23. Тевинтер: пособие по выживанию

      Мир жесток к тем, кто слаб.       Эвелин хорошо усвоила этот урок и закрепила на своей собственной шкуре.       Если ты слабый, то об тебя будут вытирать ноги, бессовестно пользоваться, пока в один далеко не прекрасный день просто не выкинут, а ты скажешь спасибо, что остался жить.       И Эвелин говорила. Поднимая взгляд к пасмурному небу, она растягивала губы в слабой улыбке и дышала.       Воздух был чистый, не пропитанный отравляющим дымом заводов и выхлопами автомобилей. И небо над головой, и воздух совсем не такие, как в её мире. Эвелин только предстояло научиться ценить эту первозданную красоту. И полюбить.       Эвелин по кирпичику выстраивала свой мир, собирала себя заново. И это было непросто, как и говорила ей когда-то Героиня Ферелдена. Но время — упрямая вещь, сглаживает острые углы, стёсывает все шероховатости и шлифует чуть ли не до зеркального блеска. А всё, чтобы выжить.       Воспоминания не принесут покоя, не дадут никаких ответов и, конечно же, не помогут наладить жизнь. Они останутся, чтобы бередить тёмными безлунными ночами, настигать в те моменты, когда их меньше всего ждёшь: прозвучат в чьём-то резко брошенном слове, отразятся в зеркале знакомой расцветкой, послышатся в смехе навестившего их старого друга.       Или почудятся в детской улыбке на таком родном и любимом лице.       Мир не терпит слабости, и Эвелин отказывалась и дальше быть слабой. В мире, который она создавала для себя, она хотела быть сильной, достойной женщиной, чья семья будет с гордостью произносить её имя.       Сила приходит через боль. Через потери и лишения. А ещё жертвы, которые придётся возложить на алтарь, моля Небо о милости.       Эвелин уже достаточно принесла жертв. И никому больше не молилась.       — Мадам! Мадам, вот вы где!       Эвелин обернулась. Молоденькая девчушка лет шестнадцати — прислуга с кухни, запыхавшись, смотрела на неё с застывшим в глазах раздражением.       — Что случилось? — спросила Эвелин, отходя от окна.       — Там этот… Этот странный эльф опять всё крушит!       Эвелин едва приметно нахмурилась. Идея пригласить в поместье Павусов Фенриса была не её. Вернее, Хоук, прознавшая о пребывании леди Инквизитора в Тевинтере, отчего-то решила нанести визит вежливости. Не виделись со времён Адаманта, и вот, поди ты…       Разговорились. Хоук с энтузиазмом делилась, как они с её спутником вставляли палки в колёса рабовладельцам. Мелкие такие подлянки, совершенно не меняющие общей картины мира, но приносящие короткое удовлетворение одному конкретному меланхоличному субъекту. Не то, что Дориан… После возвращения домой альтус ревностно взялся за исполнение своих клятв и обещаний: выкопал откуда-то эту стерву Мейварис Тилани, мнящую себя самой умной и знающей всё и вся лучше других, и вместе с ней организовал подполье, деятельность которого была направлена на изменение политики Тевинтера.       Поэтому Дориан быстро просчитал все перспективы сотрудничества с Защитницей и её спутником, уговорил обоих остаться и примкнуть к его недавно созданному движению сопротивления.       Дориан всерьёз вознамерился вывести Тевинтер из тёмных мрачных времён средневековья, создать Империю, страну, которой можно было бы гордиться. Где каждый имел бы равные права, невзирая на происхождение и строение ушей.       Сотрудничество с тевинтерским магом Фенрису, мягко говоря, пришлось не по душе. Но в одиночку режим ему не свергнуть, а с единомышленниками всяко сподручнее, наверное, решил он.       Хотя, скорее всего, именно Хоук уговорила его дать Дориану шанс. А там, как известно, «стерпелось — слюбилось».       Нет, не слюбилось, конечно же…       — Ну что опять тебя так расстроило? — устало поинтересовалась Эвелин, входя в подвальное помещение, которое Мрачный эльф избрал своим пристанищем. Фенрис напряжённо вглядывался в разложенную перед ним карту города, не обращая внимания на учинённый им погром. Сломанные стулья, вмятина в стене, разбитые склянки из-под зелий, жижа из которых уже собиралась в зловонную общую лужицу.       Зато стойка с оружием выглядела нелепо среди созданного мстителем хаоса своей первозданной нетронутостью и привлекала блеском начищенного металла.       Взгляд Эвелин упал на откупоренную бутылку вина из личных запасов магистра Павуса, стоящую по правую руку от эльфа, видимо, чтобы удобно было в любой момент приложиться к ней. А ведь ещё даже не вечер, а Фенрис уже выпил. Пьян ли? По нему и не скажешь. Но что ещё ему делать, сидя в четырёх стенах и выбираясь на улицу лишь под покровом темноты? За его голову была назначена награда, а приметные татуировки и седые волосы делали его узнаваемым среди толпы. Не затеряться.       Вот и приходилось его возлюбленной одной выбираться в город, разведывать обстановку. Наверное, Фенриса это бесило.       Эвелин бы тоже уставала от бездействия — торчать тут, словно в темнице, и ждать непонятно чего, надеясь, что кто-то справится лучше. Такой деятельный мужчина, каким был Фенрис, наверное, сильно страдал, полагаясь на других. Даже если полагаться приходилось на свою возлюбленную.       Интересно, что Мариан нашла в нём? Весёлая оптимистичная Хоук смотрелась крайне нелепо на фоне своего мрачного вечно чем-то недовольного спутника. Казалось, у них нет ничего общего, ни единой точки соприкосновения… Но они вместе уже столько лет, прошли и огонь, и воду… Уже ничто и никто не мог разлучить их. Они дополняли друг друга, стали одним целым. Всегда и везде они были вместе, готовы были пожертвовать всем ради друг друга. И были счастливы, несмотря ни на что.       А ведь Амелл когда-то говорила ей, что у человека и эльфа просто не может быть «долго и счастливо». Видимо, это подсказывал ей личный опыт, и, пережив подобное предательство, Эвелин была согласна с ней. Но, смотря, наблюдая со стороны за Мариан и Фенрисом, Эвелин думала, что, наверное, не повезло только им. Человек и эльф могут быть вместе, создать прочные связи и дорожить ими. Жаль, что не все были на это способны.       — Они участили облавы! — выплюнул Фенрис, даже не обернувшись к ней.       Эвелин вздохнула. В последние пару месяцев это происходило всё чаще. Побеги рабов, особенно эльфийского происхождения, стали обычным делом, а как известно, участь таких беглецов всегда была незавидна.       Дориан был мрачен, пропадал в своём «подполье», задерживаясь там до поздней ночи, а уходил ещё до рассвета.       Эвелин всегда ждала его, не позволяя себе сомкнуть глаз. Она предлагала любую помощь, но Дориан лишь вымученно улыбался ей, целовал в щёку и заверял, что нет такой беды, с которой он не мог бы справиться.       И Эвелин хотела бы верить ему, но на своём собственном опыте знала, что любое везение имеет свойство заканчиваться. А ещё с досадой признавала, что вряд ли сможет что-то сделать.       