22. Новое начало

      Эвелин спит, накрывшись с головой одеялом; поджимает озябшие пятки в бесполезной попытке согреться.       У неё не было ни сил, ни желания что-либо делать. Жить не было желания: вставать по утрам, умываться, на пару мгновений задумываться, что надеть сегодня, говорить с кем-то, улыбаться, думать, решать что-то.       Было так тошно… Просто невыносимо видеть перед глазами одну и ту же картину… Эти опостылевшие стены, открытый балкон, причудливую игру света на полу, бьющего сквозь цветные витражные вставки…       И, будто чувствуя её настроение, организм начал отказывать.       Она почти не ела — еда не усваивалась и отторгалась, голова болела не переставая, а от лекарств становилось ещё гаже. Эвелин осунулась, истощала, щёки впали, а живот вздулся от голода. Эвелин и чувствовала себя такой — воздушным шариком, которому так некомфортно в этих колючих опасных ветвях; запутавшийся шарик, стремящийся улететь ввысь, но которому не суждено это сделать — одно движение, и колючая ветка лопнет шарик, оставив его висеть потускневшей маленькой тряпочкой.       Все болезни берут начало из головы, думала она. Всегда важен настрой, а у неё путь только один — в могилу.       Метка тоже бесновалась, то ярко вспыхивая, то угасая почти полностью. Эвелин ощущала шевеление энергии в руке, как та жгучим потоком движется к плечу и растекается по всему телу настоящей лавой.       Тогда Эвелин кричала, уткнувшись лицом в подушку, кричала от нестерпимой боли и плакала от собственного бессилия.       В таком состоянии она не могла думать ни о чём: ни о Соласе, бросившем её на произвол судьбы, ни об элувиане, до которого ей никогда не добраться без помощи предателя-трикстера, ни тем более об Инквизиции и таки открывшемся не так давно приюте.       Эвелин была на открытии, и одному только Богу было известно, каких усилий ей стоило привести себя в порядок и выйти в люди, снова нацепив на себя опостылевшую маску Инквизитора.       Воспитанников было немного — всего двадцать. Беженцы из Тевинтера, Киркволла, дети тал-васготов и из Неварры, кого бросили умирать у стен Некрополя.       Эвелин смотрела на них, и сердце сжималось от жалости. А где-то в диафрагме шевелилось неприятное, колкое чувство отвращения к себе, заставляя морщиться от досады и стискивать челюсти, чтобы не выругаться от души. Жизнь ко всем несправедлива, все проходят через трудности. Эвелин слышала, ей не раз говорили, что человеку даётся ровно столько, сколько он может вынести, и отличие сильных людей от слабых заключается в том, что сильные могут увидеть возможность во всём и извлечь из любой ситуации максимум выгоды, даже если эта выгода будет заключаться просто в опыте.       Эвелин тоже хотелось считать себя сильной. И это было легко, когда она произносила речь, воодушевлённая собственным достижением, вглядывалась в лица детей, смотревших на неё с робкой надеждой, что больше не будет гонений, не будет голода и лишений. И цепей тоже больше не будет.       Самообман был приятен. Он давал сил, давал мнимую уверенность, что депрессия отступит, что у неё вновь появятся силы жить, бороться, и если не за своё возвращение домой, то хотя бы за место под этим чужим беспощадным солнцем.       Но ток, бегущий по её руке к плечу и распространяющийся по всему телу, заставлял вздрагивать от колкой судороги, сжимать кулаки с такой силой, что ногти оставляли на ладони багровые лунки.       Нет, это не самообман, а магия — зелье, которое ей принёс Дориан утром. Оно притупило боль, позволило ей подняться с кровати, выползти из своей конуры и улыбаться людям. Быть сильной.       Наверное, в последний раз.       Она умирала, отпущенное ей время стремительно подходило к своему концу. И это был неоспоримый факт, с которым она не могла ничего поделать.       Эвелин давно знала, что так всё и закончится, но надеялась, что это произойдёт не так скоро. Солас ушёл, и больше некому было следить за Меткой, больше никто не мог помочь и облегчить боль, дать ей ещё немного времени.       Эвелин осталась один на один с собственным ужасом перед неминуемым концом. И лучшей стратегией было просто не думать, не зацикливаться. Мозг сам заблокирует все негативные воспоминания и мысли, оставив лишь базовые потребности: во сне, воде и дыхании.       Она вновь заперлась в своём мирке, не покидая пределы своей мрачной обители. И даже по ней она перемещалась неохотно — лишь пару раз в день пересаживаясь с кровати в кресло.       Время от времени у неё бывали посетители. Жозефина рассказывала, что происходит в Скайхолде, но близко к Эвелин не подходила, держалась напряжённо, будто боялась, что заразится от неё какой-то неизвестной болезнью.       К ней приходили Морриган и Амелл. Ведьма пыталась выяснить, что конкретно случилось в тот день, почему сфера, которую, как она искренне полагала, нельзя было так просто разбить, сейчас лежала бесполезными осколками на столе у Дагны. Эвелин не знала ответов и устало смотрела на Морриган, молча прося ни о чём её не спрашивать.       От Солоны Эвелин узнала, что следом за Соласом исчезли Эллана и Лоранил, а клан Лавеллан покинул стены крепости лишь на неделю позже. Они ушли молча, никого не предупредив и ни с кем не прощаясь. Должно быть, Эллана отправилась на поиски Соласа, и что-то подсказывало Эвелин, что у неё у единственной получится его найти.       Морриган и Солона вместе с Кираном покинули Инквизицию вскоре после этого разговора. А следом за ними потихоньку начали уходить и другие.       Первым ушёл Том Ренье — его долг Стража требовал от него явиться к командованию Ордена и отметиться на новой должности. Потом уехала Вивьен, лишь раз зайдя к Эвелин узнать, что она надумала насчёт её просьбы помочь ей занять Солнечный трон.       Эвелин ответила тогда что-то невнятное, не соглашаясь, но и не отвергая сразу. Подкованная в Игре лучше многих, Вивьен сразу уловила отказ, а потому ничто более её не задерживало в Скайхолде.       