19. Горечь правды

      Бездна разверзлась под ногами. И Эвелин падала, падала, расплющиваясь от давления и задыхаясь от высоты.       Эвелин схватилась за волосы, до боли сжала пряди у висков. Но боли не было, чувств не было, только оглушительная бездна разверзалась внутри.       И она летела, стремительно всасывалась в зияющую черноту. Эвелин не знала, что теперь ей делать.       Правда казалась горькой, страшной и совершенно точно была ей не по плечу. Она впервые задумалась над тем, что боится узнать её.       Солас врал, бессовестно лгал ей всё это время, глядя прямо в глаза. Но хуже было то, что он без всякого сожаления использовал её — использовал, чтобы потом избавиться.       Это она должна была испить из Источника, это она должна была стать сосудом для чего-то столь страшного, что если она рискнёт подумать об этом, то наверняка разобьётся — в буквальном смысле — о дно бездны.       За что такая жестокость? Разве она заслужила, разве только этого она и достойна?       Инструмент. Не человек даже, не живое существо.       Впрочем, Эллане он позволил вобрать в себя эту силу, значит, и она воспринималась им в таком же ключе.       А ведь она даже не догадывалась… Безоговорочно верила ему…       Эллана…       Эвелин до сих пор видела это, закрывая глаза: как эльфийка храбро спустилась в Источник, зачерпнула в сложенные ладони воды и, не давая себе времени на раздумья, выпила.       Вода вздыбилась, окрасившись в чёрно-синий, зашипела, вспенилась — она будто впитывалась в тело кричащей от боли Лавеллан.       Солас бросился к ней, когда та упала без чувств, схватил за плечи, пытаясь докричаться до неё.       Эллана очнулась рывком: её спина выгнулась, плечи вздрогнули, и она судорожно втянула в себя воздух.       — Всё хорошо, lethallin, — заверила она, глядя на Соласа хоть и измученно, но с отчётливо виднеющейся во взгляде нежностью.       Эвелин невольно скривилась, остро ощущая себя лишней, сторонним наблюдателем, перед которым действо разыгрывалось по прописанному сценарию, разворачиваясь на экране компьютера.       И она падала. Падала вниз, на самое дно, откуда уже не чувствовала в себе сил выбраться.       Правда была неказиста, отвратительна и вызывала на языке кислый привкус желчи.       Но Эвелин стиснула кулаки; взгляд стал ледяным — падение замедлилось.       Она не позволит, чтобы это ранило её настолько сильно.       — Жива. Надо же… — хмыкнула она, приближаясь к Эллане. Её лицо было высокомерно непроницаемым, лишь в самой глубине глаз блестела не до конца подавленная досада. Это ничего… Досаду можно испытывать по многим причинам. Эллана тоже, как и она, грешила тем, что видит то, что хочет, а уж в её состоянии она даже не обратит внимания.       Чего нельзя было сказать о Соласе…       Маг поднял голову, с прищуром уставившись на неё. Что было больше в его взгляде: осуждения или разочарования?       Эвелин не знала. Её мало волновало его мнение на этот счёт.       Солас помог Лавеллан подняться на ноги и ещё раз спросил, как она себя чувствует. Эльфийка в ответ, мягко улыбнувшись, заверила, что с ней всё хорошо.       Вот только голоса…       Морриган фыркнула и покачала головой — кому досталась такая сила!       А элувиан и впрямь оказался самым обычным. Не то чтобы Эвелин достоверно знала, как работают эти волшебные зеркала, но, стремглав заскочив в одно, она кубарем выкатилась из другого.       Дориан едва успел поймать её, не давая встретиться с полом, и оттащил подальше, чтобы никто, вывалившийся из элувиана следом за ней, не сбил её с ног.       Правда всегда ужасна. И Эвелин совершенно точно не хотела её узнать.       Взгляд был устремлён в пол. На сцепленные в замок руки, подрагивающие на коленях, словно в отчаянной молитве. Мыльные круги, как цветы, расцветали в немигающих глазах.       Бесполезно пытаться заставить себя не думать, отвлечься… Сомнения уже настойчиво пихали её к самому краю пропасти, недвусмысленно пощёлкивая кнутами. И Эвелин не оставалось ничего другого, кроме как всмотреться в эту зияющую черноту под ногами, туда, куда она бережно скидывала все свои наблюдения «на потом». И вот «потом» наступило, подкралось в самый неожиданный момент, заставляя обратить на себя внимание. А Эвелин не хотела. Она боялась вглядеться в глаза правде. Ведь если она сделает это, то это будет конец. Она не была уверена, будет ли это тот конец, где она выживает, или тот, где её убивают за неуёмное любопытство, но любой из вариантов не казался ей достойным завершением её путешествия.       Но разве когда-то было по-другому? Она всегда была на волоске от полного краха, и только помощь Соласа, особенно в первые дни её пребывания в Тедасе, удержала её на плаву и позволила стать если не величайшим героем в истории, то однозначно тем, чьи поступки ещё долго будут у всех на слуху.       