мутном зеркале, стоящем на противоположенном берегу.       Что-то щёлкнуло в её голове, словно кто-то нажал на переключатель, и стало вдруг светло. «Теперь понятно, чего он так хотел, чтобы я из этого Источника хлебала…» — раздался огорчённый голос сестры из воспоминаний.       Эвелин тогда лежала на кровати, читая книгу и пытаясь вникнуть в сюжет. За окном лило как из ведра — не погуляешь. Так бы она ушла и не стала слушать комментарии сестры по поводу неожиданной развязки сюжета.       Эвелин тряхнула головой. Она не знала, что делать, но совершенно точно не собиралась лезть в эту воду, пить её, вбирая в себя ту силу, о которой не имела ни малейшего понятия. Она не собиралась связывать себя с этим миром сильнее, чем уже была связана.       — Никто, кроме меня, не подготовлен для этого лучше! — ощетинилась Морриган. — Неужели вы знаете кого-то более подходящего для этого, леди Инквизитор?       Наверное, ведьма обратилась к ней из отчаянья, как к той, кого хотя бы номинально можно было назвать лидером.       Лидер — это тот, кто несёт всю ответственность как за успех, так и за ошибки. А ответственности страшились все, и совершенно неважно, в каком из миров находишься.       Наверное, это так приятно — ничего не решать, отдавая право выбора другим. Потом, правда, обвинить, если решение окажется неверным, приведёт к ужасным последствиям… Вот только ответственность была на всех, и каждому так или иначе придётся столкнуться с последствиями.       — Солас? — обратилась к нему Эвелин. Голос её прозвучал глухо, она даже не смотрела на него, так и продолжая стоять к нему спиной с опущенной головой.       Мысли… Тысячи мыслей роились в её голове, присоединяя недостающие кусочки пазла к тому рисунку, что ей удалось собрать до этого.       Волк. Тень. Митал. Диртамен. Эванурисы. Титаны. Источник. Утенера.       Восемь тысяч лет…       Последний пазл.       — Нет, — услышала она резкий ответ Соласа. — И больше не проси об этом.       По правде сказать, она и не собиралась. Если… если он и правда…       Нет. Нет! Это невозможно. Этого просто не может быть…       Солас не мог быть. Он не мог притворяться настолько хорошо. Просто она вцепилась в первую подходящую под все параметры версию.       Но… Бритва Оккама.       Самый простой ответ — верен.       Нет. Она что-то упускает. Определённо, у неё ещё не было полной картинки на руках.       — Инквизитор, — услышала она вкрадчивый голос Абеласа и с неохотой повернулась к нему. Он пристально смотрел на неё, и зловещая тень от его капюшона немного смягчилась в лучах солнца. Однако его глаза по-прежнему сверкали, не давая ей ни спокойствия, ни уверенности, что она не станет случайной или, возможно, преднамеренной жертвой его праведного негодования. Но в следующий момент он заговорил на высоком эльфийском, и Эвелин приоткрыла рот от удивления. — Не знаю, понимаешь ли ты меня, но я надеюсь, что ты не позволишь наследию моего народа попасть не в те руки.       Он говорил не совсем правильно, что позволило Эвелин подумать, что он нечасто использовал эту речь и не был обучен грамоте. Но по какой-то причине он возлагал на неё свои надежды, доверял самое ценное, смысл своего столь долгого существования ей.       — Распорядись этим даром с умом, — добавил он уже на общем.       Эвелин провожала его настороженным взглядом, до последнего сверля его спину.       Остальная часть передового отряда, с которым они начинали своё восхождение к храму, как раз в этот момент догнала их и теперь с удивлением и недоумением спрашивала, а что, собственно, здесь вообще происходит.       Эвелин посмотрела на Соласа, и их взгляды встретились. Это было похоже на разряд, на выпущенную из их глаз молнию, встретившуюся где-то посередине, на взрыв, на радиоактивную искру, способную уничтожить всё живое на земле.       Эвелин вздрогнула, поняв то, что всё это время ускользало от её внимания: Абелас не просто прислушался к Соласу — он подчинился.       Да кто, чёрт побери, он такой?