Сэра забегала к ней несколько раз и даже каким-то чудом умудрялась растормошить. Она тащила её во двор, где на задней стене таверны любовно малевала всякие непристойные картинки и активно зазывала и Эвелин поучаствовать в акте вандализма.       Эвелин улыбалась, усаживаясь на бочку, и только махала рукой, мол, я тут лучше посижу.       Ноги не держали. Голова кружилась, а низ живота тянуло от голода.       Сэра делала вид, что не замечает всех её странностей, но Эвелин видела, как украдкой она поджимает губы, как отводит взгляд. Скоро уйдёт и она, ведь «Инкви» больше ничем не могла ей помочь.       Самыми частыми её посетителями были Коул, Эльдар и Дориан.       Эльфёнок всё время заглядывал ей в глаза, и как бы Эвелин ни старалась храбриться при нём, делать вид, что всё в порядке, дети всегда интуитивно чувствуют ложь. Мальчик хмурился, забирался к ней на колени и со всей искренней нежностью крепко обнимал, всё время прося не бросать его. Не оставлять, как это сделала мама.       — Она не бросила тебя, родной, — качая его в объятиях, заверяла Эвелин. — Она всегда будет рядом с тобой, присматривать и оберегать. Теперь она твой ангел-хранитель, и когда-нибудь, когда у тебя появятся собственные дети, она будет оберегать и их.       — Что такое ангел-хранитель? — спросил тогда Эльдар. И Эвелин рассказала ему, адаптируя хорошо известную ей библейскую историю к местным реалиям. Эльдар уснул под её тихий убаюкивающий голос. Эвелин тоже задремала, продолжая держать своего мальчика на руках.       Кажется, она не просто привязалась к нему — она любила его, он стал её отдушиной, напоминал своим существованием, что ей есть ради кого жить и не ожесточать своё сердце.       Но это было слишком мало, чтобы удержать её душу в стремительно слабеющем теле.       Коул заглядывал к ней по нескольку раз на дню. Появлялся всегда со стороны балкона, осторожно просовывал голову в комнату, и, когда она замечала его и кивком приглашала зайти, Коул садился у камина и просто молча ждал, давая понять, что он рядом и готов выслушать, если она захочет поделиться своей болью.       Но Эвелин не хотела. Ни говорить, ни делиться. Что толку, если она не в силах что-то изменить?       Она лежала на кровати, то проваливаясь в беспокойную дремоту, то просыпаясь от невнятного кошмара. Рука ныла, её тошнило от голода, а слабость не давала ей сделать и пары шагов от кровати.       По вечерам к ней приходил Дориан. Он приносил лекарства, настаивая, что Эвелин должна обязательно их выпить. А ещё ужин.       Кусок не лез в горло, но Эвелин, давясь, всё же съедала немного, прекрасно зная, что уже вскоре побежит к ведру выблёвывать всё, что не примет организм.       Дориан лежал с ней всю ночь, держал в своих объятиях, и рядом с ним кошмары не беспокоили её, демоны не окружали, наперебой шепча свои завлекающие речи.       С ним — с единственным из всех — ей было по-настоящему спокойно.       Она слушала стук его сердца под своей щекой и думала, каждый раз задавалась вопросом: что было бы, если бы его привлекали женщины? Обратил бы он на неё внимание?       Бесполезные мысли. Глупые. Тогда бы не было этого ощущения тепла, не было бы и толики того доверия, что было между ними.       Солас был первым, кого она так сильно полюбила. И, как это бывает, он же стал первым её самым болезненным разочарованием. Это обычный жизненный сценарий, в конце концов все должны пройти через это, получить этот бесценный житейский опыт. Но ирония её ситуации заключалась в том, что от Соласа зависело слишком многое. Её жизнь зависела от него! Но он бросил её, оставив ей лишь разбитое сердце, оставил её где-то позади, словно она совсем ничего не значила, будто всегда была никем.       Но больно ей не было, как и обидно или просто досадно. По правде сказать, Эвелин уже ничего не чувствовала или, скорее, ничего не хотела чувствовать. О, как она была бы счастлива не чувствовать ничего! Ни этого тока, безжалостно пронзающего всё её тело, ни дискомфорта в животе, ни вечного чувства голода и вкуса желчи во рту.       Сейчас ей просто нужен был друг. Просто кто-то, готовый оставаться рядом до самого её конца, чтобы ей не было так страшно… умирать в одиночестве.       И сейчас Дориан был рядом, лежал рядом с ней, держа её в своих объятиях. И всё было как обычно, как вдруг…       Ритм сердца Дориана участился, дыхание нарушилось, а рука, что до этого гладила её бок медленными успокаивающими движениями, замерла. Он медленно сел, и Эвелин нехотя отодвинулась, перекладывая голову на подушку.       Дориан окинул её хмурым, обеспокоенным взглядом.       Он поднял руку, и на кончиках его пальцев заискрились всполохи магии.       — Позволишь? — спросил он.       Эвелин не знала, что именно он хочет сделать, но Дориан уже не единожды доказывал ей, что ему можно доверять. Она едва заметно кивнула и закрыла глаза.       Рука Дориана коснулась сначала центра её груди, затем опустилась к животу. Просторная тёмная рубаха надёжно скрывала его выпуклость, и Эвелин всегда лежала так, чтобы Дориан не смог почувствовать степень её истощения.       Но сейчас, когда его ладонь легла туда, когда ощупала, Эвелин вдруг стало крайне неуютно.       Его прикосновение исчезло, а молчание, повисшее между ними, было долгим и крайне давящим.       Эвелин приоткрыла глаза, с непониманием поглядев на него.       В глазах Дориана застыли ужас, отвращение и злость.       — Дориан, — позвала она слабым голосом, протянув к нему руку.       Дориан сжал челюсти.       — Этот подонок!.. — вскричал он, нарушая ночную тишину неестественно громким звуком. Эвелин вздрогнула, инстинктивно положив руку на живот в попытке прикрыть его от пристального злого взгляда разъярённого чародея. — Я убью его!       — Дориан! — вновь повторила Эвелин. Она ничего больше не добавила, не зная, что именно так разозлило альтуса.       