III.

      «Я пишу, когда за окном сквозь решётки уже белеет луна, а Настька преспокойно сопит в своей постели. Мне тоже надобно, а то скоро дежурные станут ходить и проверять, все ли спят. Я не виновата, что ложусь так поздно! События сегодняшнего дня никак не могут меня оставить.       Я опозорилась. И не раз. Сначала по собственной вине, а потом из-за этой Эльки… Будь она проклята!       Я не понимаю, почему её дотошность направлена именно на меня. Что нужно этой дуре? Какая же она мерзкая, её голос, её выражение лица, её глупые подружайки! Ненавижу, ненавижу её!       Румянцев своим домашним заданием заставил меня поднапрячься и задуматься. Задачки из «Прикладной математики»… Какие-то сложные, запутанные… Я сидела над ними часа три кряду, и в итоге так и не переписала на чистый лист… Задания остались на огрызках, много раз перечёркнутые, с кляксами, одним словом — ужас наяву… А ещё почти весь вечер я провозилась с рукавом платья — никак не получалось накрепко его зашить! Хотела уж было скинуть эту работу на Настёну — пусть хоть чем-то будет полезна. Но она вновь выглядела такой… Странной. Опять смотрела в одну точку, почти не отвлекаясь ни на что. Можно было сказать, что для неё это нормально — юродивая же, что с неё взять. Но прежде Настёна наоборот была дёрганной, шуганной , и пищала она на каждый шорох. Я даже пощёлкала у неё перед носом — и ничего.       В мою душу закрадываются некоторые подозрения.       Много думаю о словах Андрейки. Неужели и правда по округе бродит какая-то нечисть? Или это он решил так запугать «наивную барыньку»? А может, он и вообще не поверил, что я дворянка. Не знаю. Главное здесь то, что он сказал про усадьбу — её чинили ещё летом! Все знали, что нас сюда привезут. По крайней мере, Сафронова точно.       А остальные учителя? Не помню, чтобы они выглядели удивлёнными, когда пришло письмо от Совета.       Как и говорила Элька, вечером нам дали вторую порцию таблеток. На этот раз я переборола собственный непонятный страх и проглотила её, из интереса, что будет. И… Ничего. Я-то думала, что сразу провалюсь куда-то в глубины сознания, но на деле просто плевалась от приторного вкуса на языке. Но… При мысли о том, чтобы пить лекарство постоянно, меня пробирает холодом. Плевать уже — заболею, не заболею, не выпью я больше этих таблеток! Быть может, даже к лучшему, что меня отправят в городской лазарет…       Я бы снова смотрела на оживлённые столичные улицы, и мне точно не было бы так скучно и одиноко. Я тоскую по городу — по его вечной суете, по грохоту повозок, по зазывающим крикам торговок. Не хочу быть здесь, совершенно не хочу…»

***

      Распирающие тревоги, походившие на назойливое жужжание, и неприятное волнение заставили Рину всю ночь провозиться на кровати, запутываясь во влажном одеяле. Сон никак не шёл к ней, и даже молитвы во имя Единого не помогали — настолько сердце сильно сжималось. Махнув рукой на попытки задремать, Рина встала до восхода солнца — потратив ещё одну свечку, девочка всё-таки успела переписать свои корявые решения арифметических задач на чистые листы.       Когда была поставлена последняя точка, белоснежного рукава Рининой сорочки коснулся розовый солнечный луч.       За оконными решётками горел рассвет в чистом молочном небе. Хороший знак.       