Эвелин вспомнила, как была напугана, как шарахалась от любого подозрительного шороха, а уж шёпот, преследующий её во снах, и вовсе заставлял холодеть от ужаса. Против воли её тащили на опасные миссии, твердя одно и то же: её Метка — ключ к их спасению… Но почему-то никто не посчитал нужным сказать, что она же и её погибель. Каждый раз встречая на своём пути очередного демона, Эвелин молилась, чтобы всё это оказалось сном. Она до последнего надеялась, что вот-вот — и она проснётся в своей постели и этот нескончаемый кошмар закончится.       Если бы не Солас, она бы давно сошла с ума…       Возможно, она просто внушила себе и свои страхи, и то, что без эльфа-отступника она совершенно точно пропадёт. А потом поверила, провела знак равно между Соласом и безопасностью, старательно гоня от себя прочь любые подозрения на его счёт, а те, которые не получалось, принимала как неизбежную данность. И что же получилось в итоге?       Худшим врагом для неё стала она сама.       Однажды на лекции им рассказывали о самовнушении. В качестве примера приводилась женщина, много лет безуспешно пытающаяся забеременеть: в какой-то момент она просто убедила себя, что всё получилось, и все девять месяцев, ожидая иллюзию, обман своего подсознания, она была счастлива. Но итог всё равно был один: горькое разочарование, слёзы… Стоили ли эти недели мнимого счастья той боли, которую потом придётся пронести через всю свою жизнь?       Эвелин не знала правильного ответа. Она даже не была уверена, что по-настоящему была счастлива. Вернее, не давала себе, ведь всегда чувствовала, когда ей лгут. Может, надо было просто позволить себе это — хоть на краткий миг побыть счастливой, попасть в эту ловушку, чтобы сейчас хотя бы одно хорошее воспоминание поддерживало её, убеждая, что всё было не зря. Вот только Эвелин всегда придерживалась принципа, что лучше горькая правда, чем сладкая ложь, и она собиралась остаться верной этому до самого конца.       Но стоит ли винить кого-то конкретного? Ведь и она врала всем вокруг: Эвелин наглухо заперла внутри себя свою суть, похоронила в недрах памяти собственное имя, облачившись в доспехи «Эвелин Тревельян», и демонстрировала их миру, пока и сама не поверила в свою игру.       Правда всегда всплывает наружу в самый неподходящий момент, когда совершенно к этому не будешь готов.       Солас предупреждал её, что так и будет, а она не послушала… И теперь с удивлением поняла, что ящик Пандоры на самом деле уже давным-давно открыт, и в нём не осталось даже надежды.       Эвелин не сразу услышала шаги на лестнице, и Соласу пришлось позвать её несколько раз, пока наконец она не подняла голову, а затем медленно выпрямилась.       — Ты… что-то хотел? — растерянно спросила она.       Если он поднялся к ней в башню среди дня, то произошло что-то действительно ужасное. Или было настолько безотлагательно, что Солас не побоялся никаких сплетен и пристального внимания со стороны своей ушастой воздыхательницы.       — Я хочу задать тебе вопрос, — медленно и почему-то неуверенно произнёс Солас. Он без приглашения уселся на диван рядом с ней. Эвелин скосила взгляд, чтобы увидеть его напряжённую позу и сомнение, читающееся во всём языке его тела.       — Задавай, — поторопила Эвелин, когда молчание растянулось уже на целую минуту.       Взгляд Соласа был направлен в огонь, но, когда её голос, словно нож, полоснул по густой тишине, Солас повернулся к ней всем корпусом. Его взгляд блуждал по её лицу, пока не остановился на глазах.       — Из всех богов… Почему именно Фен’Харел?       Эвелин не ждала ничего — её мысли были далеко в этот момент. Но вопрос всё равно удивил своей неожиданностью.       — Почему? — задумчиво повторила она, пытаясь подобрать слова, которые смогли бы полностью описать её чувства. Почему? Она повторяла это про себя снова и снова, и каждый раз ответ был один и тот же.       Волк был единственной ниточкой, единственным связующим звеном между ней и тайной Диртамена. И если она поможет эльфийскому божеству достичь его цели, то, может быть, в благодарность он поможет ей найти нужный элувиан и вернуться домой?       Тогда зачем ей молиться ему, зачем открыто провоцировать своих спутников, раскрывая те тайны, в которые она никогда не сможет их посвятить? Это было бессмысленно.       Волк был бессмысленен, как и её так называемая верность ему. Солас понимал, что в её действиях не было никакого смысла, знал, что пока она не вернула ему сферу, она будет под его защитой.       И Солас абсолютно прав: с чего ей полагаться на того, кто однажды уже предал своих собратьев, изменил мир, единолично приняв решение заточить других богов? Была же Андрасте, были и другие боги…       Но кем бы в итоге ни был Фен’Харел — богом или дьяволом, его, в отличие от других так называемых «богов», Эвелин видела во плоти своими собственными глазами. И если бы кто-то ещё удостоился подобной чести, то никто даже не подумал бы оспаривать его могущество и тем более сомневаться в его силе. Он жил тысячелетия, знал так много, что и десяти человеческих жизней не хватит, чтобы приблизиться к его уровню хотя бы на сотую долю.       Так какие у неё могли быть варианты?       