21. Цена

      Нет, она не сказала, что уже уничтожила все доказательства. Их и не было, на самом-то деле: не считать ведь за таковые её личные записи, которые она вела на языке, который никто, кроме неё, во всём Тедасе не понимал?       Но Солас всё равно заверил, что это ни к чему — если догадалась она, могут догадаться и другие. К тому же после победы над Корифеем это уже не будет иметь значения. Мир так или иначе узнает об Ужасном Волке, как узнает и об эванурисах, вот уже многие века томящихся в своей темнице.       Солас сказал, что они обезумели. Эвелин не спрашивала, от чего конкретно, интуитивно чувствуя, что правда об их заточении не понравится ей куда больше, чем та, которая ей уже была известна.       — Не копайся в прошлом, — ещё раз попросил он её.       И это было последним, что Эвелин услышала от него, когда он мог позволить себе эту роскошь — не быть всесильным богом.       А ведь он говорил, что для неё он всегда будет просто Соласом… Но он врал ей так много раз, что одной ложью больше, одной меньше — уже не имело никакого значения.       Эвелин знала, что он не сдержит ни одно из них.       Утро не принесло облегчения.       Эвелин не могла сосредоточиться ни на чём, и даже новость о том, что в Скайхолд прибыл тот архитектор из Вал Руайо для наведения окончательных штрихов в её проекте приюта, не вызвала в ней и капли положенного воодушевления. Новость прошла мимо и тут же забылась за ворохом одолевающих её страхов.       Солас избегал её, и Эвелин всеми силами поддерживала это его стремление не встречаться даже случайно.       Им обоим надо смириться с открывшейся правдой. Но что ещё более важно — простить друг друга за ту ложь, что они так щепетильно хранили в тайне ото всех.       Он — эльфийский бог, а она — иномирянка. Эвелин не знала, что из этого было хуже, но понимала, что открывшаяся правда изменила всё, окончательно и бесповоротно.       Она больше ничего не хотела с этим делать.       Да, Солас не исполнит ни одно своё обещание. Эвелин даже не надеялась. Она просто… не имела права надеяться на это. Не после всего, что он ей сказал.       Может, где-то очень глубоко в душе он действительно по-своему ценил их недоотношения, действительно проникся к ней симпатией. Но она всё испортила. Она сама своим равнодушием к его чувствам, своим неуёмным желанием добиться своей цели лишила их малейшего шанса. Если когда-то у них этот шанс был.       — Кажется, мне недолго осталось, — поделилась она с Коулом, впервые сама ища с ним встречи.       Ей просто нужно было этим с кем-то поделиться, сказать, что её гнетёт.       Мальчик-дух посмотрел на неё печально и ничего не ответил. Эвелин и сама знала, что важен настрой. Мысли всегда обретают форму — Вселенная посылает ресурсы на тот запрос, который человек сам транслирует в мир. И так вышло, что Эвелин казалось, что смерть будет для неё единственным выходом. Избавлением.       А роль великомученицы оставит после неё добрую память. И, может быть, её скромное начинание.       Жозефина предоставила ей окончательную смету, и Эвелин заставила себя с головой погрузиться в работу. Побег из реальности может быть каким угодно, лишь бы ничего не решать, волноваться о тех вещах, на которые она в состоянии повлиять.       — Почему ты хочешь умереть? — удивлённо спрашивал её Коул.       И Эвелин ответила:       — Я не хочу. Но я умру. Метка пожирает меня, вытягивает из меня все жизненные силы.       — Поговори с Соласом, — настаивал Коул. — Он поможет. Он знает, как помочь.       Эвелин горько поджимала губы. К Соласу она не пойдёт, не обратится, не пожалуется. Он и без неё прекрасно знает об её удручающем состоянии.       Дориан спаивал ей какие-то зелья — столь гадостные, что Эвелин от них тошнило. Пить их полагалось утром натощак, а ту зеленовато-пурпурную микстуру — только когда будет совсем невыносимо. От этого лекарства кружилась голова, ноги-руки становились ватными, и наступающее облегчение, казалось, не стоило таких жертв.       Дориану она тоже не говорила, как на самом деле ей было хреново. Своему другу она улыбалась и искренне благодарила за заботу. Дориан, кажется, подозревал, что она бессовестно врёт ему, но пока не пытался ничего предпринять. Да и она не спешила ему довериться после столь жестокого предательства от того, кому она верила больше всего в этом мире.       У всех сейчас были дела поважнее.       Экспедиция, возглавляемая Лавеллан, вернулась через две недели. А вместе с ними прибыл самый настоящий дракон.       Мифическое существо, сделав круг почёта над крепостью, громко крича, улетело в сторону гор, где раньше обитала высшая драконица, стерегущая подступы к храму Священного Праха.       Эвелин провожала золотистую тень с удивлённо приоткрытым ртом, а Эллана, лучась улыбкой и явно гордясь собой, поспешила в замок искать Соласа.       Голоса говорили с ней всё время путешествия, что-то рассказывали, о чём-то предупреждали.       На высоком эльфийском. Куда такой деревенщине, почти что дикарке, понимать столь высокопарную речь…       Эвелин понимала. Не всё, конечно, но если бы сила Источника досталась ей, то пользы от её знаний было бы куда больше, чем от метаний Лавеллан.       Солас делал вид, что и сам понимает эти голоса с трудом. Эвелин в очередной раз поражалась мастерству его игры. Восхитилась бы, да не было сил. А аплодировать стоя — желания. Зачем портить и без того вконец испорченные отношения?       Она наблюдала за ним во время сборов в ставке командования, куда его стали приглашать как эксперта по жизни древних эльфов и как того, кто способен хоть что-то понимать из того, что слышала его протеже.       Эллана тоже присутствовала. Ведь именно ей подчиняется дракон Митал.       — Как странно, — однажды поделилась с ней своими мыслями Морриган. — Этот дракон очень похож на архидемона, с которым мы сражались в форте Драккон.       Эвелин не знала, зачем ведьма сказала ей это. С тех пор как они вернулись из Тени и леди посол узнала, что Эвелин пыталась помочь Кирану, её отношение к Инквизитору в корне поменялось.       Казалось, верхушка Инквизиции разделилась на два лагеря. Одни отдавали предпочтение Лавеллан: Каллен, время от времени поглядывающий на эльфийку с характерным интересом, Лелиана, очевидно выбравшая её в пику давней сопернице, и Фиона, поддерживающая Эллану, видимо, из братско-магической солидарности. Морриган и сэр Баррис поддерживали Эвелин — одному только Небу известно, по какой причине. Жозефина же предпочитала держать нейтралитет.       