Желая хоть немного ощутить тепло, Рина, не думая о хрупкости мебели в их дортуаре, залезла на стол и прильнула к витым спиралям, за которым блестело в утреннем свете стекло.       Именно с этой стороны открывался вид на сосновый бор.       Могучие зелёные кроны казались не иначе как островком жизни среди безмолвных сухих полей и обглоданных морозом ветвей у деревьев. Игольчатые макушки цепляли первые сверкающие лучи солнца. И пускай между стволами зияла чернота… Всё равно этот лес казался самым приятным местом во всей округе.       «Скорее бы мы туда сходили…»       Но затем в голове вновь вспыхнули предостерегающие слова Андрейки: «Пошёл мужик в лес — там и сгинул…»       «Вздор это всё!» — слегка стукнула по ледяной решётке Рина. — «Крестьянские россказни. Есть только Нечестивый, и того можно отогнать молитвой…»       В таком виде — растрёпанная, сидящая подле окна, Рина и застала утренний колокольчик.       Нынче надо бы собрать себя как следует — а то, глядишь, больше выговором не отделаться.       Волосы впервые за долгое время оказались наконец собраны в толстую косу и заколоты на затылке. И пускай Рина потратила на злополучную причёску больше всего времени (принять Настькину помощь не позволила гордость), результат всё равно её не удовлетворил. На голове, как мелкие пружинки, продолжали топорщиться чёрные кудряшки.       Однако это лучше, чем ничего.       Напоследок Рина проверила зашитый рукав, разгладила сменный воротник — вот бы ещё в зеркало на себя взглянуть! Точно примерная ученица!       И будто ненароком повернулась к Настёне.       О, всё же определённо с нею что-то было не так.       Настёнино и без того бледное лицо за ночь как будто посерело, щёки впали. Пропал даже тот блёклый блеск глазах, оставив только мутные карие разводы. Тонкие влажные пряди русого цвета липли к коже, будто смоченные водой.       Мерзкие мурашки забегали по спине Рины. Только бы не оказаться в одной комнате с заразной!       Да уж, мечтать о поездке в лазарет в дневнике и столкнуться с настоящей хворью — совсем разные вещи.       — Ты здорова? — резко спросила Рина. В голосе её не звучало и намёка на сочувствие. — Сходика-ка проверься. Выглядишь плохо.       — Я не могла заболеть, — вяло покачала головой Настёна. — Я должна быть здоровее всех.       «С чего это?» — ядовито усмехнулась Рина. Фомина всегда крепким здоровьем не отличалась. Обыкновенная чахоточная худосочная девчонка.       — Мне двойную порцию таблеток вчера дали, — видя злобу в глазах соседки, просипела Настёна. — Приказали никому не говорить, но тебе уж скажу, коль не веришь.       Слова Фоминой ощутились отрезвляющей пощёчиной прежде, чем с губ Рины сорвалось ругательство «наивная дура».       «Как так вышло? Это потому что Настька хиленькая? А почему остальным говорить запретили? А вдруг…»       А вдруг Настёнино состояние и есть последствия приёма двойной дозы таблеток?       Лоб Рины покрылся испариной. В горле застыли все возможные слова. Хотелось просто убежать — куда-нибудь подальше, из комнаты, от Настьки, ото всех. И выбросить из головы противный шепоток о том, что это всё до боли напоминает происшествие с Марей.       «Не снова, только не снова…»       И Рина рванула прочь из дортуара, громко хлопнув за собой дверью.