Дориан поднялся с кровати и нервно зашагал по комнате, сжимая кулаки. Эвелин села на постели, растерянно наблюдая за ним.       — Почему ты молчала?! — внезапно обрушился он на неё с претензиями.       — Это неважно, — подавленно шепнула она, опустив взгляд.       Наверное, Дориан узнал больше, чем ей бы хотелось; наверное, он узнал больше, чем понимала она сама. Ну вот, теперь он знает, что делает с ней эта проклятая Метка, знает, насколько сильно она поражает её организм, знает, через какие мучения она проходит, и, наверное, уже может представить, что будет в самом конце… Потому что сама Эвелин решительно не хотела об этом думать. Уж лучше тогда умереть сейчас, чем превратиться в пускающий слюни овощ, ходящий под себя и неспособный утереть самостоятельно сопли. Это… Это так ужасно!       — Неважно?! — взревел Дориан. Он бросился вперёд, хватаясь руками за спинку кровати. — Эта тварь пожирает тебя изнутри, а ты говоришь — неважно?!       — Какая… тварь? — упавшим голосом шепнула Эвелин.       — Эта тварь! — дрожащим от отвращения голосом повторил Дориан, указав на её живот.       Эвелин замерла. Растерянность вдруг сменилась страхом осознания. Нет… Он же не хочет сказать, что…       Но ведь всё сходилось, всё говорило об этом. И такой ответ действительно подходил под все «симптомы», за исключением беснующейся Метки.       Как… Как такое могло случиться? Она исправно пила лунный чай, таская нужные травы с кухни, следила, чтобы кровь шла в положенное время, и…       Она… ошиблась?       Эвелин медленно выпустила воздух из лёгких.       Ужас сковал всё её тело, вопросы — а что делать теперь, а как быть, а как жить… — заполнили сознание, вызывая почти нестерпимую головную боль.       Эвелин запустила пальцы в волосы, взъерошила их у висков. Она прокручивала в голове сразу тысячи сценариев, где она мать-одиночка, воспитывающая этого ребёнка — ребёнка от эльфийского бога! На кого он будет похож? Если он будет больше походить на эльфа, она никак не сумеет скрыть свою связь с Соласом, не сможет придумать историю, в которой она провела ночь со случайным эльфом — никто просто не поверит, ведь она кропотливо создавала нужный, правильный образ. Значит, её… любовник должен быть хорошо ей знаком, она непременно должна испытывать к нему что-то, как минимум — доверие.       А если станет известно о причастности Соласа к рождению её ребёнка, то однажды всплывёт и другая неудобная правда, где миру откроется его настоящая сущность, и тогда ребёнок станет мишенью.       Но постойте-ка, о чём она вообще думает? Она умирает! У неё нет сил не то что выносить ребёнка, а просто встать с постели. У неё нет сил даже выжить!       Но за всеми её паническими мыслями вдруг пришло странное облегчение. Теперь она знает, что с ней. И когда всё становится предельно ясным, когда в собственном диагнозе не остаётся никаких сомнений, то и муки неведения уже кажутся не столь невыносимыми.       — Эвелин, — позвал её Дориан, присаживаясь рядом на кровать и беря её за плечи. Эвелин нехотя взглянула на него. — Ты должна… — Он сглотнул, прежде чем озвучить своё предложение: — Я помогу тебе избавиться от него.       — Ты в своём уме? — не поверила Эвелин. Она с нескрываемым отвращением оттолкнула его.       — Эта тварь жрёт тебя, выпивает из тебя все жизненные силы. Эвелин! Прошу, послушай меня!       — Это ребёнок! — с непонятно откуда взявшейся силой в голосе, с гневом поправила Эвелин. — Мой ребёнок!       Дориан с раздражением выдохнул, взъерошил волосы на затылке, совершенно не представляя, какие слова найти, чтобы убедить её в своей правоте.       А Эвелин замерла, прислушалась. Да. Это был её ребёнок, он был внутри неё, жил вопреки желанию своей дурной мамаши, хотел жить, увидеть этот мир. Понятное дело, он всеми фибрами цеплялся за своё существование, делал всё, чтобы выжить. Разве можно винить его за это?       Эвелин и не винила. Она винила себя. Себя и Соласа. Он был в равной степени ответственен за появление этого существа и так же виноват в том, что это дитя сейчас страдает.       Если бы он был рядом, если бы взял её с собой, как она просила, то он бы позаботился о Метке, не допустил, чтобы та причиняла этому ребёнку боль.       Впрочем, история не любит сослагательного наклонения. Может, узнай Солас, он бы просто убил и Эвелин, и этого несчастного ребёнка, устранил, как досадную помеху.       Интересно, а были ли у него раньше дети? За столько веков его бессмертной жизни — наверняка. Но их нет рядом с ним, как нет и тех гипотетических женщин. Никого нет, он один.       Так что и сомнений у Эвелин быть не должно. Узнай Солас о кощунственном предложении Дориана, наверняка бы горячо поддерживал его идею.       А Дориан всё говорил, уверял её в правильности этого решения. Он обещал, что сделает всё так, что для неё это будет безболезненно, никаких последствий, никаких проблем в будущем.       Эвелин одарила его мрачным взглядом. Она не могла сказать, что это необычный ребёнок, ведь она обещала хранить этот секрет о сущности Соласа, но и слова подбирать не хотела.       — Метка убивает меня, — напомнила она. — Неизвестно, как сильно она повлияла на мой организм. Если кто-то, не зная её природы, попробует применить на мне какие-нибудь чары, а тем более магию крови… Не думаю, что это хорошо закончится.       У Дориана не нашлось, что можно на это возразить. Он выглядел беспомощным и совершенно не знал, что можно с этим поделать.       — Я даже не уверена, что смогу его выносить, — продолжала говорить Эвелин. — Но если ему суждено родиться, а мне — умереть… Дориан, я прошу тебя… позаботься о нём.       — Ты серьёзно?! — громко воскликнул альтус. Она видела в его глазах отвращение к тому, кто сейчас рос внутри неё; видела презрение и злость на Соласа, допустившего всё это. Но ещё она видела беспокойство за неё и жалость — сожаление, что ей приходится проходить через всё это. И ей вдруг стало стыдно — стыдно, что она вообще посмела заикнуться о чём-то подобном. — Да если эта… этот… Если он хоть как-то навредит тебе, то милостью будет, если я просто придушу его в колыбели!       