Замечание ведьмы в очередной раз заставило Эвелин задуматься, невольно ища параллели. Совсем нетрудно было найти точное количество эльфийских богов долийского пантеона и заметить закономерность их количества с числом известных архидемонов. Теперь вот всплыл дракон Митал, и Эвелин совсем не удивится, если и у Соласа где-то имелся такой козырь, отсыпающийся на куче золота.       Но наблюдения ничего не давали. Ну совпало, и что? Так бывает. Ведь Эвелин не представляла, как эванурисы могут быть связаны с Морами, начавшимися уже после их заточения в Тени.       Эвелин и сама больше не хотела копаться в прошлом. Не хотела знать все тёмные страницы истории Тедаса.       Как, например, кодекс Искателей. Ну кто мог знать, что ритуал Усмирения вполне обратим и в давние времена применялся в качестве наказания провинившихся магов на определённый отрезок времени? А теперь это превратили в казнь души, и Эвелин настаивала, что эту информацию надо сделать достоянием общественности, вновь поднять дела усмирённых магов и разбираться с каждым случаем в отдельности.       Амелл поддержала её в этом. Она появилась в Скайхолде через несколько дней после истории с Флемет и Кираном, обняла мальчика, ещё долго не отпуская от себя и всё время спрашивая, всё ли с ним хорошо.       Амелл была ещё одной фигурой, негласно поддерживающей леди Инквизитора. Эвелин не знала, виноваты ли тот давний доверительный разговор или её заступничество за Кирана перед Митал. В любом случае она была рада, что на её стороне был такой могущественный союзник — такие связи никогда не бывают лишними.       — Когда прибудет армия? — деловито осведомилась Солона, с явной претензией глядя на Каллена.       Вопрос, на самом деле, занимал умы всех, а Каллен лишь виновато разводил руками, дескать, солдаты Инквизиции зачищают Арборский лес от венатори, одержимых магов, красных храмовников, спятивших Стражей и порождений тьмы. Короче говоря, работы было много, и когда солдаты смогут вернуться, точно сказать никто не мог.       — Корифей может напасть в любую минуту! — упорствовала Амелл, не желая уступать бывшему храмовнику. И дело бы вновь закончилось бессмысленным спором ни о чём, если бы Жозефина не предложила воспользоваться услугами наёмников. Временно, разумеется, пока армия не вернётся.       — Они побегут сразу, как только появится хоть малейший намёк на опасность, — фыркнула Кассандра, не видя смысла вообще обсуждать этот вариант.       От всех этих дел у Эвелин болела голова. Она тёрла висок, морщась от громкости чужих голосов.       Она чувствовала на себе взгляд Соласа, наблюдавшего за ней с другого конца стола. И если бы не крутящаяся рядом с ним Лавеллан, то, как знать, может быть, Эвелин и нашла в себе силы хотя бы вымученно улыбнуться ему. Но она лишь хмурилась, встречаясь с ним взглядом, и молчаливо одними глазами спрашивала: «Что?». Солас качал головой и спешил переключить внимание на что угодно другое.       Эвелин чувствовала, как упускает время. Она могла бы попытаться наладить с ним общение, могла бы сделать хоть что-то, чтобы не выпускать его из виду и не допустить малейшей возможности подставы с его стороны. Подставой она считала невыполнение обещания.       Своё-то она собиралась сдержать.       Теперь, когда на их стороне был целый дракон, победа уже не казалась столь неосуществимой.

***

      Эвелин хотелось рассмеяться. Нервно, надрывно. От нелепости происходящего, от абсурдности ситуации, от того, что весь этот сюр происходит именно с ней.       Лавеллан глядела на неё разъярённой фурией, раздувала от гнева ноздри и сжимала кулаки, с трудом сдерживая себя, чтобы не вмазать ей как следует по роже. В любой другой день Эвелин бы на это лишь мило улыбнулась и с такой же милой улыбочкой посоветовала проклятой эльфийке пойти по известному адресу. Даже, возможно, невзначай заметила бы, что именно туда Эллана так и стремится, а ещё между делом поинтересовалась, добилась ли она успеха. Скорее всего, доведённая до белого каления эльфийка тут же ощетинилась бы, сбросила с себя свои маски и обнажила бы подлинное нутро.       Да, в любой другой день именно так Эвелин и поступила бы. Но сейчас она лишь закатила глаза, вздохнув резко и очень-очень устало.       — Занимайся своими делами, — порекомендовала она и уже собиралась уйти, как вдруг Эллана шагнула в сторону, отрезая ей путь.       Эвелин нахмурилась, а Эллана лишь смотрела на неё, щурясь от злости.       — Если он снова из-за тебя пострадает… — начала свою гневную отповедь Лавеллан. Эвелин скривилась, всем своим видом демонстрируя, как её раздражает ситуация, этот разговор и Эллана Лавеллан в частности.       — Да чего ты прицепилась ко мне?! — раздражённо спросила Эвелин.       Повод у Элланы, конечно же, был. Солас щеголял с разбитым лицом, периодически кашляя кровью и характерно морщась, когда делал неосторожное резкое движение рукой. В последний раз он так выглядел, когда их отряд столкнулся на Глубинных тропах с эмиссаром, возглавляющим целую дивизию порождений тьмы. Вот только причиной столь удручающего состояния недобога был всего лишь разгневанный тевинтерский маг.       Опытным путём мсье Павус доказал, что тевинтерец может быть куда страшнее и опаснее любого монстра, таящегося во тьме. Особенно тот тевинтерец, которому есть кого защищать.       Милый, милый Дориан… Ему совершенно ни к чему было отстаивать её честь. Но она не могла рассказать ему всей правды, а потому в травмах Соласа чувствовала долю и своей вины. Но виноватой она себя не считала. Она лишь мазнула по нему равнодушным взглядом, когда он впервые показался на людях с таким лицом, покачала головой и ничего не сказала. Внутри ничего не отозвалось, ни капли жалости не защемило грудную клетку, а сочувствие не тронуло уголки её губ.       Это было заслуженно. И Дориан сделал то, чего не могла сделать Эвелин. Кажется, Солас и сам это отлично понимал, а потому не держал ни на кого обиды. Может, именно поэтому Дориан отделался так легко — всего лишь ушиб на рёбрах да попранная гордость, ведь о безобразной драке судачил теперь весь Скайхолд!       А всё почему… Потому что она просто рассказала, что они больше не вместе.       Дориан тогда пришёл к ней —нашёл её во дворе, беседующей с архитектором по поводу устройства комнат будущих воспитанников приюта, — подождал логической паузы в разговоре и заявил, что им необходимо поговорить.       Говорить ни с кем не хотелось, а видя серьёзный взгляд альтуса, Эвелин понимала, что разговор выйдет не из простых. Но, вздохнув, Эвелин лишь кивнула, и они отошли в закуток между харчевней и кузницей.       — Ничего не хочешь мне рассказать? — спросил он её тем же тоном, обращался к ней теми же самыми словами, что и сама Эвелин ещё совсем недавно.       — Нет, — ровно ответила она.       