***

      Во время молитвы, завтрака (где в очередной раз пришлось спрятать поданную таблетку в манжете) и уроков Рина боялась даже взгляд поднять на Настёну — учителя будто не замечали больной вид девчонки, отчего у Черняковой в груди словно ворошили нарывы. Так и должно быть? Или она просто всё себе надумывает?       Где искать правду?       И как некстати к внутренней панике Рины прибавилась ещё одна причина переживать:       Директиса приехала.       О том, что к воротам подобралась бричка Сафроновой, возвестили как раз на уроке арифметики. Рина могла бы даже порадоваться — новость отвлекла Румянцева от проверки её задач. Но когда дело касалось директрисы, Рина была готова просидеть над учебниками со Степаном Александровичем хоть целый день без продыху, только бы не встречаться с этой женщиной.       Но, дрожа от охвативших её морозящих чувств, Рина понимала: столкнуться с Сафроновой придётся после уроков. Директриса не упустит возможность проконтролировать, как шли дела в её отсутствие.       Да, желание иметь власть над всем — именно за это Сафронову не любили ни воспитанницы, ни даже некоторые учителя. Больно уж она была придирчива и педантична там, где строгость и порядки для всеобщего блага можно и опустить.       Рина невольно дотронулась до торчащих кудряшек-пружинок на макушке.       Ей не жить.       — Собираемся на нижнем этаже в коридоре, — заглянула в класс Рины на последнем уроке — словесности — одна из старших, Грася Масленникова. — И чтоб без задержек! Прикатила на нашу голову… — но это Грася буркнула себе уже под нос.       Рина даже не попыталась скрыть огорчения. Губы у неё скривились, в несчастном взгляде заплясали грустные чёрные огоньки. Когда все одноклассницы, пускай переволновавшиеся, но всё же полные какой-то решимости, выскочили из класса, махнув подолами напоследок, Рина нашла в себе силы только встать и лениво поплестись к выходу.       — Боишься встречи с госпожой директрисой? — с задорной усмешкой спросила Ольга Николаевна, собирая свои книжки в аккуратную стопочку на столе.       «Конечно, не жалую», — надулась Рина.       — Да я так…       — Если хочешь, можешь остаться тут, — Ушакова бросила это предложение так невзначай, что Рина в недоумении остановилась у двери: ей ведь не послышалось?       И с широко распахнутыми глазами уставилась на учительницу.       — А коли кто спросит, скажешь, учительница попросила навести в классе порядок, — с хитрым прищуром продолжила Ольга Николаевна как ни в чём не бывало. И, встав из-за стола, прошла ближе к выходу. — Но, думаю, никто твоего отсутствия не заметит.       Внутри Рины волной нахлынуло такое тёплое, невесомое чувство облегчения! Словно с плеч сняли по два огромных тяжеленных мешка. Неужели и правда всё так обойдётся? Неужто и правда избежит она сегодня наказаний и выговоров?       Лицо у Рины просияло.       — Я честно могу?       — Отчего ж нет? Я уверена, в следующий раз при встрече с Анной Михайловной ты избавишься от этого, — Ольга Николаевна едва дотронулась ногтем до одной из торчащих завитушек.       — Обязательно! — вспыхнула от радости Рина и с трудом удержалась, чтобы не подпрыгнуть. — Спасибо вам огромное!       — Ну, давай, — улыбнулась Ушакова напоследок и незаметно выскользнула из класса, как будто стараясь не вызывать ни у кого подозрений.       Хоть что-то хорошее за последние дни!       Рина, преисполненная восторгом от того, что всё сложилось так славно, даже слегка закружилась по классу. Внезапно ей показалось, что и лучи солнца на паркете не такие уж и бледные, и что классное помещение не такое затхлое, а наоборот, просторное и… Уютное, наверное? Что пол скрипит не так громко и противно, и что задачки, заданные на этот раз, не такие и трудные.       