Мир трясло и лихорадило от надвигающейся непонятной угрозы. С севера приходили тревожные вести, что кунари стягивают свои силы к материку, а восстания в эльфинажах стали обыденностью, с которой уже, кажется, никто не мог ничего поделать.       Только если действовать радикально.       Но до этого, к счастью, пока не доходило. И Эвелин не представляла, чья это была заслуга.       — Гневом делу не поможешь, — спокойно сообщила она Фенрису. И, немного подумав, добавила: — Как и алкоголем.       Эльф резко обернулся, бросая на неё рассерженный взгляд. Эвелин не изменилась в лице — к подобным вспышкам неконтролируемой злости она уже давно привыкла и знала, что лучшей тактикой будет просто проигнорировать.       — Они хватают всех! — упрямо заявил Фенрис. — Не разбираясь и никого не слушая!       — Они напуганы. История в Киркволле ещё нескоро забудется. Очевидно, магистры опасаются, что рабы побегут к кунари.       — Они сами в этом виноваты!       Фенрис ударил кулаком по столу, и тот жалобно затрещал. Бутылка подпрыгнула, но устояла.       Эвелин снова вздохнула.       — Мы не можем помочь всем, — терпеливо сказала она. — По крайней мере, пока.       Её сила всегда давалась ей кем-то. И Эвелин приходилось прикладывать усилия, чтобы удержать влияние в своих руках. Сначала это был громкий, обременительный титул.       Теперь же…       Эвелин помнила эту боль. И страх.       Страх жидким огнём долбился в голове, переполняя сознание мрачными, леденящими душу образами. Она не справится, ей не хватит сил, и её ребёнок задохнётся внутри неё, так и не придя в этот мир. Но это было до того, как агония пропитала каждую клеточку её тела. Страх ушёл, и осталась только всепоглощающая адская боль.       Эвелин уже не кричала — голос был сорван, и из неё вырывались лишь сиплые стоны.       Она не помнила, сколько раз теряла сознание и сколько раз её приводили в чувство.       Кто-то успокаивающе гладил её по волосам, заботливо вытирая с кожи пот и слёзы со щёк. Эвелин видела дрожащие тени и то и дело мелькающие перед ней обеспокоенные лица, но фокус плыл, лица подрагивали и размазывались перед взором, а Эвелин жмурилась, до боли стискивая чью-то руку, и снова кричала.       От Дориана пахло кровью — её кровью. Размазанный след Эвелин разглядела и на его лице.       Схватки застали её в дороге — до границы Тевинтера оставался всего день пути.       Покинуть Скайхолд удалось далеко не сразу. Дориан до мелочей продумал их маршрут, проводил пальцем линию по карте, показывая и объясняя ей, как они поедут, где смогут остановиться на ночлег и что предпримут, если им будет угрожать опасность. Потребовалось время, чтобы разведать обстановку на выбранном им маршруте. Прошёл месяц, потом ещё один. Эвелин только и оставалось, что запастись терпением и снова обманывать всех вокруг, делая вид, что никакого «заговора» и в помине нет.       Путь действительно оказался нелёгким: двигались медленно, избегали главных дорог и больших трактиров. Сопровождающие их Быки время от времени брали какую-нибудь лёгкую работёнку, дабы разжиться деньжатами.       И вот, когда до границы оставалось всего ничего и Быки собирались покинуть их возле какой-то деревушки, это и случилось.       Эвелин неожиданно скрутила боль, заставившая на миг задохнуться. Больше от неожиданности, конечно, от непонимания происходящего.       Ещё слишком рано, подумала она. А потом с тоской пришла другая мысль: она снова ошиблась, и, должно быть, её срок был куда больше, чем она предполагала изначально. Потом она подумала о другом: что, если Якорь слишком сильно навредил её ребёнку, и он родится недоношенным? Нежизнеспособным? Вряд ли в доступной близости отыскались бы барокамера и аппарат ИВЛ, как, собственно, и во всём Тедасе.       Они провели в той пещере, которую нашёл Хмурик, двое суток, которые для Эвелин превратились в целую бесконечность. В агонии, в ужасе. Она кричала, молила бога пощадить то её, то её ребёнка, не дать ему погибнуть, даже не сделав своего первого вздоха. А потом просто хотела, чтобы это всё уже поскорее закончилось. Неважно, с каким исходом.       Метка, к тому моменту почти полностью исчезнувшая, сейчас светилась изнутри, эпицентром находясь в животе, словно Эвелин была лампочкой накаливания, и её кожа могла излучать этот свет. Эвелин не сразу заметила, что боль в руке стала беспокоить её всё реже, а потом с удивлением обнаружила, что свет больше не бьёт из ладони, ток не бежит по жилам. И она поверила, что энергия иссякла, исчезла, рассеявшись в воздухе.       Но, похоже, она ошиблась и в этом.       Остальные ждали снаружи. В угрюмом, тягостном молчании, боясь зайти, спросить, как идут дела, и только слушая доносящиеся из пещеры полные страданий крики и редкие мольбы поскорее всё это прекратить.       Правду, что ребёнок, который вот-вот должен прийти в этот мир, не от Дориана, знал только Бык. Он и сам мог бы догадаться, учитывая, что он был в курсе, какие отношения связывали Эвелин и эльфа-отступника Инквизиции, поэтому она сама рассказала ему правду. Для остальных же это был ребёнок Дориана.       Но вот другую правду, ту, где Солас был эльфийским богом, знали лишь они вдвоём. Дориан поклялся хранить её до тех пор, пока Эвелин не сочтёт нужным открыть её миру.       Но в тот момент, когда Эвелин всерьёз считала, что не переживёт этот день, последнее, о чём она могла думать, — об интригах, которые развёл коварный бог. Единственная мысль, которую она осознавала слишком отчётливо: «За что?!» Почему она должна проходить через такие муки, почему за свои чувства ей приходится платить столь непомерную, чудовищную цену?       И когда вдруг всё закончилось, Эвелин не сразу поняла, почему было так тихо.       Она с трудом открыла глаза. Дориан стоял к ней спиной, держа что-то в одной руке, а другой водя из стороны в сторону. От его пальцев исходил зеленоватый свет, такой же кислотный, как небо в Тени, такой же отравляющий, как тот туман, некогда перенёсший Эвелин в этот мир.       Она слабо дёрнулась, но руки Долийки проворно легли ей на плечи, удерживая на месте.       — Мой ребёнок… — слабо выдохнула она сорванным скрипучим голосом. — Он не кричит. Почему он не кричит?       Дориан замер на миг, но вскоре продолжил свои непонятные манипуляции. И Эвелин поняла, что он пытался сделать. И что он держал на руках.       Её ребёнок не кричал, значит, он не мог дышать. Он был в ней так долго… Может… может, он и вовсе родился мёртвым.       Сердце вдруг перестало биться — Эвелин не чувствовала никакой пульсации за рёбрами и, тоже почти не дыша, наблюдала за напряжённой спиной друга.       Нет! Так не могло случиться. Не должно…       Её ребёнок…       Но вдруг пространство наполнил громкий крик, и Эвелин вспомнила, как надо дышать.       Она откинулась на подстилку, которую для неё расстелили, и прикрыла глаза.       