Рассказывать было и правда нечего. Все волнуются перед предстоящим сражением, готовятся: кто-то не вылезает из церквушки, кто-то строчит письма друзьям, семье и даже мало-мальски относительно хорошим знакомым, кто-то прозябает в таверне, а кто-то сплочается в группки, делясь переживаниями, опасениями и надеждами в кругу точно таких же сопричастных. Эвелин волновалась тоже, но это было понятно и без всяких словесных подтверждений с её стороны.       Но, очевидно, Дориан ждал совсем другого ответа.       — Что с тобой? — с беспокойством спросил он. — Ты сама не своя.       Эвелин мрачно усмехнулась.       — Конечно. Ведь мне каким-то чудом надо победить Корифея. А потолок своих возможностей я преодолела ещё давным-давно. Так что я понятия не имею, как выберусь сухой из этого болота.       И она не стала говорить, что Корифей был вершиной айсберга, как не стала углубляться в подробности остальных своих проблем. Какая кому вообще разница? Есть ли хоть кому-то до неё дело? За эти дни Эвелин многое переосмыслила, взглянула на многие вещи под другим углом и пришла к неутешительному выводу: всем было на неё плевать. Как раньше, так и теперь — она всего лишь инструмент в руках более сильных; каждый пользовался ей как хотел, вытаскивал из неё всё, что она могла дать.       И Дориан не был исключением. Её громкий титул мог бы помочь Дориану вернуться без всяких потерь в Тевинтер и, как знать, может и там поспособствовать достижению каких-то его туманных целей.       Правда о Соласе пошатнула не только её веру в себя, но и во всех вокруг.       С Соласом их связывали общие тайны, общая, хоть и короткая, но история, они бок о бок прошли через все трудности, были вместе с самого начала, а оказалось, что всё это время он притворялся и держал при себе, зная, что обязательно рано или поздно выкинет за ненужностью.       Чего он не мог ожидать, так это что она единственная из всех станет обращать внимание, придавать значение незначительным деталям и сумеет сложить картинку целиком. И это ставило его в затруднение, ведь теперь управлять ей будет значительно сложнее.       Так почему Дориан должен отличаться так уж сильно? И пусть он не был каким-то там богом, но он был тедасцем, а здесь ни в ком нельзя было найти душевности и открытости.       Но Дориан пока не давал ей повода подозревать его в двойной игре, и собственные страхи очень давили своей двойственностью; пережитый опыт подсказывал не верить, но сердце упрямо твердило, что хочет верить хоть кому-то. Одиночество… Эвелин всегда его боялась.       — И всё? — уточнил он. — Причина только в этом?       Эвелин поморщилась. Дориан был умён, и для него не составит труда верно истолковать её поведение. Вот сейчас она скажет ему что-то, не сдержится, а в ответ услышит что-то, что уничтожит её окончательно.       С Соласом ведь было так же, она считала, что больно и обидно только ей, а оказалось…       — А в чём ещё? — подняла взгляд Эвелин.       Дориан вздохнул, потерев местечко между бровей.       — Эвелин… — устало произнёс он. — Ты когда в последний раз смотрелась в зеркало?       Вопрос застал её врасплох, и, даже открыв рот, Эвелин поняла, что ничего не могла ответить. Действительно, когда? Должно быть, ещё перед походом к храму Митал. И если Дориан сейчас указывает ей на это, то, должно быть, зрелище действительно не для слабонервных.       Эвелин почувствовала лёгкое раздражение.       — Уж прости, что мой вид оскорбляет твою сиятельную персону! — проворчала она.       — Меня оскорбляет, что ты скрываешь что-то от меня! — тоже начал злиться Дориан, невольно повышая голос.       Эвелин фыркнула. Она устала от этого разговора и совершенно точно ничего не собиралась говорить. Просто… нечего. И незачем. У неё было ещё много работы. А времени всё меньше. И она не собиралась тратить его на бесполезные споры.       — С чего ты решил, что я что-то от тебя скрываю? — скептически поинтересовалась она, сложив на груди руки. Дориан проследил за её жестом, нахмурившись, а Эвелин запоздало осознала, что такая защитная поза — верный признак закрытости. Но, вместо того чтобы опустить руки, она сильнее сжала их, схватившись пальцами за рукава на предплечьях.       — Солас, да? — процедил Дориан. — Что у вас случилось, из-за чего поссорились?       Эвелин не представляла, что именно позволило ему сделать подобные выводы, но то, как быстро он определил главного виновника её проблем, ей совершенно не понравилось.       — Мы не ссорились, — возразила она.       — Брось, Эвелин. Ты же знаешь, что можешь мне сказать. Нет, ты должна мне всё рассказать…       — Должна? — удивлённо переспросила она. — И с чего вдруг я должна это делать? Ах, конечно… Мы же друзья! — Эвелин горько усмехнулась. — Так вот что я тебе скажу, друг, не надо строить из себя заботливого приятеля. Просто скажи, чего именно ты добиваешься, и закончим на этом.       Лицо Дориана стало похоже на застывшую маску: оно исказилось, а глаза на мгновение потемнели от растерянности; в них читалось непонимание, неверие, как она может говорить такие ужасные вещи.       Эвелин тут же пожалела о своих словах, совесть больно кольнула её, заставив сжаться, втянув шею в плечи. Похоже, она была не только лицемерна, но ещё и жестока. И сейчас потеряет ещё одного важного в своей новой жизни человека.       Сердце победило разум. Дориан никогда не использовал её, никогда не собирался выкинуть на обочину жизни. Он просто… был. И всегда, всегда был на её стороне. Даже сейчас он не собирался принимать её слова близко к сердцу, обижаться на них и уходить. Он всё ещё стоял здесь, теперь не растерянный, но опечаленный, что она довела себя до крайности, а он заметил слишком поздно. Несмотря ни на что, они были друзьями и останутся ими до конца.       Жаль, что конец был так близок…       — Вот, значит, как ты считаешь… — с болью в голосе произнёс Дориан. — А мне казалось, что я никогда не давал повода ставить под сомнение ни свои чувства, ни тем более мотивы. Но, видимо, я ошибся. Наверное, я просто дурак, раз считаю, что это в тебе говорит обида. Скажи, Эвелин, это так?       Эвелин опустила голову, пряча влажный взгляд.       — Да. Ты действительно дурак, — тепло усмехнулась она. — Все уже давно поняли, что я неудачница и у меня нет никакой реальной власти, кроме купленного для меня имени и громкого титула. Во мне нет никакой ценности, кроме этой проклятой Метки. Даже Солас… — она задохнулась, не чувствуя в себе сил продолжить свою мысль. Немного помолчав, она едва слышно добавила: — Но ты ведь считаешь иначе?       Эвелин вздрогнула, когда Дориан неожиданно со всей силой ударил ногой по стойке с оружием, повалив ту на землю. Это наверняка обеспечит им внимание зевак, которые и без того замедляли шаг, проходя мимо, чтобы с интересом поглядеть, зачем это леди Инквизитор спряталась в тёмном закутке вместе со своим тевинтерским другом.       