Но больше сердце Рины наполнялось надеждой не от возможности избежать встречи с Сафроновой. А от осознания, что Ольга Николаевна в очередной раз помогла ученице. Она точно не равнодушна к Рине! Она… Любит её. Она хочет поддержать.       Единственная из множества людей в этом месте.       «Я приложу столько усилий, сколько потребуется!» — топнула ногой Рина в такт какой-то уличной мелодии, заевшей в голове. — «Я покажу, что мной можно гордиться!»       И так бы и кружилась Рина, охваченная пьянящим чувством триумфа. Если бы в какой-то момент за спиной не шаркнул порог и не послышалось сдавленное хмыканье:       — Прячешься от госпожи директрисы?       Тонкий, мелодичный голос словно острейшее лезвие разрезал тишину.       Нет. Ну нет!       Только её тут не хватало!       Рина, тут же сжав кулаки от раздражения, развернулась к двери и испепелила взглядом бесцеремонно оперевшуюся о косяк Эльку. Та стояла, сложив руки на груди и рассеянно оглядывая класс Ольги Николаевны, при этом чуть сморщив нос.       «Не порть мне всё…» — Рина чуть ли не зашипела, но кое-как себя сдержала. Сейчас раззадоривать Эльку было себе дороже.       — А сама-то? Может, лучше подберёшь юбки и побежишь бить челом перед Сафроновой? Как ты обычно делаешь… — ровным тоном ответила Рина и демонстративно отвернулась. Нечего переживать. Сейчас она всё равно уйдёт. Выделиться перед директрисой важнее, чем вновь поиздеваться над никому ненужной девчонкой.       — Не боишься, что я расскажу о том, как ты тут прохлаждаешься? Да ещё и давишь на жалость учительнице? — сладко приулыбнулась Эля. Как только она одна умела. — Нехорошо получится, если подставишь Ольгу Николаевну, разве нет?       Держись. Держись.       «Да как она смеет?» — зубы у Рины оказались стиснуты до скрипа. Ногти больно впились в ладони — наверняка даже останутся ранки. Ей прямо так и казалось сейчас — что кровь закипает от пожара ярости, горящего внутри.       Вот бы выпустить этот гнев. Отшвырнуть какой-нибудь стул. Разбить окно. Вцепиться в Элькины волосы и трепать, трепать, пока не послышится её рёв. Чтобы в следующий раз она и на шаг приблизиться боялась!       Но это просто грёзы. Фантазии. На деле Рина вынуждена была перехватывать своё дыхание от злости, и постоянно повторять себе: «Держись, держись, ни к чему хорошему это всё не приведёт…»       Но всё же если эта змеюка расскажет директрисе про их с Ольгой Николаевной небольшой обман, не сдобровать никому.       Поэтому нужно заставить её замолкнуть. Только вот как?       — Ну и чего ты хочешь? Чтобы я просто пошла и постояла вместе со всеми в коридоре? Так претит мысль, что не все будут страдать? — огрызнулась Рина, делая шаг к двери.       — Мне не нравится мысль, что конкретно ты страдать не будешь, — Элька протянула это так едко, что становилось дурно. — А как я могу лишить себя такого удовольствия?       Рина почувствовала, что у неё перед глазами заплясали искры. На языке вертелись самые грязные ругательства, за которые впору было пройтись прутом по её губам.       Эта дрянь напрямую говорит, что наслаждается её страданиями!       — Я? Чего ты ко мне так пристала? Я же ничего плохого тебе не сделала! — Ринин вскрик, который должен был быть злобным, на деле звучал как вопль отчаяния.       Это и есть отчаяние.       — Тю, — присвистнула Элька, перешагивая порог и тоже подходя ближе к Рине, которую уже начало потрясывать. — Я делаю это, потому что могу. Подруг у тебя нет. Всем на тебя плевать. Поэтому за мои придирки… Мне. Ничего. Не будет.       Последняя капля упала в переполненную чашу.       Рина, неожиданно даже для себя, грубо схватила стоявшую и наверняка уверенную в своей неприкосновенности Эльку за предплечья и, чуть развернув девчонку, со всей силы толкнула её к дверям стенного шкафа.       «Мне ничего не будет…»       «Мне ничего не будет».       