Эвелин вздохнула, покачав головой. Она не сердилась на столь критическое суждение, не обижалась. В конце концов, она и сама не знала, как поступить, как сделать лучше.       Избавиться. Это была первая её мысль: паническая, деструктивная, лишённая всякой аргументации.       Почему женщины в её мире избавлялись от нежелательного ребёнка: из-за финансовых проблем, из-за страха, из-за понимания, что они не смогут воспитать ребёнка, дать ему лучшую жизнь.       А у неё деньги были. Было какое-никакое влияние, место, где она может растить ребёнка, наконец… Чего у Эвелин не было — так это здоровья и уверенности, что она сможет без последствий дать этому ребёнку жизнь.       Если он погибнет при родах — значит, такова судьба. Но если выживет… Нет, вероятность этого ещё меньше, чем возможность выживания незапланированного ребёнка. Но если он и правда может родиться и сделать свой первый вздох, то, наверное, стоит заранее подумать, кому передать заботы о его будущем. И имеет ли она вообще на это право.       Конечно же, нет. Это просто нечестно — перекладывать на кого-либо другого такую колоссальную ответственность.       Чужая жизнь не игрушка, особенно жизнь того, кто будет целиком и полностью зависеть от ответственного за него взрослого.       — Прости, — пробормотала Эвелин, зажмурившись. — Я… прошу слишком многого. Но, пожалуйста, не говори никому… Никто не должен узнать, чей это ребёнок.       — Почему? — прищурился Дориан. — Ты стыдишься вашей связи?       Эвелин вскинула голову, встречаясь с его испытующим взглядом. Щёки тронул неровный, болезненный румянец, от которого стало сразу жарко и неприятно.       — Нет. Никогда не стыдилась, — тихо сказала она, опустив взгляд. — Я… любила его. Просто поверь, лучше никому не знать…       — Эвелин, — поражённо выдохнул Дориан. Он взял её лицо в ладони и с беспокойством заглянул ей в глаза. — Что этот ублюдок сделал с тобой?..       Эвелин поджала губы. Всё и так очевидно: он бросил её, выбрал идти к своим целям в гордом одиночестве, хотя заверял, что и ей найдётся место подле него. Тогда Эвелин не знала, даже не подозревала о том, что на самом деле Солас всегда был ключевой фигурой, тем самым двигателем, а вовсе не безропотным исполнителем. Будь она эльфом… Как знать, может быть, ей и нашлось бы какое-нибудь местечко в его рядах, но её уши были круглыми, бёдра шире, чем у любой эльфийки, а ещё она не обладала никакими талантами, которые могла бы предложить в его борьбе.       Бесполезная. Никчёмная. Одним словом, неудачница.       Эвелин судорожно вздохнула, вздрогнув всем телом. Она схватилась за руки Дориана, накрывая его горячие пальцы своими ладонями.       — Дориан… Поверь, просто поверь, что он никогда не причинял мне боли, никогда не желал для меня ничего плохого. Но у него свой путь, и мне просто не нашлось рядом с ним места. Так бывает. Никто в этом не виноват. А ребёнок… Я и сама не знала о его существовании…       — До каких пор ты будешь защищать его?! Хватит, Эвелин! Ты только послушай себя!       — Да что толку говорить о нём?! — тоже начала выходить из себя Эвелин. — Солас не вернётся, а у меня нет сил его искать!       — Тогда я сам найду. Найду и притащу сюда! — пылко пообещал Дориан, ударяя рукой по одеялу. — Он за всё ответит: за каждую твою слезинку, за каждый день, что ты провела в мучениях…       Эвелин горько усмехнулась.       — Попробуй. Но сомневаюсь, что у тебя это получится.       Дориан нахмурился, его складка между бровями стала ещё заметнее, челюсти были настолько сжаты, что желваки подрагивали от сдерживаемой ярости. Эвелин была уверена — если Дориану доведётся когда-нибудь встретиться с Соласом, одними сломанными рёбрами он точно не отделается.       Но его глаза… Эвелин ещё ни разу не видела, чтобы кто-то так сильно переживал за неё, чтобы кому-то было не всё равно…       Нет, видела, — вспомнила она.       В тот день Солас смотрел на неё точно так же. Тогда, на Маяке, когда не дал ей шагнуть в пропасть. Он был рядом, оставался с ней в минуты её отчаянья и слабости, предотвратил трагедию и… так искренне переживал о ней. И Эвелин не могла сейчас не задаваться вопросом, действительно ли он беспокоился о ней или просто не мог допустить, чтобы Метка сгинула вместе с ней.       Но его глаза никогда не могли её обмануть — Эвелин видела, читала в них, что он был искренен, что хотел спасти её. А его последние слова…       Он просил её жить.       Какая ирония! Он просил её жить, хотя не мог не знать, что эта Метка — его сила — её и убивала. А ещё… Теперь ещё и этот ребёнок…       У Эвелин больше не было сил храбриться, и она не могла делать вид, что её не беспокоят открывшиеся обстоятельства. Этот ребёнок, его существование… Теперь всё будет по-другому. Узнав о его существовании, она не могла не думать и о нём, что делать с ним, как быть… За всеми своими лихорадочными мыслями она не сразу заметила, что её руки дрожали, вцепившись и комкая под собой одеяло.       И она вздрогнула, поймав себя на мысли, что боится вовсе не смерти, не чего-то конкретного или даже абстрактного. Ей просто было страшно. Без причины, без конкретики — до мурашек, до ужаса, сковывающего всё тело, страшно.       — Дориан, пожалуйста, — дрогнувшим голосом прошептала Эвелин. — Помоги мне.       Дориан замер, растерянно взглянув на неё. Он был зол и всё ещё готов в любой момент сорваться на поиски Соласа. Но он остался. Остался рядом с ней, понимая, как ей это сейчас нужно.       Он подсел ближе, обняв её и крепко прижав к своей груди, молчаливо обещал остаться с ней столько, сколько ей это потребуется. И защищать от всего и всех. До самого конца.       — Мы что-нибудь придумаем, — повторял, словно мантру, альтус. — Мы обязательно что-нибудь придумаем.       И Эвелин хотелось ему верить.