Солас не мог не понимать этого, и тем не менее он здесь, спрашивает, почему. Эвелин на мгновение подумала, что это очередная проверка, но, окинув его хмурым задумчивым взглядом, она поняла, что нет. Но она не собиралась делиться с ним своими мыслями: не с тем, чьи мотивы она подвергла сомнению.       Эвелин вздохнула, отворачиваясь от Соласа и устремляя взгляд в горящий камин.       — Он спас меня, я же говорила. Вытащил из лап Кошмара. Это довольно веская причина уважать его?       — Не для тебя, — прямо сказал Солас. — Ты хотела умереть. Но выжила.       Эвелин поморщилась. Она чувствовала, что Солас обязательно ей это однажды припомнит, только не думала, что именно в такой ситуации. Но на её чувство вины он надавить не сможет. Может быть, ещё вчера и смог бы… Нет, вчера — это прошлое, и, чтобы выжить, не позволять играть с собой и использовать, она должна мыслить на два шага вперёд.       — Мир был несправедлив к нему. Он победил, а история всё равно сохранила память о нём как о злодее, — наконец нашла нужные слова Эвелин. — Он освобождал рабов от тирании других богов, делал их сильными, давал им шанс отвоевать свою свободу. Может, это и было жестоко, но таков закон эволюции — побеждает сильнейший. Но признак цивилизованного общества — во взаимопомощи, и Волк помогал тем, кто в этом нуждался.       — Ты не можешь этого знать. Откуда ты это знаешь?       Эвелин так и не поняла, что звучало в его голосе больше: подозрения или претензии. Ей понадобилось время, чтобы принять решение. Но хуже уже не будет. Она поднялась с дивана, подошла к каминной полке, достав из канделябра, который она приспособила под тайник, открутив у него дно, сложенный в несколько раз листок, и протянула Соласу.       Он недоверчиво взял его, развернул, а после…       Застыл.       Целая буря эмоций пронеслась в его серых глазах, превращая пасмурное небо в чёрный шторм.       Эвелин наблюдала, видела, как изменилось его выражение лица, как напряглось тело… А ведь она просто поделилась ничего не значащей информацией, клочком чьего-то письма. Это не должно было вызвать подобной реакции, если только…       — Где… Где ты это нашла? — каким-то не своим голосом спросил он.       — В храме Диртамена, — охотно поделилась Эвелин. — А вкупе с тамошней «наскальной живописью» не составило труда понять реальную картину жизни в Элвенане.       Хранить столь тяжёлые тайны очень утомительно. Каждый день, каждую свободную минуту искать ответы, которые давно похоронены во времени, бессмысленно, а потому так тяжело.       Солас сжал листок с такой силой, что бумага под его пальцами надорвалась, с головой выдавая его чувства. Эвелин задержала взгляд на его пальцах и на том, как бумага идёт мелкими изломами. За этот ничтожный клочок бумаги Эвелин заплатила высокую цену, а Солас с таким пренебрежением мял его. Интересно, понимает ли он, как сильно сейчас себя подставляет? Наверное, нет. Потому что если бы осознавал, то контролировал бы себя лучше.       Но он не мог. Ведь это было личное, глубинное, возможно — постыдное, то, что Солас хотел забыть и вычеркнуть из памяти. Эвелин не могла позволить, чтобы он пришёл в себя раньше, чем она получит интересующие её ответы.       — Но многое мне всё равно непонятно, — продолжила говорить Эвелин как ни в чём не бывало. — Слишком много белых пятен, слишком большие промежутки времени, даже для тех, кто обладает бессмертием.       Солас не смотрел на неё. И это напомнило Эвелин первую их встречу, когда он точно так же застыл перед ней растерянный, не знающий, что делать с проблемой в виде вывалившейся из разрыва совершенно бесполезной девчонкой.       Не знал он этого и сейчас.       Сейчас, когда она подобралась к его тайнам непозволительно близко, когда могла прочесть в любом его неосторожном жесте давно очевидный ответ.       — Однажды я видела сон, — произнесла Эвелин, усаживаясь обратно на диван. — О том, как погиб последний титан. Там были двое эльфов. И я подозреваю, что одной из них была Митал. Но, кажется, это был не сон, а воспоминание, которое мне передал титан в той Бездне. Наверное, он хотел, чтобы кто-то из ныне живущих знал. Но я не понимаю, зачем Митал сражалась с титанами, какую угрозу они представляли для эльфов…       — Тебе и не следует этого знать, — ледяным тоном предостерёг Солас. Он поднялся с дивана, точным броском отправляя смятый листок в камин. — Оставь прошлое в прошлом. Прошу тебя.       Мольба в его голосе звучала с оттенками отчаянья. В глазах читалась мука — боль, которая, казалось, была столь давней, но до сих пор не давала покоя. Казалось, что никакие слова не смогут облегчить эту боль, и даже время не в силах будет избавить его от страданий.       Эвелин наблюдала. Смотрела, без страха вглядываясь в эту тьму.       Испытующе. Прямо. Открыто.       — Хорошо, — покладисто согласилась она. — В конце концов, мне действительно нет никакого дела, почему эльфы сражались с титанами и почему Волка не было в мире целых восемь тысяч лет.       