Ещё как будет.       Перед глазами были лишь размытые силуэты, а обжигающая изнутри ярость нашла выход в том, чтобы до хруста стиснуть плечи ненавистной одноклассницы и вдавить её в дубовый шкаф с узорчатыми дверьми.       — Сд-дохни, — стуча зубами, просипела Рина. Взгляд её смотрел точно в зрачки голубых глаз.       И с каким облегчением можно было увидеть там… Испуг. Испуг у вечно невозмутимой Морозовой!       Элька с надрывом вдохнула и задёргалась, пытаясь выбраться из стальной хватки соперницы.       — Ударишь меня? — прошептала она, не в силах вырваться. — Давай, посмей.       Нет. Настолько далеко заходить нельзя было. Наказание за драку, а уж тем более за чьё-либо избиение могло обернуться слишком суровым.       За спиной вдруг послышался цокот подошв и шуршание складок платья.       Рина уже почти успела расцепить пальцы и отшатнуться от Эльки, но почувствовала, как чьи-то руки хватают её саму за запястья и отдёргивают от сжавшейся Морозовой.       — Ты чего творишь?! — Рина с ужасом поняла, что перед ней склонилась и трясла за плечи никто иная как Феодосия — строгая старшегодка, не терпящая беспорядка. — Ты её ударила?       С губ Рины уже были готовы сорваться отрицания, как из угла раздались всхлипы. Вторая старшегодка, Зофья, склонилась над сползающей на пол и закрывшей лицо руками Элькой.       — Она… Она мне пощёчину отвесила… — Элька завывала так натурально, что Рина, открыв рот, и сама на секунду засомневалась в том, что не трогала Морозову и пальцем.       Но когда возмущённые взгляды старшегодок устремились на Рину…       Когда она сама осознала всю гнусность Элькиных обвинений…       Когда она представила последствия…       — Грязная лгунья! — взревела Рина и принялась рыпаться в хватке Феодосии. Уж сейчас бы точно не помешало бы отвесить Эльке оплеуху! — Я к тебе не прикасалась!       — Мы видели, как ты схватила её, когда вошли! — рявкнула Зофья и нежно обхватила Элькины ладони. — Тише, не плачь, голубчик… Сильно больно?       Элька, продолжая захлёбываться в фальшивых слезах, лишь кивнула.       «Ну это же неправда! Неправда! Как они могут ей так легко верить?» — захныкала Рина, не оставляя попыток отцепиться от пальцев Феодосии. Хоть самой принимайся реветь, топать, только бы её послушали! Только бы лишь раз её послушали!       — Единым клянусь, ничего я не дела…       — Ну-ка не богохульствуй! — цыкнула Феодосия и наконец отпихнула от себя девчонку. — А то мы не видели, как вы друг по передружке цапаетесь! Неприятностей захотели? Мы вам устроим! Зофа, — она развернулась к однокласснице, которая осторожно помогла Эльке подняться с пола и отряхнуть пыль от подола платья. — Эту в дортуар, а про эту, — небрежно махнула Феодосия в сторону Рины — Сафроновой доложим. Пусть она с мелюзгой разбирается.       «Директрисе?» — Рина почувствовала, как у неё сразу подогнулись колени, и как защипало в глазах. Директрисе расскажут!       Если повезёт, то Рине всего-навсего повесят позорную табличку со строчкой из Книги Соборов про наказание за жестокость, ждущее людей в Преисподней. А если удача обойдёт на сей раз…       За всё пребывание Рины в Пансионе её отлупили розгами только однажды. За то, что она по первой надерзила горничной. Но даже одной такой процедуры вполне хватило, чтобы навсегда отбить у девчонки желание пререкаться с кем-либо вовсе.       Давно зажившие отметины на спине словно вспыхнули заново.       Зофья, даже не глядя на Рину, увела шмыгающую и поникшую Эльку за плечи из класса. Феодосия же, последний раз сверкнув глазами, захлопнула дверь, оставляя Рину в гнетущем одиночестве.       Позади послышался ритм бьющего в окно дождя.       