***

      Эвелин разглядывала свой живот в зеркале, приподняв края рубашки; неуверенно прикасалась ладонью к небольшому уплотнению и не могла поверить, что всё это происходит с ней.       Если не знать, специально не приглядываться — даже не заметишь.       Вот и она не замечала…       Да как вообще она могла столько времени не обращать на это внимания?!       Не то чтобы она была хорошо подкована в этом вопросе, но разве отчётливая выпуклость, скорее напоминающая пивное брюшко, не соответствует какому-то серьёзному сроку?       На таком сроке врачи качают головой, отказываясь ставить в очередь на операцию, медсёстры в презрении поджимают губы и за спиной говорят гадости.       Шалашовка, потаскуха, бесстыжая… Эвелин могла бы придумать ещё много красочных эпитетов, но не чувствовала, что всё это про неё.       Она провела ладонями по своему животу от пупка к самому низу и замерла, прислушиваясь. Слабая пульсация была ощутима под её тонкой, почти прозрачной кожей. Эвелин видела узор вен, как реки на карте, как протоптанные зимой тропинки среди сугробов.       У ребёнка билось сердце. Да, кажется, сердце действительно начинает биться рано… Эвелин затаила дыхание, прислушиваясь к этому лёгкому, почти эфемерному стуку. Как колокольчик: тук-тук-тук, тук-тук-тук…       Он был живой, он хотел жить, хотел прийти в этот мир, увидеть его и узнать обо всех его чудесах.       Каким он будет? Эльфом, человеком? А может, чем-то средним, ни тем и ни другим, не принадлежащий ни к одному народу, такой же чужой, как его мать, как его отец…       Эвелин вздрогнула, подумав: что бы сказал Солас, узнай об её положении? Что бы он сделал? Эвелин не хотелось представлять его реакцию, не хотелось фантазировать, что могло бы быть при хорошем и тем более плохом исходе.       Соласа здесь не было, ему было плевать, в каком состоянии он оставляет её, так почему его должно заботить наличие незапланированного ребёнка, которого не просто не должно было быть — который вполне может помешать его каким-то очень важным планам самим фактом своего существования.       Нет, она не станет больше думать о Соласе. Он выбрал не её, так почему она должна бежать за ним, просить, унижаться, умолять?       Раньше именно так она бы и поступила, но теперь, когда она была настолько уязвима, она сомневалась, что ей хватит сил выдержать путешествие в никуда.       Эвелин снова прикоснулась к своему животу, на этот раз задержав прикосновение.       — Знаешь, мне страшно, — неуверенно обратилась она к нему. — Что мне с тобой делать? Я никогда не представляла себя матерью. Я думала, что сначала получу образование, у меня будет хорошая работа, своя квартира, машина… Я думала, что добьюсь всего сама. А потом, может быть, встречу достойного мужчину, полюблю его, и у нас будет семья. Свой дом с бассейном, сад и беседка, а ещё собака. Может быть, две…       Эвелин говорила, не сразу поняв, что говорит на своём языке. Но, наверное, ребёнку совсем неважно — он просто чувствует её настроение, считывает эмоции и тот энергетический посыл, который бежит к нему через кровь.       Они связаны. Жизнь этого ребёнка целиком и полностью зависит от неё. И с этой мыслью предстояло свыкнуться.       Эвелин одёрнула края рубахи и села в кресло, задумчиво глядя на оставленный для неё завтрак.       Наверное, это просто магия, наверное, зная причины своего плохого самочувствия, она уже могла что-то с этим сделать.       Уже не так сильно тошнило, хотя грудь болела и, кажется, стала немного больше.       Ей не хотелось об этом думать.       Она пьёт лекарство, которое принёс ей Дориан. Принёс с таким видом, будто жалеет, что не может отравить этого ребёнка, не причинив вреда Эвелин. Лекарство уже другое, это — желтовато-горчичного цвета и на вкус такое же горькое, с лёгким кисловатым послевкусием. От него не тошнит и становится немного легче. Эвелин уже может ходить и даже спускаться с лестницы, не придерживаясь за перила.       Эвелин не винит Дориана за его отношение к этому ребёнку. Но всегда, когда он приходит к ней, она не смеет поднять глаз: боится, стыдится даже.       Это же стыдно, чёрт подери! В её семье считали, что сначала непременно должна быть свадьба, а уже потом дети. Ну ладно, если свадьба всё равно маячит где-то в близкой перспективе, а существование ребёнка подтверждено дешёвыми тестами из супермаркета — тоже ничего.       Эвелин думает, представляет, что сказала бы мама. Была бы она рада внуку? Нет, конечно же, нет. Узнай она, что случилось с её дочерью, сразу бы сказала, что этот ребёнок не сделает её счастливой, не принесёт покоя истерзанной душе, но будет каждый раз напоминать своим существованием о всей боли, через которую ей пришлось пройти, напоминать своего отца, который бросил их, променял на что-то, до чего им никогда не дотянуться.       Эвелин где-то слышала, что дети в раннем детстве похожи на отцов больше, чем на матерей. Это тоже игра эволюции, направленная на привязанность мужчины к своему потомству. Вот он, его ребёнок, как две капли воды похожий на него самого. Только в самом чёрством и бездушном человеке это не вызовет никакого эмоционального отклика.       И её ребёнок поначалу будет похож.       Её ребёнок…       Эвелин закрывает глаза, повторяя это про себя снова и снова.       Какой у неё срок? Если руководствоваться теми её немногими знаниями об этом аспекте жизни, то, может, месяца три-четыре. Она правда не знает. Дориан был прав, когда сказал, что она махнула на себя рукой. А ведь раньше она смеялась — как так женщины могут не замечать своего состояния вплоть до момента родов?       Это же абсурдно, глупо! С седьмого месяца будут «тестовые схватки», она отечёт, у неё будет ломить поясницу. С её-то весом и общим состоянием для неё это станет настоящим испытанием. И, думая об этом, Эвелин не находила в своём положении ничего хорошего.       Кроме одного.       Она действительно больше не переживала о невыполненном обещании. Даже не думала об этом за всю ту неделю, когда узнала о беременности.       Если втягивать живот, то ничего и не видно. А если надевать вещи посвободнее, то никто не обратит внимания.       