И это было правдой: ей совершенно не было никакого дела до истории эльфийских войн, ведь эта бесполезная для неё информация не поможет найти элувиан Диртамена.       Она поднялась, сделав шаг к Соласу. Её руки были сцеплены за спиной, Эвелин встала прямо перед ним, вскинула голову, чтобы не терять контакта глаз.       — Но ответь и ты на мой вопрос: почему ты хотел, чтобы из Источника выпила именно я?       Солас не попытался увеличить дистанцию. Вместо этого он расправил плечи, приподнял голову и теперь смотрел на неё с достоинством вельможи, считающим настоящей бестактностью человеку её низкого положения совать свой нос в дела господ.       Эвелин не понравились эти мысли, но она не собиралась сдаваться. В конце концов, именно Солас хотел столкнуть её в эту пропасть, и молча принимать это, даже не поинтересовавшись — а за что? — она не собиралась.       — Однажды ты уже признала за собой эту ошибку — видеть только то, что ты хочешь, — прохладно заметил Солас.       Эвелин досадливо поморщилась.       — Как и ты признал за собой грех гордыни, — не осталась в долгу она. — Так в чём дело, дорогой мой друг, ты просто не хочешь отвечать на мой вопрос, или… в твоих глазах я не стою даже крупицы доверия? Разве за всё это время ты не убедился, что я буду на твоей стороне несмотря ни на что?       Солас вздохнул, прикрыв глаза.       — Что ты собираешься делать с Источником, когда всё закончится? — спросил он.       Эвелин едва сдержала крутящееся на языке ругательство. Вот зачем… Для чего он вечно ходит вокруг да около вместо того, чтобы прямо ответить на те вопросы, которые Эвелин действительно считала важными?       Ну ладно, хорошо, если надо пройти через эту бессмысленную прелюдию, чтобы получить ответы, то пусть будет так.       — А что я должна с ним делать? Сила Источника в руках Лавеллан. Ты должен спрашивать об этом её, а не меня.       — Но влияние на твоей стороне, — заметил Солас. — Эллана должна будет прислушаться к твоему мнению. Ведь именно ты возглавляешь Инквизицию.       Эвелин не смогла сдержать смешок.       — Но я ничего не решаю, — напомнила она.       — Ты до сих пор в это веришь? — почему-то удивился Солас. А он и правда был удивлён, и Эвелин очень бы хотелось спросить, почему он так уверен, что люди последуют за ней.       Она уже собиралась, даже набрала в грудь воздуха, но внезапно передумала. Это и был его план — перевести разговор на другую тему.       Эвелин поджала губы и хмуро посмотрела на него.       — Не получится, Солас. Ты должен ответить на мой вопрос.       Солас покачал головой, явно не одобряя её настырность.       — Нам нужно было забрать силу Источника. И когда стоял вопрос, ты или ведьма, то лучше бы эта сила досталась тебе.       — А мне кажется, что эта сила напрямую связана с Митал. И если есть Фен`Харел, то есть и она.       — Ты не находишь это бессмысленным? — снисходительно поинтересовался Солас. — Митал погибла. Абелас сказал, что её предали и убили. Если когда-то Источник Скорби и был связан с ней, то теперь эта нить давным-давно оборвалась.       — Да. Но Волк также был связан с ней. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что он любил её. Именно её смерть стала последней каплей для Волка — он заточил эльфийских богов и остался один. Он — последний эльфийский бог, а значит, теоретически, может поймать эту оборванную нить и контролировать того, кто выпьет из Источника.       Солас явно был поражён её умозаключению, потому что не сразу нашёлся с тем, что сказать.       — Ты… поразительна, — совершенно искренне выдохнул он. — Ты снова и снова удивляешь меня, Эвелин.       — И что же это значит? — не позволила она вновь избежать этого разговора.       Солас печально улыбнулся.       — Ты найдёшь ответы, которые так жаждешь получить. Но позволь предупредить, что это знание может стоить тебе очень дорого, — он шагнул к ней, обхватив её лицо ладонями, поднял голову, заглянув ей в глаза. — Оставь всё как есть, ma da'hall'n, это знание погубит тебя. А ты должна выжить. Несмотря ни на что.       Он что… беспокоится о ней?       Эвелин с трудом верилось в это. Но всё — и его взгляд, в котором читалась мольба, и тон с отчётливо звучащими оттенками печали — говорило об этом.       Солас искусный манипулятор, но Эвелин не верилось, что сейчас он врал ей.       Он что-то чувствовал к ней, что-то, в чём боялся признаться даже самому себе. И эти чувства его очень обременяли, не давали свободно шагать вперёд, даже думать, всё время оглядываясь на неё, ища её взглядом, впутывая в те планы, в которых ей никогда не отводилось места.       А что насчёт неё? Любила ли она его настолько, что могла бы простить любое предательство?       Да. Кажется, да. Ведь в Тедасе у неё никого больше не было, нигде, кроме как рядом с ним, она не будет в безопасности. Поэтому и выбора у неё нет.       Только он.       Эвелин сглотнула, прикрыв глаза. Безысходность сжала сердце в тиски, стиснула её чувства к Соласу, будто собираясь выдавить. Ей вдруг стало больно, а в груди — горячо.       Её затошнило.       