Уж непонятно благодаря чьим стараниям о них и так ходили слухи, и оба они, и Дориан, и Эвелин, подкрепляли их тем, что не торопились никого в них разуверять.       Дориан выругался на тевене и вдруг посмотрел на неё не предвещающим ничего хорошего взглядом. Эвелин даже пикнуть не успела, как альтус больно схватил её за руку и поволок куда-то за собой.       — Стой! — попыталась вырваться Эвелин. — Что ты делаешь? Куда мы идём?       — К Соласу! — прорычал Павус. — Если этот болван сам не в состоянии понять, то я ему сейчас популярно всё объясню!       — Нет! — Эвелин всё же удалось вырвать руку из хватки чужих пальцев, и она проворно отскочила назад. — Я не пойду к нему!       — Что ж, ладно! Так даже лучше! Не придётся сдерживаться, когда я буду начищать ему рожу! — выплюнул Дориан и уже действительно собрался выполнять свою угрозу, но Эвелин, вовремя спохватившись, вцепилась в его руку в попытке остановить.       — Хватит! Прекрати! Это ничего не даст! — под осуждающий взгляд Павуса Эвелин сильнее сжала его руку. — Да, у нас состоялся не очень приятный разговор. Но к моему состоянию Солас не имеет никакого отношения!       — Ах, не имеет, значит? — Дориан повернулся к ней, окинув её придирчивым взглядом. — Ты только посмотри на себя! Ты ходишь сама не своя, вся трясёшься, бледная, не выспавшаяся. И да, я заметил, что вы всеми силами избегаете друг друга. И скажу тебе больше — это началось после того, как он приходил к тебе в покои после нашего возвращения из Арбора. Станешь отрицать? — Эвелин всхлипнула, мотнув головой. — И, конечно, не станешь говорить, что понятия не имеешь, что эта эльфийка — как там её — из долийцев, ходит повсюду за ним, будто не знает, что он с тобой!       — Он не со мной! — задохнулась от подступающей паники Эвелин. — Не со мной… Нет, — повторила она тише, низко опустив голову. Она уже не так крепко сжимала руку Дориана, но всё ещё держалась за неё. Чужое тепло, присутствие остужали мысли, приводили в чувства.       И её будто прорвало:       — У нас и не было никаких отношений, на самом-то деле. Мы просто спали, и всё. Пошло, без возвышенных искренних чувств и даже намёка на что-то большее. На самом деле он всегда, всю свою жизнь любил только одну женщину, но она давно умерла, а я… А я… Я не знаю, кем была для него. Кем он был для меня. И если Эллана ему ближе, то так тому и быть. Он свободен в своём выборе. Как свободна в нём и я.       Дориан от души выругался, саданув свободной рукой по стене трактира. Наверное, в своём гневе он даже не почувствовал боли, но Эвелин всё равно заметила содранные костяшки и тихо ахнула, выпуская наконец его руку.       — Это fasta vass! Я говорил ему, что если увижу хоть одну слезинку на твоём прекрасном личике, то сотру его в порошок! — Дориан тут же спохватился и попытался изобразить на лице свою привычную несерьёзную улыбку. — Прости, дорогая, но я просто обязан исполнить свою клятву.       — Даже не думай! — угрожающе понизив голос и нахмурившись, предупредила Эвелин. — Оставь его в покое. Он вообще не имеет никакого отношения к тому, как ужасно я выгляжу!       — Тогда в чём дело?! — воскликнул Дориан, теряя всякое терпение. — Ты разбита. Ты плачешь и грустишь. А я ничего не могу сделать, потому что ты не говоришь мне! Пожалуйста, Эвелин, — взмолился Дориан. — Ради нашей дружбы. Скажи мне правду.       У Эвелин защемило сердце, когда она увидела его взгляд, его умоляющее выражение, в котором отчётливо виднелось искреннее беспокойство.       Ей понадобилась целая долгая минута, чтобы принять это тяжёлое решение, взвесить все за и против, пока в конце концов она не решила, что так или иначе об этом скоро узнают все и лучше она действительно подготовит Дориана сама.       — Я умираю, — ровно произнесла она.       Дориан не сразу ответил. Он подался вперёд, будто подумал, что он не так её понял или она просто шутит. Но мрачный взгляд, каким она одарила друга, свидетельствовал о том, что говорила она вполне серьёзно.       — Что?.. — поражённо выдохнул он. Чародей выглядел так, будто его хорошенько ударили по голове чем-то тяжёлым, таким он и был — оглушённым этой новостью. Должно быть, он до последнего надеялся, что она так неудачно пошутила, что придумала это, чтобы он не трогал Соласа, не ходил к нему устраивать ненужные никому разборки. — Если ты боишься встречи с Корифеем, то не бойся. Ты не будешь одна. Я клянусь, что не оставлю тебя, буду рядом с тобой. Я смогу защитить тебя.       Эвелин протянула руку, сочувствующе погладив его по плечу. Слабая улыбка тронула её губы. Ей тоже понадобилось время, чтобы смириться с этой мыслью — она умирает. Должно быть, это так ужасно — услышать от небезразличного человека такую новость и осознавать свою полную беспомощность что-то изменить.       — Нет, Дориан, — печально усмехнулась она. — Я умираю. И этого не изменить.       — Почему? — с дрожью в голосе спросил Павус. — Что с тобой? Ты поэтому такая бледная в последнее время?       Эвелин вздохнула, отвернувшись.       — Это всё Метка… Она убивает меня.       Дориан поднял её левую руку и вцепился взглядом в зеленоватый свет, бьющий из-под перчатки. Эвелин было больно смотреть на друга.       — Мы… Мы можем что-нибудь придумать.       — Бесполезно, — вздохнула она. — Это эльфийская магия. Не думаю, что у тебя получится. Что у кого-то получится.       — Тогда мы обратимся к Соласу, — упрямо заявил он. — Мне плевать, что он там…       — Солас тоже не поможет, — перебила она. — Уж поверь мне. Если бы мог… как бы он ко мне ни относился, но не позволил бы этому случиться. Он и так сделал достаточно. Если бы не он, я умерла бы сразу после взрыва на Конклаве.       Возникла неловкая тишина. Дориан продолжал рассматривать её руку, словно не Корифей сейчас, а левая рука его подруги была его главным врагом. Его хватка становилась всё сильнее, и Эвелин отдёрнула руку, почувствовав боль.       — Давай закончим на этом наш разговор, — попросила Эвелин. — Я устала.       Развернувшись, она стала уходить, когда до неё донёсся голос Дориана:       — Я найду способ. Даже если мне придётся перевернуть все храмы вверх дном или найти эту проклятую Митал или любого другого эльфийского бога, я спасу тебя. Я не собираюсь терять своего лучшего друга!       Сжав челюсти, Эвелин ускорила шаг. Если бы только Дориан знал, что один из богов всегда находился рядом с ним… И даже если узнает, это всё равно ничего не даст. Если бы Солас мог, если бы хотел её спасти, давно бы это сделал.       