Это было нелегко, но она начинала свыкаться: принимала происходящее со всеми вытекающими из этого последствиями, всегда держала поблизости мысль, что она ответственна теперь не только за себя.       Как раньше, так и теперь, ответственность пугала её. Но не так сильно, как быть Инквизитором. Организм перестраивался, посылал в мозг нужные гормоны, вырабатывал химическую реакцию… И если бы не подорванное здоровье, то она наверняка была бы в порядке. Она вычеркнула бы Соласа из своей жизни, как вычёркивали другие брошенные женщины своих мужчин, сосредоточилась бы на ребёнке и его благополучии, направив всю свою энергию и нерастраченную любовь на него.       И как знать, если ребёнок родится нормальным… Не могущественным магом, уже с пелёнок силой мысли заставляющим предметы летать по комнате или взглядом поджигать занавески, то вполне вероятно, однажды Эвелин могла бы забыть, чья кровь в нём течёт.       Но до этого было ещё далеко. Она даже не была уверена, что выживет, что успешно разрешится от бремени или что ребёнок не умрёт в утробе, когда в очередной раз Метка напомнит о своём существовании.       Да. Это её ребёнок. Её и только её. Неважно, каким он будет — эльфом, человеком или кем-то ещё, она полюбит его и сделает всё возможное, чтобы он был счастлив и не знал горя и бед.       Эвелин вздохнула. Взгляд упал на оставленную на краю стола перчатку, а потом скользнул дальше. Внимание привлекла небольшая стопка документов, которые всё ещё требовали её внимания. И это напомнило Эвелин о той роли, которую она до сих пор исполняла.       Она была Инквизитором.       У комода в углу стоял её походный рюкзак, так и не разобранный с последнего её путешествия. Тот словно только и ждал, когда он вновь понадобится, и, возможно, это произойдёт очень скоро. В Крествуде всё чаще мелькали посыльные короля Алистера, на севере венатори набирали силу, а кунари не собирались прощать потопленный дредноут.       Этот мир ещё нескоро оставит её в покое.       Эвелин вздрогнула, похолодев от мысли, что ей вновь придётся надевать на себя опостылевшую маску, вновь принимать тяжелейшие решения и рисковать своей жизнью. Раньше она боялась лишь за себя, но теперь… Теперь она не имела права рисковать собой без веской на то необходимости. Отныне она отвечает не только за себя. Её ребёнок… Эльдар!..       Но если… Если подумать, только допустить мысль, что они оба — и она, и её ребёнок — выживут, то не поставит ли она его жизнь под угрозу, объявив всем, что он — её? Пока она Инквизитор, пока возглавляет эту организацию, её ребёнок всегда будет в опасности, будет главной мишенью. А у неё не было сил защитить не то что кого-то — у неё не было сил защитить даже себя саму.       Но этот ребёнок… Он был её, он был тем, что принадлежало только ей, и она не имела права подводить его больше, чем уже подвела, решив однажды сдаться.       Она больше не совершит этой ошибки. Она будет бороться! С Соласом или без него!       Эвелин вскочила с кресла, кинувшись к своему тайнику. Откинув ковёр в сторону и отодвинув половицу, она достала потрёпанную тетрадку, где фиксировала всю информацию, которую ей удалось найти.       Однажды она уже докопалась до правды, сама, без чьей-либо помощи. Сделает это и теперь. Ей нельзя здесь оставаться. Она должна, обязана вернуться. Лишь бы хватило времени…

***

      Контуры незавершённой работы на стене терялись в полутьме. При других обстоятельствах Эвелин едва ли обратила на этот участок внимание. Но он выделялся среди других, так или иначе притягивал взгляд.       Солас уходил второпях, не взяв с собой ничего, так что нет ничего удивительного, что он не завершил сюжет своей фрески. Он говорил, что на этих стенах — её история. Но Эвелин знала, что он мог закончить свою работу. Но не стал.       Это было послание для неё: теперь она будет писать этот холст, заполнять пустую стену тем сюжетом, который выберет сама. Он лишь обозначил контуры, указал безопасную тропу, по которой она может какое-то время идти. Она победила. И эта победа была громкой. Но слава не продлится долго, ведь репутацию необходимо поддерживать, а уважение — заслуживать каждый день.       Будь у Эвелин именно такой план, то она бы задумалась, предприняла бы хоть какие-то шаги. Но её цель не изменилась, и теперь она желала возвращения как никогда.       Он обещал ей. И в душе Эвелин до сих пор лелеяла надежду, что Солас оставил ей хоть что-то, хоть какую-то подсказку.       Но она прощупала стены, стучала ногой по полу, прислушиваясь, не прозвучат ли какие-то удары тяжёлым сапогом как-то не так. Она отодвинула софу, перед этим потыкав обивку, просмотрела все оставленные Соласом листы, но только убедилась в бесполезности написанной там информации.       Солас делал наброски, чертил схемы заклинаний и записывал рецепты зелий, которые узнавал из общения с другими магами. Но во всей этой мишуре пустых сведений не было ни слова об элувиане или хотя бы подсказки, как активировать тот один-единственный, что до сих пор находился в Скайхолде.       Но, с другой стороны, — глупо, что она пришла сюда, роется здесь среди ночи. Солас не стал бы оставлять для неё подсказок здесь, находясь на виду и у чародейки Фионы, и у Дориана, и тем более Лелианы.       Немного приободрившись от этой мысли, Эвелин поспешила в знакомую комнатёнку, где жил Солас.       Ей понадобилось время, чтобы найти огниво и зажечь свечи. Руки дрожали, а по левой то и дело пробегалась жгучая волна конвульсии, заставляя плечо непроизвольно дёргаться, а пальцы разжиматься, роняя всё из рук.       И вот, наконец, когда комната озарилась подрагивающим тёплым светом, Эвелин принялась обшаривать каждый уголок. Она трясла книги, стащила с кровати простыню и одеяло, проверила матрац, простучала каждую половицу, заглянула под стол, надеясь найти там приклеенный клочок бумаги, перевернула кресло…       Но всё было бесполезно. Солас ничего ей не оставил, кроме голого куска стены с едва заметными выведенными там углём контурами.       Нет… Нет! Нет! Нетнетнет! Она не могла, отказывалась в это верить! Он не мог… Просто не мог так поступить с ней! Ушёл — хорошо, пусть катится, пусть сгинет в развязанной им бессмысленной войне. Но он обещал ей, он клялся, что вернёт её домой, поможет ей!       