Эвелин отпрянула, глубоко дыша то ртом, то носом, давя, буквально душа в себе этот спазм, эти накрывшие её, словно лавина, необъяснимые чувства.       Почему именно он? Почему из всех её сердце выбрало именно его?       На это у неё не было ответов. И никогда не будет. Сердцу не прикажешь — это аксиома жизни, с которой просто нужно примириться. Или что-то сделать. Но Эвелин не хотела.       Страх ли тому виной, абсолютная беспомощность перед всем, перед чем она окажется в полном одиночестве, решись она действительно отказаться от него.       Пробовала. И к чему это привело?       Тень. Кошмар. Иллюзии. Диртамен.       — Ты слишком заврался, — глухо произнесла она, не позволив себе отступить от выбранной позиции. — Мне плевать, кто ты на самом деле, мне нет дела до тайн прошлого и того, какое влияние они могут оказать на будущее. Но я боюсь тебя. Того, в какую пропасть ты меня пытаешься столкнуть.       Со слезами, застилавшими глаза, она взглянула прямо на него.       — Кто ты?       Солас опустил голову. И Эвелин могла видеть его внутреннюю борьбу. И когда он вновь поднял взгляд, то она увидела, что не добьётся от него правды.       — Я просто Солас. Был им и останусь. Для тебя — останусь.       Последнее он добавил тихо, будто не веря самому себе. И перед тем, как Эвелин что-то бы ответила ему на это, он вдруг протянул руку, с какой-то щемящей душу нежностью коснувшись подушечками пальцев её щеки.       — Придёт день, когда ты проклянёшь меня, когда будешь жалеть обо всех данных мне обещаниях. Но знай, что всё, что было между нами, было правдой, настоящим.       Эвелин нахмурилась. Ей не понравился его тон.       — Ты будто прощаешься со мной…       Солас грустно усмехнулся.       — Кто знает, чем закончится эта война. Лучше сказать это сейчас, пока у нас ещё есть время.       И всё-таки он сделал это — мастерски перевёл тему; она даже не успела сориентироваться. И снова её вопросы остались без ответов…       Она просто хотела дать ему шанс самому во всём признаться, рассказать ей правду на своих условиях, а не заставлять её и дальше копаться в прошлом. Сейчас она могла бы поверить во всё, что он ей скажет, могла бы постараться понять, а потому — помочь. Остаться на его стороне, как она не раз его заверяла. Но Солас отказал ей в этом.       Отказался от неё.       Сила Источника уплыла от Инквизиции, и теперь для Соласа это было более приоритетным и важным, чем Метка на руке его любовницы, убивающая её.        Эвелин и сама не знала, как эта крамольная мысль вообще могла прийти ей на ум, но поняла, что уже не сможет отмахнуться от неё так просто. Теперь это свербело внутри, рождая отвращение ко всему происходящему.       Её вновь замутило.       Эвелин сделала шаг назад, мягко убирая руку Соласа от своего лица.       — Я ответила на все твои вопросы? — ровно поинтересовалась она. — Если да, то, пожалуйста, я хочу побыть одна.       — Эвелин… — Солас явно не был намерен оставлять её один на один с её мыслями, не хотел давать ей времени разобраться в новых подсказках, которые он невольно подкинул ей.       — Кто бы ни тянул за ниточки, но сила Источника может понадобиться нам, чтобы победить Корифея. Так что тебе лучше сейчас быть рядом с Элланой. Если она снова будет слышать голоса, то ты поможешь ей разобраться, что они пытаются сказать. Война и так уже затянулась. Давай закончим её поскорее?       — Ты волнуешь о ней или о том, что она не сможет самостоятельно разобраться с полученной силой? — спросил Солас.       Эвелин лишь пожала плечами.       — А какая разница? — усмехнувшись, бросила она. — Из всех только ты обладаешь нужными знаниями, чтобы помочь ей. А ещё ты переживаешь за неё. Так будь с ней рядом, помоги ей —это лучшее, что ты можешь сейчас сделать.       Посчитав, что сказала достаточно, Эвелин шагнула к балкону. Её руки легли на широкие перила, и она вдохнула морозный воздух полной грудью. Стало легче. Немного, но вполне достаточно, чтобы действительно ещё немного подумать.       О прошлом. О будущем. И о том, что ей делать, если она не сможет примириться с жестокой правдой.       Она услышала, как внизу хлопнула дверь. Солас ушёл, оставив недосказанность висеть между ними, будто густой туман.       Что ж…       Она дала шанс, но Солас им не воспользовался. Как и она не собиралась отступать, когда все кусочки мозаики наконец были у неё в руках.