Теперь всё будет хорошо. Теперь всё позади…       — Вот, мамаша, принимай, — весёлым, хоть и уставшим тоном оповестила её Долийка, всучив ей в руки розовый ещё не отмытый от крови пищащий комок.       И Эвелин вдруг поняла, почему.       Всё было ради этого, ради этих зеленоватых мутных глаз, которые смотрели на неё с необычайной внимательностью.       Это и была любовь. Та самая, которую люди ищут всю свою жизнь, ищут в других и даже когда получают, не могут осознать её силу.       Эвелин, прижав свою кроху к груди, расплакалась.       Она держала её, такую маленькую, хрупкую, нелепую, такую сморщенную, и она казалась ей самым прекрасным существом в любом из миров. Однажды она рассказывала Эльдару об ангелах, и если бы они действительно существовали, то, должно быть, воплощались в детях в тот миг, когда их матери впервые берут их на руки. Эвелин её кроха казалась настоящим ангелом, маленьким и чудесным, спустившимся с небес, чтобы быть её частью. Ей даже чудилось слабое мерцание вокруг неё. Но это, конечно же, затуманенный от боли рассудок, находящийся на грани отключки, мешал перед ней все краски, делая их то ярче, то темнее.       Эвелин совсем это не беспокоило. Её кроха жива, она дышит. Она будет жить. Как будет жить и Эвелин.       И в тот миг она поклялась, что станет сильной, сделает всё, чтобы защитить своего ребёнка, пожертвует всем, отдаст всё, что у неё есть, лишь бы её дитя не знало горя и тревог и было самым счастливым ребёнком на свете.       Дориан опустился с ней рядом на корточки, заботливо вытирая кровь с её лица, оставшуюся тогда, когда она прижимала маленькое тельце к своей щеке.       — Ты молодец, — с улыбкой произнёс он. Выглядел альтус таким же вымотанным и уставшим, как и она. А ещё, кажется, обессиленным. Лишь потом Эвелин узнала, сколько сил он потратил, вливая в них обеих энергию.       Эвелин поймала его за руку, некрепко сжав его смуглые пальцы своей до нелепого бледной рукой.       — Спасибо, — выдохнула она. — За всё… Спасибо…       Она не знала, где бы была, что бы делала, не будь рядом с ней Дориана. Если бы не он, то ни она, ни её ребёнок не пережили бы этот день. Быть может, она уже давно бы вышла из окна своей башни, потеряв всякую надежду и волю к жизни. Но он был рядом, тот единственный, кому никогда не было плевать.       Чем она заслужила его, какому богу ей следует возносить молитвы за то, что поставил Дориана на её жизненном пути? Без него не будет и Эвелин. И если любовь действительно существует, то, не кривя душой, Эвелин могла сказать, что любит его всем сердцем.       И эта любовь не была опошлена никаким физическим влечением, была чистой и самой искренней из всех возможных.       — Спасибо, — повторила она, прижавшись искусанными в кровь губами к тыльной стороне его ладони. У неё не было слов, чтобы выразить хотя бы малую толику тех чувств, что сейчас переполняли её, расширяя границы её мирка.       И это целиком и полностью была заслуга Дориана.       Чародей улыбнулся ей, осторожно сжав её руку в ответ, а другой убрав упавшие ей на лоб волосы.       — Как ты её назовёшь? — спросил альтус.       Эвелин неуверенно повела плечом.       За всё это время она ни разу не задумывалась над именем. Даже не думала, кто у неё родится: дочь или сын.       Это была девочка: с маленьким аккуратным носиком, пухленькими щёчками, зеленоватыми, пока ещё мутными глазками и рыжевато-коричневым пушком на макушке. И — спасибо, господи — плоскими, совершенно точно человеческими ушами, лишь слегка заострёнными на кончиках. Эвелин смотрела на неё и не могла налюбоваться, как и надышаться ей.       Это был её ребёнок, её дочь.       Смотреть на неё, знать, что она жива и здорова, было настоящим счастьем. А ведь этот мир забрал у неё последние крупицы радости, разверз перед ней бездны ада. Не зря, видимо. И Тедас, и Солас… Это всё было ради этого мига, ради этого маленького человечка.       Эвелин знала, что не вернётся, знала, что коварный эльфийский бог никогда не собирался сдержать ни одно из своих обещаний. Но он подарил ей смысл жить. И Эвелин хотела жить ради этой крохи, доверчиво льнущей к её груди.       Она — её новое начало, новая глава в её жизни. Новая веха, эра её истории.       И Эвелин хотела, чтобы эта новая эра была самой прекрасной.       — Эра… — прошептала Эвелин, прижавшись губами к её маленькой макушке. — Её зовут Эра.       Она переворачивала страницу, начинала всё заново. Без оглядки на прошлое, без сомнений и навязанного чувства вины. Ей было ради кого жить и ради чего стараться.       Галвард Павус встретил блудного сына радушно, но нахмурился, услышав от Дориана, что Эвелин вместе с их ребёнком отныне будут жить вместе с ними. Магистр Павус дураком не был и, конечно же, догадался, что к появлению на свет Эры его сын не имел никакого отношения. Но он принял это. А через несколько дней, обдумав всё, выдвинул ультиматум: Эвелин может остаться, и её ребёнок тоже, и более того — носить имя Павусов. Но за это Инквизитор и Дориан должны связать себя узами брака, появляться вместе на всех светских мероприятиях и на публике разыгрывать счастливую семейную пару. До конца своих дней.       За это Эвелин всегда будет под защитой Дома, Эра, в отсутствие других наследников, получит титул и все богатства рода Павусов. А Дориан сможет жить, как он того хочет.       Видимо, отсутствие внуков и хоть малейшей перспективы породниться с какой-нибудь знатной семьёй Тевинтера было тем самым камнем преткновения, мешающим магистру смотреть людям в глаза и продвигать свою политику в магистериуме. Наверное, в этом обществе это было важным.       — Если ты согласишься на авантюру своего отца, — сказала Дориану Эвелин тем же вечером, когда нашла его, сидящего в одиночестве в своих покоях наедине с бутылкой вина, — то я обещаю стать твоим щитом, безупречно исполнять свою роль хорошей жены. Между нами всё останется по-прежнему: ты всегда будешь моим дорогим другом, и я буду любить тебя, пока дышу. Ты сможешь быть с тем, с кем захочешь, я не стану мешать тебе, а буду поддерживать и помогать.       — Ну а ты? — взглянул на неё Дориан, почему-то сведя на переносице брови.       Эвелин печально улыбнулась.       — Мне никто не нужен, кроме Эры и Эльдара, — призналась она. — Так что со своей стороны я гарантирую, что не запятнаю честь Дома Павусов.       — Что ж, полагаю, лучшей жены мне не сыскать во всём свете, — своим обычным шутливым тоном провозгласил Дориан. Взмахом руки он приманил со столика в углу второй бокал и наполнил его для Эвелин. — Тогда выпьем за нас!       Эвелин улыбнулась, отсалютовав своим бокалом, и пригубила немного вина.       Их семейная жизнь вряд ли будет отличаться от большинства знатных тевинтерских семей, да что там — любой знатной семьи во всём Тедасе. Эвелин бы сказала, что и в её мире дела обстояли ничуть не лучше. Но ей действительно было всё равно, что Дориан может завести с кем-то интрижку и тем самым бросать тень на «репутацию» своей жены. Быть его щитом от любых досужих сплетен, играть добропорядочную супругу — лучшее, что она может сделать для него. И, похоже, что единственное.       