На класс словно накинули дымовой серый навес. Теперь и подумать нельзя было, что это какое-то хорошее место. Просто старая, промёрзлая комнатушка, отданная сиротам под учебное помещение. С кричащими от каждого шага, изъеденными временем досками. Со стёртой побелкой. Как и везде в этой усадьбе.       «Никто мне не верит… Всем на меня всё равно! Эта крыса была права!» — Рина закусила губы, но это не помогло: плач вырвался наружу хлюпом и надрывным кряхтением.       Колени со всей силы ударились о паркет, но это сейчас не имело значения.       «Ненавижу!» — с глухим кашлем ударила по полу Рина кулаком. Пряди волос липли к её мокрому лицу. — «Ненавижу этот проклятый Пансион! Ненавижу её! Ненавижу вас всех!»       Хотелось домой, до боли хотелось домой! В Черняковку. В старый сад, в затемнённую гостиную… К Маре. Хоть на миг вновь оказаться там, укрыться от всех напастей и ото всех злых людей.       Но все близкие мертвы. Маря мертва.       «К ней и отправлюсь!» — вдруг со злобой подумала Рина и обернулась на окно с размытыми дождевыми дорожками. — «Раз здесь я никому не нужна!»       Рина вдруг так ясно представила себя лежащей на земле в осенних листьях, бледную, с застывшим выражением печали на восковом лице. Тогда бы все они! … Все они поняли бы, как она страдала, все бы винили себя в её уходе! Все бы обрушились на противную Эльку, мол, это она довела бедную девочку!       «Да глупости это всё», — Рина размазала липкие капли слёз по щекам. Её просто похоронят на деревенском кладбище и вскоре забудут о существовании какой-то там Черняковой. Даже молиться за неё не будут, потому что церковь отвергает самоубийц.       «Что ж мне тогда делать?» — когти страха принялись раздирать грудь. При мысли о возможной порке душу Рины будто выворачивало наизнанку. Младшегодки ещё могут это перетерпеть, но для старших девочек не было унижения хуже.       Кусающий холод, бродящий по худой оголённой спине, насмешливые шепотки воспитанниц, осуждающие взгляды в затылок и пробирающий до костей ожог от прута…       Надо что-нибудь предпринять.       «Прекрати реветь», — Рина так настойчиво затёрла нос, что его начало покалывать. Плачем всё равно ничего не исправить.       «Я опережу Зофью!» — с неожиданной решимостью поднялась Рина с пола. На потные ладони и платье налипла беловатая пыль. Хватит сносить весь произвол! «Я признаюсь в том, что схватила её, это верно. Но я буду до последнего доказывать, что я её не била! Так-то!» — внутренний огонь воспылал в Рине как никогда. И чтобы избежать порки и унижения она готова была пойти даже на отчаянный для себя шаг.       «Зайду к директрисе…»       Сомнительно, да. Но зная Сафронову, может, она сжалится над ученицей, самой сознавшейся в «злодеянии».       Хуже, чем сейчас, всё равно навряд ли будет.       Рина, призвав всё своё мужество и не давая себе и мгновения передумать, с грохотом распахнула дверь в класс. Главное, не растерять своё желание справедливости у кабинета Сафроновой.       Подошвы туфель практически заскользили по паркету на пути к лестнице.       Хотя на крутых ступеньках, как бы сейчас ни спешила Рина, всё равно пришлось задержаться.       На втором этаже, где располагались ученические дортуары, уже слышался гул воспитанниц в коридоре через пролёт ниже. И к этому шуму добавился неожиданно раздавшийся возглас Ольги Николаевны:       — Что?!       Рина приостановилась, пробегая вдоль стены и дверей дортуаров. Чего учительнице понадобилось здесь? В такое время? Ей сейчас следует быть внизу, ожидать взысканий Сафроновой.       Более того, что это Ольге Николаевне нужно в ученическом дортуаре? Проверяет что ли кого?       Рина продолжила свой путь, встав на цыпочки. Вот в данную минуту ей точно понадобилось бы умение пройти так легко, чтобы ни одна половица не «рыкнула»!       Девочка прислушалась ещё настороженнее: едва уловимая поступь учительской обуви и шуршание юбок раздавалось через три двери. Из их с Настёной запертой комнаты.       