Без него она не сможет создать элувиан, как и найти другие храмы Диртамена, не говоря уже о прочих гримуарах, которые мог создать этот бог. Наверное, они были когда-то и, быть может, сейчас лежат в каком-нибудь тайнике, который никогда не был отмечен на картах, закопаны где-то в лесу под неприметным пнём, к которому не вели никакие тропы.       И найти Соласа она тоже не сможет. Скорее всего, он вернулся на Маяк, куда ей не было хода. Даже если каким-то чудом она попадёт в Тень, она не сможет найти это место, но рискует угодить в лапы голодному демону. Раньше она могла бы рискнуть, но сейчас…       Ноги подкосились, и Эвелин лишь в последний момент успела схватиться за перевёрнутое кресло и смягчить падение. Слёзы застилали глаза, они лились, как вода, и Эвелин не могла это остановить.       Внутри неё было пусто. Звенящая чёрная пустота. Она ощущала себя в клетке, стенки которой с каждой секундой всё сжимались. В какой-то момент они просто расплющат её, а она так и останется в этой ловушке, не сможет найти из неё выхода.       Внезапно дверь распахнулась, впуская немного света из коридора. Чья-то тень растянулась по полу и стене, напоминая собой нечто гротескное и неправильное. Эвелин подняла голову, увидев взволнованного Дориана. Наверняка он видел, как она переворачивала всё в ротонде, но подумал, что она просто хочет выпустить пар. Он не мог знать, что она искала конкретную вещь. А потом, когда она умчалась в сторону комнаты Соласа, забеспокоился, что не выходит оттуда слишком долго.       — Пойдём, — мягко сказал Дориан, помогая ей подняться с пола. — Тебе нельзя сидеть на холодном.       Эвелин слабо шевельнула руками, отпихивая Дориана, и сама неловко отшатнулась, неуклюжим быстрым движением вытирая мокрые щёки.       Дориан, хоть и нахмурился, но ничего не сказал, он лишь терпеливо ждал, пока она успокоится, и, когда услышал, что дыхание больше не было прерывистым, когда дрожь уже не пробегалась по её телу, он взял её за плечи и медленно повёл обратно в её покои.       Это напомнило Эвелин ту давнюю историю, когда точно так же, прижимая её к своему боку и пряча от чужих любопытных глаз, Дориан провожал её до палатки.       Тогда, наверное, и поползли эти грязные сплетни о них. А теперь они обрастут новыми деталями, окрасятся в такие яркие цвета, что волну слухов уже не получится просто так игнорировать. Но сейчас Эвелин не было до этого никакого дела. Ну и что, что час поздний и свидетелей подобной сцены было мало — достаточно и одного, кто назавтра уже растрезвонит об увиденном на каждом углу, и все, вплоть до последней служки, будут знать то, чего знать им совсем не полагалось.       Дориан усадил её на кровать. Взмахом руки он растопил камин и накинул ей на плечи одеяло.       — Расскажешь, что случилось? — спросил он.       Эвелин почувствовала, как истерика вновь сжимает горло. Она зажмурилась, мелко сглотнув.       — Ничего… Он ничего для меня не оставил, — хрипло заговорила Эвелин, сглатывая слёзы. — А ведь он обещал мне! Он клялся, что вернёт меня домой. Но он врал мне! Использовал меня в своих играх. Ему всегда… Всегда было плевать на меня! А теперь… Теперь… — Эвелин вздрогнула и, тихо охнув, схватилась за живот, почувствовав там зарождающуюся боль. Дориан тут же коснулся её живота светящимися магией пальцами, и стало чуточку легче. Эвелин и не заметила, что сжимала зубы. — И ещё этот ребёнок. Почему он должен быть именно от него, Дориан? Чем этот ребёнок заслужил такого отца? А мать?       — Ну всё, тише-тише. Успокойся, — пробормотал совершенно растерянный Дориан, садясь рядом и притягивая её в свои объятия.       — Я не могу, не могу родить его здесь. С такими родителями он никогда не будет в безопасности. Я должна забрать его отсюда. Он должен родиться там, где никогда не будет мишенью для всех.       Эвелин схватилась за одежду Дориана, сжимала в пальцах. Биение чужого сердца, пульсацией отдающееся в её голове, немного успокоило её. Дориан сидел рядом и молчал, поглаживая её по плечу и давая ей волю выплакаться.       Когда её истерика немного утихла, он произнёс:       — Ты можешь уехать отсюда. Ты не обязана оставаться здесь.       Эвелин приподняла голову с его плеча, недоверчиво взглянув на чародея.       — Корифея больше нет, твоя Метка больше не нужна Инквизиции, — пояснил он. — Я помогу тебе вернуться. Ты только укажи путь, и я уже сегодня подготовлю лошадей и увезу тебя из Скайхолда. Я верну тебя к родным.       Эвелин судорожно вздохнула, чувствуя, что ещё немного и она снова расплачется. На какой-то миг она прониклась этими завлекающими словами, дала им пропитать себя. Непростительная ошибка. Ведь Дориан ничем не мог ей помочь. Он не сможет вернуть древнего эльфийского бога, много тысячелетий запертого по ту сторону Завесы, в мир, не сможет создать элувиан. Он… ничем не мог ей помочь.       — Это невозможно, — прошептала она. — Мой дом далеко от Тедаса. Я даже не знаю, видно ли на этом небе моё Солнце.       — О чём ты говоришь? — переспросил Дориан, явно подумав, что неправильно понял смысл её слов.       Эвелин подняла взгляд, и… Её будто прорвало. Она говорила, рассказывала, как попала в Тедас, в каком ужасе была, придя в себя в вонючем подвале с наставленным на неё со всех сторон холодным оружием. Рассказала и почему была так привязана к Соласу — он единственный был добр к ней, помогал и давал советы; рассказала, как и когда они сблизились, через что прошли вместе и что он единственный знал, что она хочет вернуться и ищет путь домой. Она говорила и говорила: о Тени, где в лапах Кошмара поняла, что оказалась в ловушке, из которой не существовало выхода, и как была воодушевлена, узнав, что Солас мог помочь ей. Она рассказала про Маяк и что там произошло, как Солас спас её сначала из кошмара, а потом уже в своём доме.       Вместе с этой правдой открылась и другая. Эвелин осознала слишком поздно, что озвучила слишком много откровений, поэтому не видела смысла скрывать остальное. Она рассказала о Фен`Хареле. Кто он и что сделал с ней.       