Эвелин здраво оценивала свои силы и за всё время Инквизиции успела убедиться, что выше головы ей не прыгнуть.       Церемония проходила в узком, почти семейном кругу. Из гостей было лишь несколько семей — хороших знакомых Галварда Павуса. Совсем без гостей было никак не обойтись — такому событию нужны были свидетели.       Эвелин лишь настояла — и Дориан её поддержал — на том, чтобы обойтись без магии крови, обычно применяющейся для закрепления подобных союзов. Их поженили по обычаям Вольной Марки — скрепили руки красной лентой и накрыли белой тканью. Эвелин вручили герб и печать рода Павусов, и на этом все отличия традиционной свадьбы её мира были закончены. Дальше был вполне себе заурядный праздничный ужин. А во время «брачной ночи» они играли с Дорианом в шахматы и строили планы на дальнейшую жизнь.       Дориан поделился своими идеями, что собирается сделать и кого привлечь к своему делу. На все попытки Эвелин предложить помощь альтус лишь качал головой и говорил, что её место здесь — в поместье, рядом с детьми. Эвелин прятала улыбку, придерживая комментарии, что Дориан слишком рано включил заботливого супруга.       У Эвелин не было сомнений, что Дориан будет хорошим мужем. И за эти два года она убеждалась в этом каждый день. Он ничего от неё не скрывал, делился с ней своими мыслями и чувствами, доверял переживания и другие заботы, занимающие его каждый день. Эвелин поддерживала его как могла, занималась домом как умела. Со стороны они действительно выглядели образцовой семьёй. И они были семьёй.       Удивительным для Эвелин стало открытие, что кроме как хорошим мужем Дориан был не менее хорошим отцом.       Только узнав о существовании Эры, ещё даже не зная, какого её ребёнок пола и как выглядит, Эвелин смирилась с тем, что тому суждено вырасти без отца. Да и Дориан ни разу за всю её беременность не сказал о её ребёнке ни единого доброго слова. Сожаление, что он не мог от неё избавиться, не навредив Эвелин, читалось в его глазах и жестах. Но ей пришлось закрывать на это глаза, благодаря судьбу, что он не бросил её после всего, что узнал…       Но почему потом он изменил своё отношение? Может, то, что он поделился с ней энергией, буквально вытащил из объятий смерти и помог выжить, открыло его сердце? Эвелин видела, как искренне он заботился об Эре. Сначала это были лишь заинтересованные взгляды в сторону её колыбели, потом он начал покупать ей игрушки, а однажды, когда Эра сделала свой первый шаг, она сделала его к нему — к Дориану, человеку, который помог ей прийти в этот мир.       Наверное, с Солоной Амелл было то же самое. Ведь она тоже помогла Кирану прийти в этот мир, поддерживала Морриган и была рядом с ней, невзирая на собственную боль и обязанности, возложенные на неё миром.       Видимо, и с Дорианом произошло то же самое.       И если не это было связью между отцом и ребёнком, то Эвелин и не знала, как вообще это должно выглядеть. Эра тянулась к чародею, ползала за ним по комнате, потом бегала на своих коротеньких ножках, внимательно следила за всем, что он делал, пытаясь копировать.       Стоит ли удивляться, что в какой-то момент в ней пробудилась магия? Эре понравилось, как её названный отец ловко заставлял летать по комнате игрушки.       Эвелин была напугана. Она собрала достаточно сведений, чтобы точно знать, что магия в людях Тедаса пробуждалась значительно позже. Должно быть, здесь своё чёрное дело сыграли гены, но стоило ли удивляться, учитывая, кто был её настоящим отцом. Дориан же даже бровью не повёл, сделав вид, что всё в порядке. Он подхватил Эру на руки, закружил, всё время повторяя, какая она замечательная и талантливая девочка.       Уже потом, когда она передал её на руки нянечке, улыбка сошла с его лица. Он погладил Эвелин по спине и с нежностью поцеловал в лоб, заверив, что они справятся и с этим.       Эвелин верила. Она во всём полагалась на Дориана, доверяя ему более всех в этом мире. И если он сказал, что решит эту проблему, значит, решит.       Ведь он обещал, что Инквизиция не достанет их в центре Империи, и он сдержал своё слово. Письма приходили почти каждый день: от Лелианы, Жозефины, Кассандры, даже пришла парочка от сэра Каллена.       Варрик писал, и, читая его письмо, Эвелин будто наяву слышала его шутливые интонации. Гном довольно смеялся, заверяя, что давно догадывался, что между ней и тевинтерцем что-то есть, и, делая Эвелин комплимент, утверждал, что перед ней мало кто бы устоял.       Вивьен написала лишь раз, и её письмо было пропитано сухим официозом: чародейка поздравляла со свадьбой и желала их семье всего наилучшего.       А больше письма не приходили.       Коул же, отличившись от всех, вместо того чтобы написать, появился сам. Появился, привычно заглянув к ней со стороны балкона. Подавив первый испуг, а затем удивление, Эвелин тоже — привычно — кивком пригласила его войти.       И Коул остался, пообещав, что будет помогать.       Он скучал по Эвелин и скучал по Эльдару. Ведь больше в этом мире у него никого не было.       Нельзя сказать, что Дориан или его отец обрадовались подобному соседству, но Коул умел быть незаметным, поэтому старался не докучать своим присутствием хозяевам дома.       И вот спустя два года Эвелин могла сказать, что наконец нашла своё место в этом мире и по-своему была счастлива.       Но счастье, как известно, не длится долго. Угроза новой войны нависла над Тедасом, вынуждая всех причастных беспокоиться о будущем.       Поэтому они с Дорианом и детьми жили не в родовом гнезде Павусов далеко от столицы, а в имении в самом Минратосе. Их подвалы до отказа были забиты всякими артефактами и оружием. В библиотеке трудился найденный Эвелин писака, изготовляющий фальшивые документы для беглых рабов, а Фенрис, оккупировавший одну из старых лабораторий, с периодичностью раз в несколько дней устраивал погромы, круша всё, на что падал его взгляд.       Как, например, сегодня.       — И что ты предлагаешь? — Фенрис поднял на неё хмурый взгляд и посмотрел с той серьёзностью, которая давала понять — он готов слушать. — Просто ждать и смотреть, как все они убивают всех подряд?       — Я предлагаю не терять голову, — так же серьёзно ответила Эвелин. — Действовать сгоряча — плохая тактика, и это только усугубит ситуацию. Нам необходимо всё продумать, составить план, потом другой — запасной. А в идеале — ещё и третий. Шумиха нам не нужна. А если мы выдадим себя, то поставим под удар и «Драконов».       Фенрис выругался, а потом, подхватив бутылку, сделал несколько глотков.       — Меня бесит сидеть тут и ничего не делать, — признался он.       — Понимаю. Это самое трудное — ждать. Но если мы хотим изменить мир, то мы обязаны набраться терпения.       — Говоришь прямо как… А впрочем, неважно.       Фенрис снова приложился к горлышку, а Эвелин вдруг захотелось узнать, кого именно он вспомнил. Вряд ли Хоук — та была не склонна делиться столь философскими изречениями.       На самом деле именно Эвелин приходилось больше всех контактировать с этим мрачным эльфом, успокаивать его и удерживать от глупых опрометчивых поступков. Эвелин не знала, можно ли было назвать их даже с натяжкой друзьями, но Фенрис всё чаще стал делиться с ней какими-то своими сомнениями, поэтому, наверное, да.       Друзья.       Эвелин приблизилась к столу, настороженно взглянув на изрезанную точку рыночной площади, где устраивались казни. Кинжал, оставивший эти прорехи, лежал рядом, отражая в себе блики ламп.       Фенрис не зря испытывал беспокойство. Порой и Эвелин, слушая рассказы Дориана или Хоук, испытывала это скверное чувство беспомощности. Очень тяжело мириться с подобной чудовищной несправедливостью. Страшно подумать, что было бы, если бы ей повезло меньше и она сама жила в лачуге, боясь, что к ней могут прийти среди ночи и, ничего не объяснив, выволочь в ночь. Всего лишь по доносу какого-нибудь обделённого умом завистника.       Но Эвелин повезло: она защищена титулом и громким дворянским именем — без прямых доказательств в её сторону даже косо взглянуть не решатся.       Чего нельзя было сказать о рабах и тем более эльфах.       — Я написала Кассандре, — сказала Эвелин. Фенрис с интересом покосился в её сторону. — Она должна поднять этот вопрос на Совете. Да и Дориан тоже не станет молчать.       — Всё, что сейчас волнует Церковь, — кунари, — напомнил Фенрис, опираясь бедром на край стола и упрямо складывая на груди руки. — Им плевать на рабов и проблемы Тевинтера. А твой муженёк не имеет права упустить возможность заполучить поддержку других стран в борьбе с ними.       И не поспоришь. Переть против толпы всегда было гиблым делом. Эвелин знала множество примеров бесполезности данного занятия, а если у кого-то получалось, то, как правило, в долгосрочной перспективе выходило только хуже. Создание Завесы, например.       Но об этом лучше не думать. И не вспоминать. Мир теперь таков, и люди научились в нём жить. Менять его — это то же самое, что подписать всем смертный приговор.       Теперь Эвелин понимала это. И раскаивалась за свою наивность. Но в свою защиту она могла сказать, что до последнего надеялась заслужить благосклонность бога и за это получить помощь в возвращении домой. Но теперь её дом здесь, и она обязана переживать за своё и будущее своих детей.       Завеса не должна пасть. Мир не поглотит хаос.       Взгляд Эвелин упал на стоящие в нише манекены и тренировочное оружие, с которым так любил возиться Эльдар.       Когда они покидали Скайхолд, маленький эльф отправился вместе с ними. А как иначе? Эвелин ни за что не смогла бы его там оставить. Он был ей сыном, она любила его, а он тянулся к ней, словно к родной.       За эти два года Эльдар подрос, стал крепким озорным мальчуганом. Он входил в тот возраст, когда ему нравилось нарушать запреты. Сопровождающий его почти повсюду Коул уже не был таким интересным. Эвелин потеряла счёт, сколько раз она срывалась в эльфинаж, где жил приятель её названного сынишки. Мальчишки познакомились на улице, когда компания эльфийских детей, забавы ради своровав с прилавка хлеб, улепётывала от разгневанного торговца и стражника.       Как в эту свору затесался сам Эльдар, он так и не признался. Впрочем, это было уже неважно. Маленький негодник обзавёлся закадычным приятелем, к которому повадился сбегать в гости.       Эвелин лишь просила встречаться где-нибудь в городе, поближе к поместью. В центре стражники знали, кто жил в дворянских имениях и кого трогать строго-настрого запрещалось.       Но помимо новых друзей у эльфёныша появился авторитетный пример. Уж почему её ребёнок избрал объектом своего восхищения Фенриса, одному только чёрту известно. Эльдар ходил за Мрачным эльфом хвостом, сидел в уголке, наблюдая, как тот размахивает своим большущим двуручником, и всё время просил показать ему парочку приёмов.       Фенрис фыркал, огрызался, обещал проучить докучливого паршивца, если тот от него не отстанет. Эльдар не проникся ничем. И иногда Фенрис сдавался, показывая, как правильно держать меч и как махать им, лупя соломенное чучело.       — Ты не видел Эльдара? — спросила Эвелин, когда подумала, что его нет уже довольно долго.       — Я не слежу за этим мелким паршивцем, — недовольно ответил эльф.       Эвелин опалила его рассерженным взглядом, но не стала привычно поправлять. Сейчас важнее было выяснить, куда именно он запропастился.       — Если он опять убежал к своему дружку, то уже должен был вернуться.       Фенрис повернулся к ней, и Эвелин разглядела в его глазах лёгкий налёт беспокойства.       — Вернётся. Куда он денется, — фыркнул он.       — Фенрис! — воскликнула Эвелин. — А если… если и его забрали? Он ведь эльф!       Последний аргумент заставил Фенриса нахмуриться. Он задумчиво покосился на карту. Молчание, повисшее в комнате, казалось Эвелин невыносимым.       Она шагнула вперёд, встала так, чтобы заглянуть Фенрису в лицо.       — Если ты что-то знаешь, прошу, скажи.       Фенрис помолчал ещё какое-то время — было видно, он не хотел строить беспочвенные предположения или верить в непроверенные слухи. Но в конце концов беспокойство за докучливого мальчишку перевесило эту чашу весов.       Фенрис вздохнул и отвёл взгляд.       — Если он в эльфинаже… Вряд ли они схватят ребёнка. Но этот щенок точно не смолчит.       Эвелин было достаточно. Она бросилась к выходу, взлетела по ступенькам, перепрыгивая сразу через две. В коридоре она наткнулась на старого слугу Бо и приказала немедленно седлать лошадь.       Старый эльф тут же принял самый серьёзный вид — хозяйка редко отдавала приказы таким взволнованным тоном. И переживала разве что за своих детей. Успевший полюбиться эльфийской прислуге Эльдар не мог оставить никого равнодушным.       Старик кивнул, помчавшись в конюшню, а Эвелин уже толкала дверь в кабинет Дориана, где он хранил запас зелий.       Эвелин смахивала в сумку всё, что могла опознать: лириумное зелье, зелье восстановления, экстракт эльфийского корня, жидкий огонь…       Лошадь уже ждала её у крыльца, когда она выбежала во двор.       Ещё никогда Эвелин не сидела одна в седле, но сейчас она не боялась. Она много раз видела, как управляются с этими животными другие, поэтому, сунув ноги в стремена и схватившись за поводья, она уверенно заставила чёрную кобылу мчаться галопом по широким улицам Верхнего города.       Но постепенно лоск и богатство зажиточного района начали редеть, сменяясь сначала торговым кварталом, а затем — трущобами.       Вести лошадь по узким заставленным улицам было трудно, но Эвелин почти не обращала на это внимания.       Мысль, что она может опоздать, была невыносима. Успеть. Только бы успеть!       