***

      Ночь была тихой и безлунной. Скайхолд замер в томительном ожидании надвигающейся беды.       Было неспокойно. И Эвелин не спалось.       Вытащенные из тайника записи её наблюдений и выводов не приносили душевного спокойствия.       Эвелин добавила к ним новые заметки и долго смотрела в начавшие прыгать перед глазами неровные строчки.       Всё сходилось. В одной точке. Начало и конец, и её Метка — предзнаменование. Не хватало лишь чего-то… Такого, чтобы последний, окончательный гвоздь в крышку ужасающей правды был забит.       Эвелин передёрнула плечами — вовсе не от сквозняка, порывом залетевшего через распахнутые настежь балконные двери. Нет. Холод пробирал её изнутри, вцепился и теперь неистово тряс.       У неё дрожали руки всякий раз, когда она тянулась к угольному карандашу, чтобы написать последнее. То, что она боялась произнести даже в своих беглых мыслях.       Она зажмурилась, отгоняя образы и любые пришедшие на ум выводы прочь. Не сейчас. Пожалуйста. Пусть эта ночь закончится, а назавтра, когда солнечный свет зальёт мягким рассеянным сиянием её комнату, она сядет и ещё раз всё обдумает. Нет смысла решать всё прямо сейчас. Ей совершенно не нужно бежать за этой правдой.       Но она не могла отмахнуться от этого, будто это было чем-то столь незначительным, что могло быть отложено на какой-то неопределённый срок. Время было не на её стороне. Метка на её руке каждый день напоминала ей об этом. И чем быстрее она получит прямой ответ, где искать Фен`Харела, тем больше у неё останется шансов выжить.       После всего, что она пережила, через что прошла… Эвелин не могла, не имела права сдаваться так легко.       Но правда… эта пресловутая правда пугала её. Если окажется… если просто предположить…       Нет. Нет! Она что-то упускает. Конечно, она не всё учла. И раньше времени обвинять кого-то бессмысленно.       Эвелин скрутила листы, убрав их обратно под половицу; прошлась взад-вперёд по комнате, пытаясь унять всклоченные нервы. Воздуха в комнате казалось ничтожно мало. Её замутило, поэтому она, подхватив перекинутое через спинку дивана пальто, поспешила вниз.       Шла в обход, минуя тронный зал и виртуозно избегая любого внимания. Она не знала, сможет ли сейчас притвориться, что с ней всё хорошо.       Коул сидел на стене, поприветствовав её лёгким движением головы. Эвелин кивнула ему в ответ.       — Посиди со мной, — внезапно попросил мальчик-дух. И Эвелин встала рядом, привалившись спиной к каменной стене. Возможно, это именно то, что ей сейчас нужно, — поговорить с кем-то, хоть с одной живой душой поделиться своими переживаниями и быть полностью уверенной, что её боль будет понята правильно.       — Всем сейчас тревожно, — сказала она, заметив его понурый вид. — Тебе тоже?       — Я чувствую их страх, — меланхолично поделился Коул. — И твой тоже.       Эвелин предпочла оставить это наблюдение без ответа. Она боялась так много вещей… Каждый шорох, каждый приезд гонца из дальних лагерей вселял в душу чувство скребущей тревоги. Но у неё всегда был кто-то, на кого она могла бы опереться, за кем могла спрятаться.       Дориан оберегал её, считал другом, а Солас всегда знал, что сказать, как поддержать её веру в себя и собственные такие незначительные силы. Весь этот путь, все испытания она пережила, потому что они были рядом, потому что не отказались от неё и стояли за ней.       Но теперь она боялась узнать, что это было ложью. Если врал Солас, использовал её ради достижения своих целей, то и Дориан вполне мог общаться с ней из своих пока ещё непонятных и нераскрытых корыстных мотивов.       А ведь она думала, что умеет заглядывать в людские души… Наивная… Ни черта-то она не знает!       — Посоветуешь что-нибудь? — спросила она, обхватив себя руками в беспомощном и совершенно бесполезном защитном жесте, будто старалась удержать стремительно уходящее из тела тепло.       Коул ненадолго задумался, после чего приподнял голову ровно настолько, чтобы Эвелин смогла увидеть его глаза.       — Ты боишься найти ответ, который ищешь. Но ты уже нашла его. Так почему ты боишься?       — Нет! — Эвелин отпрянула, сделав пару шагов назад. Она возмущённо всплеснула руками и резко выпустила воздух из лёгких. — Нет, — немного тише повторила она. — Мои предположения — это… Ошибка. Да, ошибка! Этого не может быть, потому что… Просто потому что не может быть, и всё!       А правда была у неё прямо под носом, но она упрямо жмурилась, отказываясь взглянуть на неё. Самовнушение — страшная штука, только это не панацея, а разочарование потом окажется таким горьким и разрушающим, что вряд ли ей хватит душевных сил найти своё шаткое равновесие.       Коул одарил её долгим нечитаемым взглядом. Наверняка он знал обо всех её терзаниях, видел любые сомнения и точно знал, что мог бы озвучить их все. Но почему-то не торопился этого делать. Жалел, щадил? Кто знает… Он немного продвинулся в понимании человеческих чувств, но ещё недостаточно… совсем недостаточно…       — Солас тоже ищет. Но, в отличие от тебя, у него нет никаких подсказок.       Эвелин хотела упомянуть духа Мудрости, но вовремя прикусила щёку изнутри — не стоит Коулу знать такие детали.       Дух Мудрости не рассказал Соласу о том, что видел в её кошмаре. Почему? Мог ли он добровольно извлечь эти воспоминания? Эвелин, пообщавшись с Коулом, знала, что это возможно. Может, для духа Мудрости это была своего рода благодарность за спасение? Или он просто промолчал, когда Солас наверняка задавал ему вопросы?       — Соласу не нужна моя правда. Она ничего не изменит, — с ноткой грусти констатировала Эвелин.       — Неправда, — возразил Коул. — Это поможет тебе вернуться.       