Сердце по непонятной причине застучало быстрее.       — Я говорю, что необходимо было подождать меня, — голос второй женщины Рина бы узнала из тысячи: жёсткий и уставший.       Сафронова.       «Директриса тут!» — Рина зажала рот рукой, чтобы сдержать оханье. Ладно, Ольга Николаевна, но Сафроновой-то тут что понадобилось? И про что это она толкует?       Рина, пригнувшись, подобралась ещё на полшага ближе к дортуару.       — Подождать? Сколько? Люди тоже нас ждали, — Рина поразилась, насколько смело и дерзко Ольга Николаевна сейчас вела беседу с самой директрисой. Да и вообще… Никогда у учительницы не было такого злобного тона. — Господину Скворцову, например, необходимо было срочно уезжать ко вчерашнему дню.       — И поэтому вы решили проворачивать всё без моего ведома? — Сафронова тоже не лезла за словом в карман. Они обе… Явно ссорились. Только вот по какой причине?       — Волнуетесь, что обманем на выручку? Расписка на вашем столе в кабинете. Сверяйте, — с издёвкой произнесла Ушакова.       «Какая наглость! Что это с ними со всеми?» — сжалась в комок Рина. Она точно не пребывает во сне?       Со стороны Сафроновой послышался вздох.       — Я доверяю тебе, Ольга… — и, помолчав, продолжила. — Кто приезжает сегодня?       — Левский.       — Хм… Не думала выдать ему ту, из средних классов? Такую, чернявую?       «М-меня?» — у Рины почти вырвался вскрик, но она вовремя прикусила язык. Из девчонок среднего звена у неё были самые тёмные волосы. — «Кому это ещё значит… Выдать?»       Может, они ищут покровителей для воспитанниц? Тех, кто по окончанию учёбы возьмут их к себе на службу — гувернантками, няньками, или, в крайнем случае, подыщут будущую супругу для сына.       Такая практика была нередка — Зофья хвасталась, что она поступит в дом к одному из членов Совета.       Но Ольга Николаевна ответила на это почему-то с испугом:       — Чернякову? Нет. Не сейчас.       — Это ещё почему? У неё вроде даже дальней родни не осталось.       — У меня всё рассчитано. К тому же…       — К тому же у тебя появилась любимица? — при этих полных иронии словах сердце Рины почему-то облилось кровью. Как будто Ольге Николаевне ставят в упрёк, что она симпатизирует такой… Такой невзрачной ученице.       — Любимица? Бросьте, Анна Михайловна, — отрезала Ушакова. — Вы знаете, у меня нет и не может быть любимиц. Идёмте, — судя по всему, она приблизилась к выходу. — Мы и так припозднились.       Рина, почти как на крыльях, проскользнула мимо злополучной двери.       Конечно, такой ответ ожидался. Конечно, не стоило надеяться, будто Ольга Николаевна питала к ней какие-то тёплые чувства. И всё же…       И всё же где-то в глубине души Рина не признавала такой расклад. Наверняка это Ушакова просто притворялась перед директрисой. Да, точно.       Не могла любимая учительница так хорошо к ней относится и врать при этом в глаза.       Рина быстро прошмыгнула к лестничному пролёту и юрко скрылась в тени. Пару минут у неё ещё оставалось, чтобы прибежать к остальным на нижний этаж.       Но на последней ступеньке ей вновь пришлось остановиться.       Под арочным сводом притаилась Элька. Только вот на этот раз не было похоже, будто она кого-то выжидала. Да и выглядела она потрёпанной — из колоска выбилось пару тонких прядок, глаза и нос красные.       Но искра раздражения в душе Рины не заставила себя ждать.       «Умри».       Внезапно Элька подняла голову и уставилась на Чернякову поистине… пустым взглядом.       — Марина, — от этого имени, прозвучавшего от Эли, Рина вздрогнула.       Никогда ещё в жизни Элька не звала её иначе как «Чернякова».       И то было славно.       — Возрадуйся… тварь, — беззвучно произнесла Рина и, не обращая внимания на ненавистную одноклассницу, зашагала прямиком в коридор.