Очередная ложь не вызвала в ней никаких мук раскаянья.       — По вине вашего тевинтерского друга hahren столько натерпелся! — продолжала наседать на неё Эллана.       Эвелин подняла мрачный взгляд на настырную эльфийку, и тот не сулил ей ничего хорошего. Могла бы обойтись без последствий для своей репутации, давно бы оттаскала эту мерзавку за патлы. Да только жаль, силёнки не те, а ещё дракон подчиняется ей. Со всех сторон, как ни посмотри — подстава.       — Должно быть, это так невыносимо — бегать за кем-то столько времени и не получить даже крупицы внимания, — проникновенным полушёпотом сообщила она.       Эллана побледнела, рот приоткрылся, пытаясь поймать вздох.       — Вы не понаслышке об этом знаете, да? — усмехнулась Лавеллан, на удивление быстро взяв себя в руки. — Только знайте, что Солас никогда не будет вашим. Если нет шанса у меня, то у шемлена его нет и подавно!       Нет, ей не было обидно или больно, и — нет, внутри ничего не дрогнуло от этих злых, пропитанных бессилием слов. Но прищурилась Эвелин угрожающе и едва шагнула вперёд, намериваясь осуществить давнюю мечту и врезать этой сучке как следует, как была остановлена гневным окриком Соласа:       — Эллана!       Лавеллан вздрогнула и медленно повернулась, растерянно посмотрев на него. Стыд отпечатался на её миленьком личике уродливой гримасой, щёки вспыхнули, окрасив кожу неровными красными пятнами. Эллана приоткрыла рот, пытаясь поймать так необходимый ей сейчас воздух, а Эвелин заметила, как сильно напряглись её плечи.       — Lethallin, я… — пробормотала она, но Солас жестом велел ей замолчать.       — Не докучай Инквизитору, — строго посоветовал он.       Синяк на его лице уже приобрёл желтовато-зелёный цвет, видимо, примочки, которые готовила для него Эллана, действовали самым что ни на есть волшебным образом.       Под осуждающим взглядом своего возлюбленного Эллана вздохнула, но покорно ушла. Эвелин провожала её мрачным взглядом.       — Держи эту ненормальную от меня подальше, — не глядя на Соласа, процедила она.       Солас в ответ как-то странно усмехнулся.       — В таком случае и мне стоит попросить держать твоего тевинтерца на коротком поводке? — с лёгким намёком на веселье вернул он вопрос.       Эвелин фыркнула.       — Не вижу в этом необходимости. Ты специально подставился и не смей отрицать это.       Солас вздохнул, кажется, он действительно не собирался оправдываться. Эвелин позволила себе перевести на него взгляд и более того — задержать. Ей было жаль, что, не зная всей правды, Дориан полез к нему, жаль, что об этом теперь судачил весь Скайхолд, но ещё больше она сожалела, что Солас носил эти отметины, как боевые шрамы, будто напоминание самому себе, что и он бывает неправ и так же, как и все люди, способен ошибаться.       Но что считать ошибкой: их мимолётную связь или её плачевный итог? Эвелин не знала. Абсурд ситуации и абсурдность вскрывшейся правды неприятно давили фактом своего существования. Эвелин терялась в вариантах и не знала, что будет лучше и правильнее предпринять.       Достав из кармана обезболивающее, которое готовил для неё Дориан, она протянула ему. Молча вложила ему в ладонь, лишь на краткий миг коснувшись его кожи пальцами. Ток прошёл вверх по руке, заставив их обоих вздрогнуть.       Эвелин подняла взгляд, растерянно и испуганно взглянув ему в глаза. Солас смотрел на неё внимательно, будто ждал, что она скажет. Он ждал все эти дни её добровольного молчания, ждал, к какому решению она придёт.       Но выбирать было не из чего. Боль от предательства была ещё очень сильной, и Эвелин не знала средства, способного залечить эту рану.       Она поджала губы, попытавшись вежливо улыбнуться.       Эвелин уходила, не оборачиваясь.

***

      У победы горький вкус. И очень, очень болезненный.       Эвелин не знала, можно ли испытывать удовлетворение, чувствуя себя проигравшей.       — Не уходи… Не бросай меня… Ты же обещал… Обещал мне!..       Бесполезно.       Любые договорённости теряли актуальность.       Сфера была разбита.       И она была разбита тоже. Нога, кажется, была вывихнута, левая рука не чувствовалась вовсе. После храма Диртамена, когда Эвелин обнаружила способность Метки создавать импульсы, она обрадовалась, посчитав, что наконец-то у неё появилось хоть какое-то преимущество.       Но теперь рука висела плетью вдоль туловища, и Эвелин не могла ей даже пошевелить. Откат был сильным и таким невыносимым, что в глазах плыло, а на корне языка ощущалась подступающая горечь тошноты с привкусом крови.       Корифей был повержен, отправлен в Тень, куда так стремился попасть. К эванурисам или просто демонам на съедение — уже не столь важно, это чудовище больше не вернётся в мир.       Он напал неожиданно, без всяких предупреждений, поправ все кодексы ведения войны.       Ядовито-зелёный свет бил в окна, наполняя пространство зловещим мерцанием. Предвестник, как знак свыше, что она упустила время и уже ничего не сможет переиграть.       Солнце тогда клонилось к закату, ничего не предвещало беды.       Эвелин бесцельно бродила по коридорам, держа в руках очередную папку с письмами, любезно подсунутую Жозефиной, касалась рукой шершавых стен, с печальной улыбкой замирая на мгновение, чтобы потом продолжить свой путь. Она постаралась завершить все свои дела, обойти всех своих сопартийцев и сказать им что-то напоследок.       Она поговорила со всеми. Со всеми, кроме Соласа.       И сейчас её путь лежал в обход ротонды — уже привычный, выверенный поминутно маршрут. Но кто мог знать, что и Соласу понадобится воспользоваться тем же путём?       Они столкнулись на повороте и оба замерли, словно наткнулись на глухую стену, где не было никаких лазеек.       Эвелин сглотнула, подняв взгляд.       — Инквизитор, — первым нарушил молчание Солас, обозначив приветствие вежливым кивком.       Эвелин машинально кивнула ему в ответ, и это немного расширило стену, давая возможность обоим протиснуться, чтобы продолжить путь.       Но никто из них не пошевелился, так и продолжая стоять в оцепенении.       — Я… уничтожила всё, как и обещала, — зачем-то сказала она.       Солас вскинул бровь, но лишь вздохнул, сцепив руки за спиной.       — Это было ни к чему, но… Спасибо.       Он не был искренен. Нетерпение поскорее закончить все дела в Инквизиции и двигаться дальше угадывались во всём. А ещё усталость. Большая и всепоглощающая, которой было вот уже восемь тысяч лет.       Где он был всё это время? Просто спал, видя самые обычные сны, или же его разум был погружён в бесконечную темноту, где не было ни образов, ни звуков — даже воспоминаний?       Эвелин хотелось спросить. О многом хотелось спросить, на самом деле. Но без уверенности получить ответ не стоило даже и пытаться.       