Эвелин замерла. Ослышалась? Да. Совершенно точно — показалось. Коул имел в виду совсем другое, просто она неосознанно ищет любые подтверждения своей бредовой теории и обращает внимание в первую очередь на вот такие, казалось бы, ничего не значащие оговорки.       Но ведь Коул прав. Что, если она позволит себе допустить мысль, что все её предположения могут оказаться правдивы? Что, если в обещании Соласа вернуть её домой было больше смысла, чем ей всегда казалось? Что, если он действительно мог помочь ей?       Но… Почему же тогда он не сделал этого раньше? Ни единым словом, ни единым намёком не дал ей надежды, что он поможет ей достичь желаемой цели. Это было лишь в моменте, тогда, когда у него не было выбора, кроме как разбрасываться громкими словами и обещать ей что угодно, лишь бы это вернуло её к роли Инквизитора.       Для Соласа она всего лишь пешка. Пусть и ценная, дошедшая почти до конца доски и имеющая все шансы стать королевой. Но вот беда — на её пути стояло слишком много больших и весомых фигур, и, чтобы преодолеть их, понадобится настоящее чудо. Солас был заинтересован в её сохранении лишь до тех пор, пока она приносила пользу. Именно поэтому он хотел, чтобы из Источника испила она, именно поэтому врал ей и манипулировал её слабостями, виртуозно играя на чувствах.       И после этого… Разве её правда могла бы изменить хоть что-то?       Эвелин не хотела это выяснять.       — Прости, но это бессмысленно, — сказала Эвелин и поспешила уйти.       Коул что-то говорил ей вслед, но Эвелин его уже не слушала. Она натянула воротник пальто повыше, скрывая в шорохе ткани отзвуки чужого тихого и растерянного голоса.       Возможно, завтра она расскажет ему, что значит «сыпать соль на рану», расскажет, что не стоит бить людей по больному… Но это будет завтра, а сейчас ей хотелось уйти, убежать туда, где она останется одна, где будет тихо и где её собственные страхи ненадолго отступят, давая ей хотя бы пару минут покоя.       Скайхолд будто вымер. Эвелин не попалось ни одной живой души на пути. Лишь где-то в отдалении на постах караула до неё доносились приглушённые разговоры. Смеха не звучало.       Эвелин поёжилась, плотнее запахивая на себе пальто. Кривая узкая лестница, ведущая со стены в сад, терялась в темноте.       Чёрная бездна.       Не упасть бы…       Она осторожно и медленно спускалась по ступенькам, стараясь нащупывать ногой следующую. Эвелин уже преодолела половину пути, когда услышала совсем рядом знакомые голоса.       Зачем-то она присела на ступеньку, будто прячущийся воришка, с опаской выглядывая наружу из своего укрытия.       Солас вместе с Элланой неторопливым шагом шли по дорожке. Рядом, так близко, что их плечи время от времени соприкасались. Со стороны могло показаться, что они держались за руки.       И Эвелин бы подняться, выйти из своего укрытия, обозначить своё присутствие, но почему-то она сидела, вцепившись в ступеньку, будто та имела собственную гравитацию и не давала ей встать.       — Lethallin, — внезапно позвала Соласа Эллана, остановившись.       Солас остановился тоже, медленно повернувшись к своей спутнице и взглянув на неё.       — Я… сожалею, — произнесла Эллана. — Если бы я только знала… Но я не могла позволить, чтобы… Это ведь наследие нашего народа!       — Я знаю, — мягко прервал её Солас. — И я не виню тебя. Я должен был остановить тебя… Теперь ты принадлежишь Митал, и это моя вина…       — Солас… — с сожалением выдохнула Эллана. Она шагнула к нему, со всей нежностью, вкладывая в этот жест все свои невысказанные чувства, прикоснулась ладонью к его щеке. — Это не твоя вина, ведь решение было моим. И я ни о чём не сожалею.       Солас поймал её ладонь, на миг задержав у своего лица, после чего мягко отстранил. Эвелин заметила, что он так и продолжал сжимать её пальцы, когда их руки опустились. Держал, смотря ей в глаза, обводя его каким-то странным, совершенно не нравящимся ей взглядом.       — Ты… удивительна. И каждый раз поражаешь меня. Ты даёшь надежду, что даже после самых чудовищных ошибок есть шанс всё исправить.       Эллана польщённо улыбнулась, глаза её заблестели.       — Ты правда так считаешь? — дрогнувшим от волнения голосом спросила она.       — Прости за мою меланхолию. Храм Митал не заслужил такой участи. Но, по крайней мере, нам удалось спасти хоть что-то, и это уже победа.       — В таком случае мне действительно не о чем сожалеть, — довольно подытожила Лавеллан, явно гордясь собой. Она приподняла подбородок, будто всерьёз думала, что так будет с Соласом на равных. Эвелин мрачно усмехнулась, но тут же зажала рот ладонью, боясь выдать своё присутствие хотя бы одним неосторожным звуком.       — Я долго думал, как показать тебе, что ты значишь для меня… — совсем другим тоном заговорил Солас. Мягким, таким… искренним, каким никогда не говорил с ней. Эвелин услышала в его тоне теплоту, те чувства, которые были громче, достовернее любых признаний.       — Вот как? — игриво переспросила Эллана, кажется, распознав в его голосе то же самое.       — Лучший подарок, который я могу предложить, — правда.       Эвелин замерла. Её словно обухом по голове ударили.       Правда? Вот так просто? То, чего она добивалась так долго, то, из-за чего они частенько ссорились, отдалялись друг от друга, то, на что она потратила столько сил и времени… эта проклятая эльфийка получит вот так просто?!       Эвелин уже хотела вскочить и не то высказать Соласу и Эллане в частности, что думает обо всём этом, не то просто убежать куда-нибудь подальше и уже вычеркнуть — вычеркнуть — наконец Соласа из своей жизни…       Но прежде чем она предприняла хоть что-то, Солас заговорил, вынуждая её остаться на месте с удивлённо приоткрытым для возмущённого выдоха ртом.       — Твой валласлин.       — Мой валласлин? — не поняла Эллана, машинально коснувшись разрисованной щеки. — Не понимаю…       — Твой Хранитель наверняка говорил тебе, что эти метки — символ почтения богов. Но это ложь. На самом деле валласлин — рабские клейма. Так эльфийские боги клеймили своих слуг. С помощью магии крови.       — Что? — не поверила Эллана. — Но мой Хранитель… Он говорил…       — Он был прав. Во времена Арлатана эти клейма были свидетельством высшего подчинения богам. Но Арлатан пал, и долийцы забыли об их истинном значении.       — Что же получается… Мы и это переврали, — дрогнувшим голосом пробормотала Эллана. — Мы пытаемся сохранить нашу культуру, историю, но что мы тогда сохраняем? Пережитки прошлого, когда мы были хуже Тевинтера?       — Прости меня, — искренне сказал Солас. — Я не хотел, чтобы это ранило тебя. Если хочешь, я знаю заклинание, которое сотрёт валласлин с твоего лица.       Вся злость, всё негодование, которые до этого бушевали в душе Эвелин, словно по команде испарились.       Он… что? Знает способ? Нет… Не может быть! Это наверняка была древняя магия, давно забытая, как и эта пресловутая правда о валласлинах… Наверняка никто из ныне живущих не мог этого знать. Ведь если бы кто-то знал, что есть способ избавиться от этих татуировок, то наверняка знали бы и историю их появления.       А посему выходит…       Эвелин приподнялась, выглядывая из-за каменных перил, уже даже не пытаясь скрыть своё присутствие. Наверняка это была какая-то уловка, наверняка Солас просто дурил Лавеллан голову точно так же, как дурил он голову и ей. Должно быть, его заклинание убирало валласлин на какое-то время, а потом он проявится снова… Да…       Но Метка на её руке вдруг кольнула болью, чувствуя колебания в Завесе, и Эвелин едва сдержала вскрик, схватившись правой рукой за своё левое запястье.       Солас с деликатной осторожностью, даже нежностью, обхватил лицо Элланы своими руками, из-под его ладоней забил бирюзовый свет. Он касался светящимися пальцами чужого лица, проводил ими по щекам, по лбу, по подбородку, и татуировки исчезали, словно их никогда там и не было.       Сердце пропустило удар, а воспоминания о фресках в храме Диртамена встали перед внутренним взором, будто она смотрела на них в это самое мгновение.       И та записка… Те строки из неё…       Она получила свой ответ.       Эвелин покачнулась, лишь в последний момент успев схватиться за перила.       Дыши, приказала она себе. Просто дыши…       — Ar lasa mala revas, — услышала она голос Соласа и поняла, что всё это время стояла, крепко зажмурившись.       Она открыла глаза, посмотрев на них. Солас всё ещё держал лицо Элланы в своих ладонях. Теперь они стояли ближе друг к другу, словно магниты, тянущиеся друг к другу, но по какому-то непонятному недоразумению до сих пор не преодолевшие последние сантиметры между собой.       — Какая ты красивая…       Эвелин не хотела этого слышать. И видеть тоже не хотела. Но она смотрела. Смотрела…       И падала, падала, достигая наконец дна. Это падение оказалось настолько болезненным, что мир перед глазами окрасился в серый, а боль, ударившая её изнутри, отрезала от её мира все звуки.       Эллана подалась вперёд, обхватив шею Соласа руками, и поцеловала.       А он ответил.       Вот так просто, будто не было в его жизни никакой Эвелин, будто он никогда и ничего ей не обещал.       Правда всегда ужасна, неказиста и отвратительна в своей сути.       Правда всегда бьёт на поражение.       Эвелин не заметила, когда, в какой момент оказалась на стене, но запомнила, как толкнула одну из дверей, врываясь в пыльное, ещё не отремонтированное помещение.       Больно. Ей было так больно…       Ведь это была не ошибка, не сиюминутная блажь. Солас действительно хотел этого, он предпочёл Эллану. Но что самое паршивое, назавтра он сделает вид, что ничего не было, и между ними всё по-прежнему. Она была уверена в этом и ни секунды не сомневалась.       Эвелин ворвалась в свои покои, откинула в сторону ковёр и, сдирая ногти, отодвинула неподдающуюся половицу.       Один особенно упрямый лист царапнул её по пальцу, но Эвелин, впившись взглядом в последнюю строку, которую всё-таки успела вывести, швырнула листы в камин.       Теперь они больше не нужны.       Она нашла ответ.       «Ты — Фен`Харел. Ты — Ужасный Волк».