Она не хотела думать, чего не сказал Фенрис, какой рейд на эльфинаж готовили на этот раз.       Сегодня должно было состояться Собрание земель. Она связывалась с Дорианом утром через кристалл, и её муж сообщил об общем градусе взаимной неприязни Ферелдена и Орлея друг к другу, и единственное, что их объединяло, — претензии к Инквизиции. Дориан сказал, что все надеются, что Инквизитор почтит своим присутствием Собрание, но Эвелин не собиралась ехать на это сборище, где она всё равно не смогла бы ничего решать. Поэтому туда отправился Дориан, не только входя в состав делегации от Тевинтера, но и представляя лично её.       К тому же туда должен был приехать Железный Бык, и Эвелин совсем не хотелось мешать их встрече.       Эльфинаж был наводнён солдатами и магами. Толпа эльфов кучковалась у стен домов, со страхом наблюдая за теми, кто стоял на коленях со связанными руками у большого дерева.       Командир расхаживал перед ними, о чём-то язвительно им говоря.       Эвелин не слышала, что именно. На оценку ситуации у неё ушло лишь пару мгновений, и ещё несколько — чтобы отыскать взглядом своего ребёнка. Его держал за шиворот один из магов. Эльдар размахивался руками, пытаясь вырваться, но маг точным ударом колена в поясницу остудил пыл маленького эльфа.       В Эвелин поднялась волна неконтролируемой ярости. Пришпорив лошадь, она выехала в центр, вставая между схваченными эльфами и командиром.       — Вы капитан? — холодно осведомилась она, смотря в лицо этого человека и стараясь не обращать внимания на наставленное на неё со всех сторон оружие.       — А ты ещё кто, Бездна тебя раздери?! — зло поинтересовался капитан.       — Мама! — закричал Эльдар, ещё раз попробовав дёрнуться, но бдительный маг как следует встряхнул его, не давая вырваться.       Эвелин вздрогнула. Эльдар впервые называл её подобным образом. Он кричал, звал её, надеясь, что она — его мама — поможет, мановением руки решит все проблемы, как его, так и его друзей. И Эвелин не имела права подвести его.       Сжав губы в тонкую линию и приподняв подбородок, Эвелин выпрямила спину, всем своим видом давая понять, что с ней надлежит считаться. Она не просто притворится сильной — она будет сильной. Ради своего ребёнка и ради тех детей, кому не повезло родиться в этих вонючих трущобах.       — Мама? — насмешливо протянул один из солдат, которому, видимо, по рангу позволялось комментировать происходящее. Остальные тоже удивлённо переглядывались, давя смешки.       — У богатеньких барышень свои причуды, — пожал плечами капитан. — Отпустите щенка. Пусть забирает.       Эльдара отпустили, и тот тут же бросился к ней. Но дорогу ему преградил появившийся Коул, ловя мальчика и прижимая к себе.       — Они убьют всех, — оповестил мальчик-дух прерывистым, дрожащим от волнения голосом. — Они просто хотели уйти отсюда. Уйти к нему, ведь он позвал, сказал, что поможет, избавит от цепей…       Эвелин помрачнела. Солас позвал их. Почему? Чем конкретно эти эльфы заинтересовали его, раз он лично похлопотал передать им это послание?       А может, это был его план, ведь Солас не мог не понимать, что ни один эльф не сможет сбежать из Минратоса, и это бы создало прецедент. Наверняка за очевидной казнью начали бы вспыхивать восстания рабов. И в этом хаосе претворять свои планы в жизнь было бы куда проще.       Сердце Эвелин сжалось. Поверить в это… Что Солас — тот Солас, которого она знала, — с такой холодной расчётливостью обрекал невинных на подобную участь…       Но ведь он говорил ей, предупреждал, что придёт день, когда она возненавидит его и всё, что с ним связано.       А ещё ей вспомнилось, как однажды он сказал ей, что для неё он навсегда останется Соласом.       Эвелин не знала, чему верить: своим глазам или воспоминаниям, которыми дорожила. Она знала Соласа, знала и верила, что он никогда не смог бы поступить так бесчестно и подло. Использовать эльфов, свой народ, за который он воевал, было для него немыслимо. Но Эвелин ничего не знала о Фен`Хареле. Лживый бог мог предать шемленскую женщину, в тёмную использовать её, а потом выбросить за ненужностью, но мог ли он точно так же поступить со своим народом?       Эвелин не хотела в это верить.       Но факты — упрямая вещь, и сейчас доказательства были красноречивее любых легенд. Волк действительно был ужасен.       — Пусть уходят, — произнесла она. Эвелин достала из кармана амулет с гербом Дома Павусов и, подняв взгляд, она твёрдо взглянула на капитана. — Я — Эвелин Павус, Инквизитор и Вестница Андрасте, позволяю этим эльфам покинуть город. Приказываю, освободите их!       Капитан выглядел растерянным и явно не знал, что делать. С одной стороны, он не мог ослушаться приказа магистериума, но с другой — не брать в расчёт прямой приказ Инквизитора, да к тому же Павус, он тоже не мог.       — Ваш спутник только что сказал, что эти эльфы побегут к кому-то. Вы знаете, к кому? — вышел вперёд маг. Эвелин не знала его, но по одежде и отличительным нашивкам на мантии поняла, что он занимал очень высокое положение.       — К Фен’Харелу, полагаю, — равнодушно ответила она.       Среди эльфов поднялся взволнованный шёпот, и на неё уставились все: эльфы — с опасением и надеждой, а люди — с непониманием.       — К кому? — пренебрежительно переспросил капитан.       — Ужасный Волк из долийских легенд, — фыркнул главный маг. — Суеверные дураки! Но вы, леди Инквизитор, как вы можете верить в эту чушь?       — Они хотят поклониться своему богу, — весомо произнесла Эвелин. — В этом нет ничего плохого. Как только они убедятся, что никакого бога нет, им останется лишь разочарование.       — Я видел статую волка в трущобах, — внезапно вспомнил один из солдат.       — Так они бегут к куску камня? — не поверил капитан.       Эвелин тонко улыбнулась.       — Видите? Вы искали опасность там, где её не было, и тем самым рисковали вызвать ненависть эльфов во всём Минратосе, если не во всём Тедасе. Сейчас, когда мир столь хрупок, ни к чему разжигать очаг ненависти в самом центре Империи.       Капитан покосился на мага, который выглядел задумчивым.       — Вы ручаетесь, мадам Павус, что этот Фен’Харел не какой-то агент кунари, крадущий наших рабов?       Это был опасный момент. Если Эвелин начнёт всё подтверждать, то как бы это потом не вышло ей боком. Однажды Солас заявит о себе, и как бы не пришли к ней спрашивать, каким образом во всей этой истории замешана она и не помогает ли она часом воскресшему божеству?       — Я знаю только долийские легенды об Ужасном Волке, — через почти неощутимую паузу сказала Эвелин. — Но если кунари пользуются этим именем, то я подниму всю Инквизицию и лично возглавлю поход на Сегерон. Можете в этом не сомневаться.