Дориан слушал, ни разу не перебив её и ничего не уточнив. И когда она закончила говорить, когда слова иссякли, он поднялся с кровати. Эвелин видела, каким был тяжёлым его шаг, когда он двигался к открытым дверям балкона, как, потеряв всю свою элегантность, схватился рукой за косяк.       Молчание было тяжёлым и самым ужасным в её жизни. Он не поверил ей. Кто бы в здравом уме поверил? Она только что сказала, что всё это время рядом с ними был тот, кто устроил весь этот бардак, кто был повинен в смерти стольких людей, и даже сейчас он не собирается останавливаться на достигнутом, а хочет повергнуть мир в ещё больший хаос. А она знала… Знала и не остановила его. И более того — собиралась помочь.       — Дориан… — слабо позвала его Эвелин, когда молчание уж слишком затянулось. — Прошу, скажи что-нибудь. Что угодно. Только не молчи!       Дориан медленно обернулся, и в этой полутьме Эвелин казалось, что его глаза стали чёрными провалами и оттуда, из этой бездны, на неё смотрел кто-то действительно сильный и опасный. Но она не боялась, потому что знала, что это чудовище было разбужено лишь с одной целью — защитить её.       — Собирайся, — дал чёткие, но совершенно непонятные указания Дориан. — Бери только самое необходимое.       Не глядя на неё, Дориан широкими шагами пересёк комнату, поднял её походную сумку и, не заботясь о сохранности содержимого, вытряхнул.       — Что? — растерянно спросила Эвелин, наблюдая, как Дориан открывает комод, рассматривая лежащие там вещи, качает головой и захлопывает ящик, переходя к следующему. К сумке отправился лишь один комплект сменной одежды и тёплое пальто. А Дориан уже был у стола, придирчиво разглядывая лежащие там письма. Почти все отправились в камин.       Эвелин неловко сползла с кровати, но, сделав пару шагов, так и замерла на месте, не в силах больше сделать и шагу.       — Зачем мне куда-то собираться? — озадаченно спросила она, но ответа так и не удостоилась. — Что ты делаешь? Дориан!       Павус поднял на неё тяжёлый взгляд, и Эвелин поняла, что он принял какое-то очень важное решение. Они уедут. Сегодня же ночью. Немедленно.       — Мы уезжаем отсюда, — подтвердил её подозрения альтус, собирая те бумаги и документы, которые счёл важными. Он нашёл в столе бечёвку и теперь связывал листы вместе. — Можешь написать тем, кому посчитаешь нужным. Но мы уедем. Вместе. Сегодня. Сейчас же! Я не оставлю тебя в этом проклятом месте…       — Но… зачем? Почему мы должны уезжать в такой спешке?       — То, что ты рассказала… — Дориан запнулся, опустив голову и на миг крепко зажмурившись. Ему потребовалось мгновение, чтобы перевести дыхание и, возможно, найти какие-то слова, чтобы не напугать её ещё больше. — Это меняет всё. Если этот ублюдок и правда древний эльфийский бог, то тебе придётся сражаться с ним. Тебя заставят. А они ничем не побрезгуют. Особенно когда поймут, от кого ты ждёшь ребёнка и что это можно использовать. Они будут держать вас в заложниках, облачая это в ложь праведного дела…       Дориан хотел добавить что-то ещё, но не добавил. Осёкся, поняв, что сказал и так слишком многое. Эвелин несложно было додумать недосказанное самой. Ей вновь будут твердить, что она Инквизитор, Вестница Андрасте, и должна вновь сплотить Тедас против общего врага. И она будет это делать, ведь её ребёнок будет у них, они отнимут его и будут угрожать его жизнью. Ей придётся выбирать: ребёнок или Солас. Чья жизнь для неё окажется дороже, кого она принесёт в жертву, чтобы спасти другого.       Эвелин знала, что ни за что не сможет сделать этот жестокий выбор. Уж лучше умереть самой, зная, что оба они выживут. И, может быть, как-то сумеют найти друг друга, будут вместе…       Но…       — Эвелин, — позвал её Дориан, вдруг оказываясь рядом с ней. Она увидела его, когда почувствовала его ладони на своих плечах, несильно её встряхнувшие. Эвелин подняла голову, совершенно потерянно взглянув на друга.       — И ты… ты правда сможешь увезти нас туда, где Инквизиция нас не найдёт?       — Они найдут, — не стал врать Дориан. — Но не смогут ничего сделать. В Тевинтере свои законы, и там влияние Инквизиции, как и Церкви, не настолько сильно. Мы скажем, что это мой ребёнок. На какое-то время это обезопасит вас.       — Но если… если ребёнок будет похож на эльфа… — Эвелин не смогла закончить свою мысль. Она судорожно вздохнула, шагнув вперёд, и уткнулась лицом в надёжное плечо.       Дориан бережно погладил её по спине.       — Ты человек, — напомнил Дориан тот давний разговор в таверне. — Он будет похож на тебя.       — Но я не отсюда, — упрямо возразила Эвелин. Её голос дрогнул. — Он может родиться каким угодно…       — Тогда мы скажем, что подобрали его в дороге, — тут же придумал другой план Дориан. — Я смогу скрыть заклинанием твоё… положение. Никто не заметит. Но ехать всё равно нужно сейчас.       Эвелин почувствовала, как нечто тяжёлое, не дающее дышать, медленно отпускает её.       У неё нет сил сражаться. И она ничего не может сделать сама. Такова её реальность здесь: ей всегда приходится полагаться на кого-то другого. Сначала это был Солас, а теперь она перекладывает ответственность на своего друга. Имеет ли она на это право? А какая, собственно, разница? Речь шла о выживании, и любые моральные дилеммы не имели никакого смысла.       Она спасётся, выберется хотя бы из одной своей клетки и сделает всё, чтобы защитить своего ребёнка. Хотя бы такую малость она могла для него сделать.       Но почему… Почему Дориан готов стольким пожертвовать ради неё? Чем она заслужила подобное отношение к себе? Ведь она ничего для него не сделала… А он готов поставить на кон свою репутацию, чтобы защитить ребёнка, которого олицетворяет со всей мерзостью, что есть в этом мире.       Впрочем, это тоже было неважно. Надо брать, пока дают и пока предлагают. Другого шанса может и не быть. А гордость… Её гордость уже давно растоптана. Хуже уже не будет.       Эвелин подняла голову, со всей искренностью, на какую была способна, улыбнувшись.       — Спасибо тебе, — шепнула она. Привстав на носки, она коснулась его щеки своими сухими, искусанными губами, вкладывая в прикосновение всю благодарность, которую не могла выразить больше никакими словами.