Поэтому ей только и осталось, что кивнуть. Разговор был окончен, обсуждать больше было нечего.       — И спасибо за твою мазь, — вдруг добавил Солас, когда она уже собиралась уйти.       Эвелин замерла, с неуверенностью окинув его взглядом, и отметила, что все видимые повреждения действительно исчезли. Вряд ли, конечно, это была заслуга одной только мази. Наверное, Солас счёл, что времени на самобичевание прошло достаточно и пора возвращаться к прежним делам.       Прежней жизни, где Эвелин уже не было места.       — Рада была помочь, — пробормотала она до ужаса дежурную фразу с такой же приторно-вежливой улыбкой и отвернулась, готовая уйти.       Она не знала, как себя теперь с ним вести, но понимала, что всё, что было между ними, никогда больше не повторится. Они чужие друг другу, у них разные цели, разные пути. И единственное, в чём они были до дрожи похожи, — оба были лжецами. Только вот и ложь преследует разные цели: её враньё служило защитой, оберегало её душу и тот островок спокойствия, где хранились счастливые воспоминания о доме; ложь Соласа была инструментом — он манипулировал, игрался с жизнями всех вокруг, не скупясь ни на какие потери. Так что вряд ли можно сравнивать степень их вранья и лицемерия. По крайней мере, Эвелин никому не вредила своим молчанием. В отличие от него.       Она ошиблась. Это просто надо признать. А время вылечит, оно всегда лечит, невзирая на тяжесть ранения. Но заживать будет долго. Для Эвелин, которой жить осталось не так уж и много, это станет испытанием, которое ей придётся вынести до самого конца.       Эта рана не успеет затянуться, так и будет кровоточить.       И ничего нельзя исправить. Если только…       Да. Она должна это сделать. Должна притвориться, что простила, что готова следовать за ним и сделать всё, что он от неё потребует. Иначе она никогда не получит доступ к элувиану, она даже перед своим концом не увидит лица родных.       Получится ли? Будет ли это так просто, как представляется в мыслях? Эвелин не знала. Ничего не знала, кроме одной единственной вещи: она любила его, и это было искренне, без всяких притворств, без лжи и масок. Она любила, а в ответ получила лишь разочарование, только боль.       Она никогда не сможет доверять ему, она понимала это, как и осознавала, что ненавидит эту ещё теплившуюся в глубине её души любовь.       От этих чувств не так-то просто отмахнуться — дыру, которая зияла внутри, отчаянно хотелось чем-то заполнить. Недосказанность давила, буквально пожирала внутренности, требуя от неё чего-то: сказать, сделать… Поставить окончательную точку. Или уже броситься в омут с головой, без всякой надежды всплыть к воздуху и свету.       Она умирала. Умирала по его вине. Но мысли упрямо, как раньше, так и теперь, крутились вокруг него, не оставляя ей и шанса перешагнуть через это, преодолеть.       Любовь и ненависть — две стороны одной медали. Эти чувства берут начало в одном эмоциональном спектре, влияют на настроение, на принятие решений, даже на жизнь.       Ей просто уже нечего терять.       Так пусть в последний раз он услышит, узнает, что она никогда не лгала о своих чувствах и, несмотря ни на что, была благодарна ему за всё.       — Знаешь, — тихо произнесла она, так и не решившись поднять на него взгляд. Она крепче стиснула в руках папку и прерывисто выдохнула, собираясь с духом. — Может, я и не до конца была с тобой честна, но я… Я правда, на самом деле любила тебя. Ты был для меня всем: моим другом, возлюбленным, защитником, поддержкой и опорой. То, кем я стала, какой потенциал в себе раскрыла, — всё благодаря тебе. И как знать, может, если там, где-то наверху, есть кто-то, кто выше нас, то Он не просто так отправил меня сюда. И наша встреча была не случайна. Несмотря ни на что, я благодарю тебя за всё: хорошее и плохое. Ты сделал меня сильнее, лучше. И я… Я надеюсь, что ты сможешь обрести покой в своей душе. Ты этого заслуживаешь.       Её голос надломился, дрожь сотрясала её, шла откуда-то изнутри. Так всегда бывает, когда выворачиваешь наизнанку душу, говоришь столь сокровенные вещи, озвучиваешь мысли, которые никогда не оформлялись в полноценные слова.       Она… просто так чувствует и знает, что, сказав это, никогда не станет об этом сожалеть.       Эвелин ставила точку и с удивлением чувствовала, как зияющая дыра стала обрастать чем-то мшистым и плотным. Недосказанность больше не придавливала её своей тяжестью к земле; жестокая правда не надломила её, не согнула.       Она слышала, что нельзя уходить, тая в сердце обиду. Она и не станет. В конце концов, когда смерть уже стоит на пороге, никакие земные дрязги в конечном итоге совсем неважны. Будь что будет.       Внезапно чужие пальцы сомкнулись на её руке, дёрнули столь стремительно и неожиданно, что Эвелин глухо вскрикнула, роняя папку. Листы разлетелись по полу, и она растерянно оглянулась, чтобы заметить на одном из них размазанный грязный след, оставленный чьей-то ногой.       Солас вёл её, буквально тащил за собой, крепко держа за руку и ни на мгновение не ослабляя хватки. Эвелин ничего не оставалось, как покорно следовать за ним. Перед её глазами была лишь его напряжённая спина; она не смотрела по сторонам, привычно ища невольных свидетелей; она чувствовала тепло его пальцев и слышала звук собственного сердца.       Дрожь зарождалась внутри, шла из живота к груди, пробегалась по плечам к самым кончикам пальцев. Она прикусила губу, чтобы не позволить собственным мыслям испортить всё окончательно, озвучить собственные сомнения и недовольства.       По дороге им так никто и не попался, никто не увидел, как эльф-отступник тащит за собой Инквизитора с упорством гнома-шахтёра, ищущего в мрачных туннелях лириумную жилу.       Эвелин едва поспевала за его широким шагом, а крепкая хватка казалась болезненной. Но она не посмела пожаловаться, не решилась ни о чём его спросить. То ли виной всему была растерянность, то ли что-то ещё, чему просто не могло быть рационального объяснения. Их разговор и правда, приобрёл слишком откровенный подтекст. Такие беседы лучше вести где-то подальше от чужих глаз и ушей, будучи уверенным, что никто не прервёт этот разговор в самый неподходящий момент.       Кажется, и Солас ощущал эту недосказанность между ними и тоже хотел прояснить многие вещи. А может, Дориан донёс до него главную мысль: его основная работа в Инквизиции — следить за Меткой, и то, что та вышла из-под контроля, было лишь его упущением, и теперь ему во что бы то ни стало необходимо это исправить.       Но… Могла ли она надеяться на это?       