***

      Эльдар с понурым видом забрался в широкое кресло, на котором частенько любил, перекинув ноги через подлокотник, сидеть Фенрис.       Но сейчас Мрачный эльф стоял у камина, привалившись плечом к полке, и оттуда из тени наблюдал, как Эвелин с тяжёлым вздохом опускается в другое кресло.       — Я просила тебя, Эльдар, — твёрдо заговорила Эвелин. — Просила не ходить в эльфинаж. Ну зачем, что тебе там понадобилось?       — Эти стражники пришли за отцом Оливера! — не поднимая взгляд и схватившись тонкими пальчиками за обивку, ответил Эльдар.       — И ты, конечно же, подумал, что справишься с целым вооружённым отрядом солдат и магов? — вкрадчиво поинтересовался Фенрис.       Эльдар шмыгнул носом, но внезапно поднял голову, с решительностью посмотрев на эльфа.       — Почему они так относятся к нам, дядя Фенрис? Что мы им сделали?       Фенриса всегда бесило, как Эльдар называл его «дядей». Хоук всегда хохотала, заслышав подобное обращение к своему возлюбленному, а Дориан скалился в нахальной ухмылке. Одна только Эвелин улыбалась совершенно искренне, без всякой задней мысли, видя, как постепенно, маленькими шажками, но нелюдимый эльф оттаивает рядом с мальчиком, открывая ему своё сердце и впуская того в свою жизнь, как когда-то он пустил туда Хоук.       Но сейчас, скорее по привычке, Фенрис нахмурился, заслышав ненавистное обращение; фыркнул, сдувая упавшую прядь седых волос со лба, и строго посмотрел на мальчика.       — Спроси это у них. Но только тогда, когда у тебя хватит сил поставить их всех на колени.       Эльдар серьёзно кивнул. Его воодушевлённый решительный вид Эвелин совершенно не понравился. Теперь ребёнок до изнеможения будет тренироваться с соломенным чучелом, и не за горами тот день, когда он возьмёт в руки настоящее оружие.       — Никто никого ставить на колени больше не будет, — отрезала Эвелин.       Фенрис хмыкнул.       — Тысячелетие эльфов угнетали и заковывали в цепи, а они поднимали восстания, пытаясь отвоевать свою свободу. Но вот появляешься вся такая святая ты и взмахом своей сияющей длани решаешь конфликт старше любой цивилизации? — ядовито уточнил Фенрис.       Эвелин одарила его резким мрачным взглядом.       — Я говорю, что кровопролитие не выход. Нужно дать эльфам те же права, что и людям, они должны стать полноправными гражданами, работать, как все, и получать деньги за свой труд. Нужно менять законы и сознание общества.       — Ну-ну. И как ты собираешься это сделать? — Фенрис шагнул вперёд, выходя из тени. Свет отразился в его голубых глазах, делая их похожими на горящее завесное пламя. — Инквизиция вот-вот перестанет существовать. А вместе с ней и вся твоя мнимая власть канет в историю. Своё мы можем забрать только силой. И чем раньше ты избавишься от своей глупой наивности, тем будет лучше.       Эвелин поджала губы, не сразу найдясь с ответом. Он был прав, верно указывая ей на возможную причину очередного её провала. И на этот раз цена её ошибки окажется слишком высокой. Под удар могут попасть её дети, её семья. Дориан.       Но и соглашаться, закрывая глаза на этот бесконечный порочный круг ненависти и бессмысленной жестокости, она не могла.       Эльдар с интересом переводил взгляд с одного взрослого на другого, затаив дыхание и ожидая, чем закончится этот странный разговор. Нечасто он мог слышать подобные споры, которые обычно приходилось подслушивать под дверью.       — Инквизиция себя изжила, — спокойно согласилась Эвелин. — Но придёт новая угроза, и кому-то придётся объединить мир против неё.       — И ты возьмёшь это на себя? — не поверил Фенрис.       — Нет, — справедливости ради немного подумала, прежде чем ответить, Эвелин. — Кто-то другой возьмёт на себя эту ответственность. Но я — Инквизитор, этот титул всё ещё имеет вес, а потому я буду делать то, что могу.       — И что же ты собираешься сделать?       Эвелин вздохнула, отвернувшись. Правда, что она могла?       — Эльфы бегут из Минратоса. И я могу помочь им безопасно покинуть город.       Фенрис одарил её взглядом, полным скепсиса. Он явно сомневался в её силе, а главное — в возможностях осуществить то, о чём она так громогласно заявила. Фенрис частенько обвинял её в бездействии, будто отказываясь понять, почему, имея вес в обществе и защиту семьи магистра, она палец о палец не ударила, чтобы улучшить положение уязвимых слоёв населения. В свою защиту Эвелин могла бы сказать, что боялась лезть туда, где в очередной раз заведомо потерпит полное поражение. Во второй раз такой удар будет пережить гораздо тяжелее, не имея за спиной силы могущественной организации и молчаливой поддержки лжебога. Теперь обе фракции не на её стороне, и всё, на что Эвелин могла рассчитывать, — о ней забудут и дадут возможность жить вдали от всего этого дерьма.       Но с появлением в их доме Хоук и Фенриса этим наивным чаяньям не суждено было сбыться. Эвелин и сама стала невольно причастной. Ведь в отличие от Дориана, старающегося держать её подальше от своих дел, Фенрис никогда не упускал возможности вывалить на неё весь свой негатив. И Эвелин привычно слушала, невольно проникаясь чужими тяготами и переживаниями. А сегодня и сама стала свидетелем чудовищной несправедливости, на которую просто не смогла закрыть глаза.       То, что творилось в Тевинтере и особенно в Минратосе, выходило за рамки терпимого. Поэтому Эвелин хотела дать рабам шанс спастись, и неважно, к кому они побегут — к кунари или Волку. Никто не заслуживает такой жизни, того кошмара, в котором живут рабы.       Её титул Инквизитора ещё имел вес, но бо́льшую ценность представляла её принадлежность роду Павус. В других странах это не имело особого значения, кроме открытых дверей на любой светский приём, где властвовали интриги и деньги, но здесь, в Минратосе, она могла ощущать себя чуть ли не королевой и пользоваться всеми благами, которые ей даровал Дом Павусов.       Её дорогой свёкор выполнил все условия их сделки, даровав ей не только имя, но и полномочия. Он даровал ей власть, которой у неё никогда не было. В отличие от Скайхолда, здесь у неё не было трона, и она более не являлась марионеткой Церкви и Ужасного Волка. Она обрубила все эти ниточки ещё два года назад, оттолкнулась ногами от самого дна и всплыла к свету.       Она обрела то, что, как думала, утратила навсегда.       Семью.       — Разумеется, одной мне не справиться, — задумчиво произнесла Эвелин, понизив голос. — Ты мне поможешь.       От подобного заявления морщинки на лбу Фенриса разгладились, а бровь в удивлении приподнялась. Но тут же, спохватившись, эльф вернул свою излюбленную маску высокомерного засранца на место. Он усмехнулся, упрямо сложив на груди руки.       — Я даже не сомневался, что мне придётся всё делать самому. Но не ты ли только что доказывала, что кровопролитие не выход?       — И всё ещё придерживаюсь своих взглядов, — серьёзно кивнула Эвелин. — Крови пролилось достаточно. Этот порочный круг пора разорвать.       — Тогда чего же ты хочешь от меня? — нахмурился Фенрис, уже без того скепсиса, что звучал в его тоне в самом начале разговора.       