Солас без всяких церемоний толкнул её в свою комнату, и захлопнувшаяся за ними дверь будто разом отрезала их от всего остального мира. Здесь были только они, в своём собственном маленьком мирке, где хранилось много тайн — их общих секретов, слишком тяжёлых и слишком постыдных, чтобы кто-нибудь из них когда-нибудь мог решиться вынести хотя бы один за пределы этой маленькой невзрачной комнатёнки.       Эвелин по инерции сделала пару шагов назад, но почти сразу вновь была перехвачена за руку и без всякой жалости припечатана к двери.       Она с растерянностью уставилась на него, приоткрыв от удивления рот. Даже если бы она что-то и хотела сказать, то просто не смогла бы.       Солас сдавил её плечи, не давая пошевелиться, отрезая ей малейшую возможность вырваться и убежать. Его челюсти были сжаты, глаза горели от злости… От такой беспомощной, отравляющей злости, когда ничего не можешь поделать с собственными одолевающими мыслями и страхами, когда винишь во всех своих проблемах кого-то ещё, видишь в нём источник всех своих неудач.       — Благодарна мне, значит?! — прорычал он, ещё сильнее сдавив её плечи и вдавливая в дверь. — Я хотел всё забыть! Изначально я вообще ничего этого не планировал! Но ты свалилась мне на голову, как снег посреди лета… Бегала ко мне, искала ответов… И смотрела так доверчиво, с такой неподдельной преданностью… Я никогда этого не хотел! — громче повторил он, встряхнув её за плечи и вырывая из её груди сдавленный полустон. — Не хотел… — повторил он чуть тише. — Я не хотел этих чувств…       Его пальцы разжались, и теперь его руки лежали у неё на плечах, цепляясь за неё, будто она была единственной его опорой в этом мире, что ещё удерживала его на плаву. Он опустил голову, его плечи вздрогнули и опустились.       Неужели это её слова сделали с ним такое, неужели её искренность смогла пробить его маски? Он будто растерял всю свою уверенность, своё показное спокойствие, давая ей увидеть и понять слишком многое, намного больше, чем она ожидала узнать.       Эвелин сглотнула, опуская взгляд.       — Я тоже, — тихо произнесла она. — Я тоже ничего этого не хотела. У меня была прекрасная жизнь, была семья, планы, будущее. Но я оказалась здесь, в ловушке, из которой не существует выхода. Каждый день мне приходилось проходить через опасность, врать, доказывать, выкручиваться, убеждать всех, что я не бесполезна, лишь бы только быть в безопасности… Я боролась за своё выживание, искала тех, кто мог бы вступиться за меня, защитить… Думаешь, такой жизни я хотела? Думаешь, это легко — притворяться сильной, когда на самом деле я ничего не могу противопоставить этому жестокому миру? У меня ничего здесь нет. И даже гордость — и ту я потеряла. И меньше всего на свете я хотела влюбляться…       Солас медленно поднял голову, вгляделся в ту черноту, которую она для него открыла. Теперь между ними не было никаких тайн, не существовало никаких преград. И мир за пределами этих стен вдруг показался Эвелин ночным кошмаром, которого на самом деле никогда не существовало.       Ладонь, коснувшаяся её лица, была тёплой, по сравнению с её ледяной кожей — так и вовсе обжигающе горячей. Эвелин прижалась к ней щекой, прикрыв глаза, и порывисто выдохнула.       Когда она вновь взглянула на Соласа, её глаза слезились.       — У меня ничего нет в этом мире. Кроме тебя, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — И это правда. Единственная из всех возможных. Это то, что сделал со мной этот жестокий мир. Без тебя я не смогу…       Солас резко выдохнул, подаваясь вперёд и касаясь её лба своим. Его пальцы пробегались по её щеке, скуле, задевали ухо, пока вся ладонь вновь не прижалась к её лицу.       — Ты невозможна, — пробормотал он. Его дыхание опалило её губы, и Эвелин подалась вперёд, так же тихо, едва слышно выдохнув:       — Нет. Я возможна. В этом-то и проблема…       Солас что-то неразборчиво прорычал, перед тем как завладеть её губами. Он целовал её так, как не целовал никогда: с самозабвенным пылом, со сносящей крышу страстью. У этого поцелуя был привкус отчаянья. И Эвелин отвечала; отвечала, вцепившись в его плечи, комкая в руках складки его одежды. Сердце билось в груди, пульс с бешеной силой стучал в висках. Она наполнялась теплом, пропитывалась жаром. И горела, сгорала, плавясь в его руках; она прижималась к нему теснее, ближе, обхватила его шею руками, касаясь раскрытой ладонью затылка.       — Скажи, что ты этого не хочешь, — хрипло выдохнул Солас, отстранившись от неё лишь на миг, чтобы потом снова поцеловать. — Скажи, что ненавидишь. Скажи мне остановиться…       Но Эвелин не сказала. Она вновь притянула его к себе, поцеловав на этот раз сама, со всей нежностью касаясь его рта своими губами.       — Ar lath ma, — выдохнула она ему в губы. А потом повторила уже на своём языке: — Я люблю тебя.       И всё вдруг стало неважным. Все обиды, любые сомнения исчезли, изгнанные его прикосновениями.       Это было настоящим безумием, помутнением. Но искра разгоралась в ней, и вот уже внутри бушевал настоящий пожар.       Матрац прогнулся под их весом, дыхания не хватало, и сердце в груди заходилось, словно бешеное, — вот-вот проломит грудину, обнажая нутро.       Солас не был нежным с ней, он давал ей почувствовать, кто он есть, впервые давая волю своему внутреннему зверю, обнажая свою суть.       Но Эвелин не было страшно, не было больно или неприятно. Она стонала, не заботясь, что их могут услышать, что всё-таки одна их тайна выйдет наружу. Ничто не имело значения, даже то, кем он был и кто он есть.       Рядом с ним — сейчас — она могла забыть обо всём: о войне, о потерях, о своей прежней жизни… Даже о проклятой Метке, которая не болела лишь в его присутствии. И о своей неизбежной смерти.       Хотя бы на мгновение она хотела забыть, раствориться в ощущениях, раствориться в нём, потеряв грань реальности, и вознестись на самую вершину гор, там, где небо встречается с землёй, где близко звёзды и всё кажется возможным.       Но это лишь иллюзия. А правда была в том, что она лежала рядом с ним на этой узкой неудобной кровати, разглядывая его спящее лицо в свете почти догоревшей свечи. И она поняла, почувствовала, что так больше продолжаться не может. Безумие отступило, оставив после себя что-то удушающе-неправильное, липкий, шебуршащийся внутри комок странного отвращения, поднимающийся из живота к горлу.       Раньше бы она осталась. Встретила бы рассвет в его объятиях и с нежностью прошептала: «Доброе утро». Но она не хотела. Потому что невозможно починить то, что стало пылью. Потому что ему не нужны её чувства и боль её души.       Он никогда не сможет полюбить её. Он сам сказал, что этого не хочет.       Эвелин коснулась его лица, проведя по нему подушечками пальцев. Солас поморщился во сне, но не проснулся.       Эвелин тихо вздохнула. Койка скрипнула, когда она поднималась с неё. Звук был жалобный и надрывный. Но Эвелин не обернулась, не позволила себе. Она оделась и ушла, прикрыв за собой дверь.       Она не забудет. Ничего не забудет и до своего последнего вздоха будет хранить эти воспоминания в своём сердце: и радость, и боль. Ведь это тоже две стороны одной медали, эти мгновения — хорошие они или плохие, — драгоценный опыт, который сделал её той, кем она стала теперь.       Эвелин Тревельян, Инквизитор. Та, кто должен победить древнее чудовище и закрыть Брешь на небе.       Эвелин лишь успела пробраться в свои покои и переодеться, как вдруг где-то послышался взрыв, будто взорвалась звуковая граната. Стены замка дрогнули, а в окна забил яркий свет.       Началось. Последняя битва.       И всё теряло актуальность. И время уже не повернуть вспять.       Ничто больше нельзя изменить.       Всё закончилось.       Эвелин сотрясали рыдания, она дрожала, прижимаясь к Дориану, нашедшему её там, где вдребезги разбилась её жизнь.       А до этого был рядом, как обещал. Он создавал вокруг неё щиты, всё время оборачивался, ища её взглядом. Эвелин помогала ему, используя Метку, чтобы оттолкнуть врагов.       Высоко в небе ревели драконы. Они появлялись то тут, то там, вцепившись друг в друга. Кровь лилась из их ран, словно дождь. Вязкая, густая, вонючая. Эвелин чувствовала удушающий приступ тошноты, но боролась сама с собой, ведь если она хоть на мгновение отвлечётся, то точно погибнет.       Бык орудовал своим огромным мечом, ревя, кажется, ещё громче сражающихся драконов.       Варрик занял позицию на разрушенной стене, отстреливаясь оттуда из арбалета.       Солона Амелл вместе с Морриган шли в авангарде, расчищая путь с помощью каких-то заклинаний. Тёмных, скорее всего, возможно даже, наичернейших. Но сейчас мало кого волновало, какую магию они используют, — лишь бы победить. Цель оправдывает средства, а победителей не судят. Так ведь?       Краем глаза Эвелин замечала Коула, он мелькал на периферии, сжимая в руках свои кинжалы.       Но с Корифеем она всё равно осталась без поддержки. Монстр схватил её за руку, поднимая высоко вверх, и как следует встряхнул. Эвелин вскрикнула, и в этот момент откуда-то со стороны прилетела вспышка заклинания.       Дориан обещал ей быть рядом, но не сдержал своего обещания. Его оттеснили порождения тьмы, а она осталась на милость чудовища.       Корифей разжал руку, вынужденный защищаться от летящих в него заклинаний. Эвелин с громким стоном упала на землю, больно ударившись плечом, и, кажется, именно в этот момент и вывихнула ногу.       Может, это произошло раньше, может, в пылу сражения адреналин не позволил ей прочувствовать боль, но сейчас она, превозмогая, смогла лишь отползти подальше, чтобы не попасть под перекрёстный огонь.       Солас был в ярости. Он посылал одно заклинание за другим, его глаза ярко светились тем самым космическим светом, и он явно теснил Корифея, не давая ему совершить ответную атаку.       Эвелин затаила дыхание, наблюдая за ними, боясь вздохнуть, боясь даже одним неосторожным вздохом спугнуть удачу.       Сейчас, когда её жизнь целиком и полностью зависела от Соласа, любые обиды теряли свою актуальность. И, пожалуй, впервые она порадовалась, что он был богом, пусть ослабленным и ещё не восстановившим былое могущество, но всё же — богом.       — Эвелин! Иди сюда! — приказал он, ни на мгновение не ослабляя натиска и не выпуская взглядом врага.       Эвелин не представляла, зачем ему понадобилась её помощь, что вообще она могла сделать. Но она не могла ослушаться. С трудом поднявшись и ковыляя, она приблизилась к нему. Солас нетерпеливо схватил её за руку, резко дёрнув к себе.       Эвелин охнула, зашипев от прострелившей ногу боли.       Солас не обратил внимания. Он переплёл их пальцы, и Эвелин почувствовала, как энергия Метки потекла к его руке. Эта сила жгла, причиняя почти нестерпимые страдания.       Но она видела, чувствовала, что это давало Соласу подпитку, давало силы продолжать атаку и не уступать позиции. Поэтому её боль — ничто. Он избавит её от главной угрозы, и всё будет хорошо.       Она будет свободна.       Свободна…       Наивная. Глупая!       Когда всё было кончено, а осколки сферы лежали между ними, уже ничто не имело значения.       Солас присел на корточки, взяв самый крупный осколок, и вертел в руке с таким видом, будто разбился не кусок камня непонятного происхождения, а все его планы, все надежды.       — Её можно починить? — спросила Эвелин, затаив дыхание и наблюдая, как Солас бережно кладёт уже бесполезный осколок к куче других и выпрямляется.       — Это невозможно, — сухо ответил он.       Тонкая ниточка, что ещё каким-то чудом удерживала её над пропастью, вдруг надорвалась. Эвелин покачнулась, начиная осознавать весь ужас ситуации.       Сфера разбита. Она не выполнила своё обещание. А значит, и Солас не обязан был этого делать.       — Нет… — выдохнула она. — Нет, нет, нет! Должен быть способ!       Она не заметила, как подалась вперёд, хватаясь за Соласа, вцепилась в ткань его одежды и заглянула в глаза.       — Прошу тебя, скажи, что её можно починить. Скажи, что я не подвела тебя, что я выполнила своё обещание…       Солас нахмурился, бережно сжимая её запястья. Он не пытался отстранить её от себя — он смотрел ей в глаза, пробегался по лицу мрачным, пасмурным взглядом.       — Мне жаль, — искренне произнёс он. — Нам обоим придётся смириться, что выбранный нами путь был ошибочен.       Эвелин похолодела. Ледяной пот выступил у неё на спине, словно обжигая и без того холодную кожу. Она задрожала; мысли остановились, время замерло, а за пределами её расфокусированного взгляда мир заволакивало чёрной пеленой.       — Я попрошу тебя только об одном, — тем временем говорил Солас, будто не замечая её состояния. Он торопился, хотел сказать ей что-то — последнее и самое важное. Его голос доносился до Эвелин будто сквозь толщу воды, но она слышала, это был единственный звук, что ещё был способен проникать в сознание. — Живи. Невзирая ни на что — просто живи и найди в этом мире своё место. Несмотря ни на что… Оксана.       Сухие губы коснулись её лба, и мир почернел окончательно.       Эвелин обнаружила себя в объятиях Дориана, почувствовала запах гари и крови от его одежды и вкус своих слёз на языке.       Она кричала, просила пустоту, не понимая, что Солас её больше не слышит. Она молила его вернуться, не оставлять её, не бросать. Она клялась, что починит сферу, найдёт способ выполнить своё обещание, сделает что угодно. Но…       Это было бесполезно.       Она никогда не вернётся домой.