Эвелин усмехнулась. Она не рассчитывала так легко заинтересовать нелюдимого эльфа и, более того, убедить работать вместе. Но если она что-то и поняла за всю свою жизнь, так это что человек ничего не может сделать в одиночку, а перекладывать ответственность на других — такая же дурацкая, заведомо провальная стратегия.       У Фенриса была сила. А у неё — власть. Объединив усилия, они могут добиться результата. Ведь цель и мотивы у них были одинаковы.       — Эльдар, солнышко, будь добр, принеси мой медальон, — велела она мальчику.       Глаза ребёнка тут же загорелись. Взрослые не только его не выгнали, оставшись обсуждать свои жутко важные дела, но ещё и его сделали причастным! Спрыгнув со своего насиженного места, эльфёнок тут же умчался исполнять поручение.       — И что это значит? — недовольно спросил Фенрис.       Эвелин не стала отвечать на его вопрос, как и реагировать на очевидную колкость. Что поделать — его скверный характер не исправит даже самый сильный демон.       Эльдару потребовалось совсем мало времени, чтобы добежать до её спальни, вытащить из ящика требуемое и вернуться. Пытаясь придать лицу такой же серьёзный вид, какой был на лицах взрослых, он протянул названной матери увесистое украшение.       — Спасибо, — с улыбкой произнесла Эвелин, забирая у Эльдара медальон. Мальчик тут же расплылся в широкой ответной улыбке, совершенно забыв, что надо хмуриться, подражая Фенрису. Она погладила его по голове, а на другой руке, на раскрытой ладони, протягивала медальон Фенрису. — Держи. Полагаю, ты должен знать, что это такое.       Фенрис едва заметно вздрогнул, его глаза расширились, когда он понял, что именно она ему предлагала. Бывший раб, долгое время прислуживающий магистру, просто не мог не знать, какая сила была заключена, казалось бы, в обычной золотой побрякушке. На медальоне был выгравирован герб Дома Павусов — именно его Эвелин получила на церемонии вместо обручального кольца, и именно он помог ей сегодня «отбить» эльфов у солдат. Сама по себе эта вещь была самым обычным украшением и не содержала в себе никакой магической силы, но она давала право носящему её отдавать приказы и говорить от имени Дома. Чем знатнее род и чем более высокое положение он занимает, тем больше власть.       Такими вещами не разбрасываются и не доверяют кому попало. И она ещё успеет наслушаться нравоучений от дорогого свёкра. А возможно, даже и от Дориана. Осталось только написать соответствующее письмо, закрепив печатью, если кто-то додумается обвинить Фенриса в краже.       Эвелин уже успела убедиться, что если эльфу в руки попадала подобная вещь, то должна была заверяться по всем правилам. Эльдар, как-то подслушавший её разговор с Дорианом, решил покрасоваться перед своими приятелями. Он выкрал медальон и провёл их в Верхний город, где тут же вся малолетняя компания была остановлена стражниками, справедливо поинтересовавшимися, где паршивцы взяли подобную ценную вещь.       Отдавать этот медальон Фенрису было рискованно. В конце концов, он всё ещё находился в розыске, а имея на руках подобную вещь и разрешение на её ношение, мог создать проблемы всему Дому. Но сейчас, когда Инквизиция вот-вот перестанет существовать, а Церковь была в одном шаге от того, чтобы объявить Священную войну кунари, во всеобщем хаосе будет легко оправдать Фенриса и заявить при всём магистериуме, что он будет вербовщиком для армии Тевинтера среди черни.       План, вырисовывающийся в голове, был ещё сырой и нежизнеспособный, но Эвелин надеялась, что совместными усилиями они с Дорианом, Хоук и Фенрисом доведут его до ума.       — Ты серьёзно решила отдать его мне? — словно прочитав её опасения, спросил Фенрис.       — Тебе нужна защита, и это лучшее, что я могу предложить. В конце концов, я могу заказать для себя ещё один. Да и без этого меня узнают, и мне не станут причинять беспокойства. Конечно, ты должен понимать, что мы не сможем помочь всем. Мы должны придумать правдоподобную историю, зачем Дому Павусов нужно столько рабов, что мы собираемся с ними делать и куда потом эти рабы деваются. Но я думаю, вместе с Хоук и Дорианом мы сможем что-нибудь придумать.       Фенрис пристально посмотрел на неё, явно собираясь привычно возразить, но передумал. Она была права и предлагала хорошее решение. Оставалось только доработать детали и начать претворять их безумный план в жизнь.       И это уже была не та игра, которую Эвелин помнила хотя бы урывками. Сейчас у неё не было никаких подсказок, как и надежды найти кнопку выхода. Отныне это её реальность, её жизнь, и права на ошибку у неё не было.       — То, что ты предлагаешь, — безумие, — задумчиво протянул Фенрис, разглядывая амулет в своей ладони. Внезапно он сжал пальцы и поднял взгляд, посмотрев прямо ей в глаза. — Ты ставишь под удар свою семью, своих детей. И ради чего?       — Ради таких же детей! — потеряла терпение Эвелин. Она вспомнила заплаканные глаза ребятишек из эльфинажа, голодных несчастных полураздетых детишек на улицах с ошейниками на шее и поняла, что больше не может закрывать на это глаза и тем более принимать как должное. — И я надеюсь на твоё благоразумие, Фенрис. От тебя требуется помогать рабам покидать пределы города, остальное я возьму на себя.       — Без кровопролития? — как-то тепло усмехнулся Фенрис.       — Без кровопролития, — кивнула Эвелин. — Ты не для этого решил поднимать восстание, чтобы из-за своей несдержанности рисковать людьми, чья судьба тебе небезразлична.       — Мы не сможем избегать открытого противостояния всё время. Рано или поздно нас раскусят, — заметил Фенрис.       — Верно, — не стала отрицать она. — Но только от нас зависит, как долго мы сможем ходить по краю. Пока не стали известны итоги этого Собрания, я всё ещё остаюсь Инквизитором, и надо пользоваться возможностью, пока она есть.       Фенрис кивнул, уйдя в свои мысли. Действительно, тут было над чем подумать. Он уже давно не был глупым юнцом и прекрасно осознавал степень своей ответственности. Он сражался за свободу, за тех, кто не имел никакой возможности разрушить свои цепи, и меньше всего он хотел, чтобы лилась их кровь.       — А теперь ты, — Эвелин повернулась к Эльдару, глаза которого снова загорелись в ожидании нового важного поручения. — Поговорим о наказании.       Плечи мальчика тут же опустились.       Если он думал, что она спустит ему с рук его выходку, то зря надеялся. Эвелин растили, придерживаясь старого, как мир, правила: «кнут и пряник». К тому же, даже прочитав десятки книг по психологии, Эвелин понимала, что детей ни в коем случае нельзя только гладить по головке и поощрять любые шалости. Если Эльдар хочет быть взрослым и участвовать во «взрослых» делах, то должен учиться быть ответственным и осознавать, что любая его ошибка может иметь высокую цену — бо́льшую, чем он когда-либо сможет заплатить.