***

      «Нынешний день прошёл тяжело.       Одна лишь радость — директрисе, видно, обо мне так и не доложили. Зофья порывалась — она при мне подскочила к Сафроновой с возмущённым видом, стоило увидеть, что я спустилась на первый этаж и встала наравне со всеми. Но директриска неожиданно сказала, что устала с дороги и со всем разберётся завтра. Вообще со всем. Даже, что касалось нас — метнула взгляд на ряды учениц, да и махнула рукой.       В городе такого никогда не бывало.       Что-то происходит. Что-то определённо творится странное. Ещё и разговор, который я сегодня по случайности подслушала… Он никак не выходит у меня из головы. Он отвлёк меня даже от происшествия с Элькой.                    О ней я и думать не хочу. Если бы я могла выбрать, кто бы заболел и уехал в лазарет, то она стала бы первой. Все мои пожелания ей смерти — к своему стыду, не истерия от переизбытка чувств. Иногда кажется, что я действительно этого жду.       Но плевать мне. Сейчас дела поважнее имеются.       Во-первых, мне жизненно важно узнать смысл разговора Ольги Николаевны и Сафроновой. Что за «выдачи», что там у кого рассчитано и почему это Ушакова отказалась от моего участия… Во-вторых, нужно что-то делать с Настькой. Бедолага вернулась с занятий необычайно сонной, и, не раздеваясь, легла спать. Так и сопит в постели с семи часов. Боюсь, болезнь её точно подкосила… Я тут Эльке захворать желаю, но, похоже, сейчас остерегаться этого надо именно мне.       Одним словом, скука, которая съедала меня в начале, начала постепенно рассеиваться…»       Тусклый ореол света, исходящий от скрученного фитилька засаленной свечи, погас. Дортуар оказался опутан вуалью темноты.       Рина откинулась на спинку стула и небрежно отшвырнула перо. Недавно на часах в коридоре пробило одиннадцать, конечно, ей давно пора спать. Даже судьба задувает ей свечу.       Чернота за окном снова оказалась подсвечена серебристым бликом луны, которая походила на фарфоровое блюдце на сажевой скатерти. Ветер чуть дёргал ставни.       Осенние ночи — с налётом мороза, слякотные и свежие.       «Да пошлёт мне Единый упоко…» — сложила уж руки в молитве Рина, как до её уха долетел противный скрип половиц.       От этого звука внутри царапало раздражение. Больно эти «рыканья» и стоны досок резали слух в абсолютной тишине. Днём они тонули в беготне девиц, всеобщей суете и прочем, и прочем… Но ночью каждый шорох становился громче в тысячу раз.       Да ещё так равномерно… Скрип-скрип… Скрип-скрип…       «Да это ведь дежурные!» — спохватилась Рина, соскочила со стула и нырнула в свою постель под одеяло. Впервые она поблагодарила Единого за то, что в усадьбе такие старые половицы. А то можно было и не услышать шагов учителей или горничных…       Рина отвернулась к стене и принялась изучать крошечные пятнышки, сколы и ниточки паутины, которые тенями выделялись на белоснежной стене.       В коридоре всё ещё раздавалось шарканье.       «Так долго… Будто ходят не по одному…» — зевнула Рина. Дрёма начала потихоньку закрывать ей глаза.       Скрип-скрип… Скрип-скрип…       «Настьке хорошо… Она спит как убитая…»       И так бы Рина окончательно очутилась во сне, если бы её не заставил вздрогнуть звук отпирающейся двери.       «Притворись!» — Рина зажмурилась и в то же время попыталась сделать выражение лица безмятежным. Ну ничего себе! Никогда ещё никто не вламывался в дортуары посреди ночи!       Ни в коем случае нельзя переворачиваться, как бы ни хотелось увидеть, чего это там кому-то понадобилось. Может, ночной обыск? Рина ещё раз напомнила себе, что дневник спрятан в прорези матраса. А его сейчас точно обыскивать не станут…       Какая же. Охота. Взглянуть.       Рина внимательнее прислушалась к тихим звукам. Поступь тяжёлых сапог. Шорохи юбок. Стук медного кольца на ручном фонаре. В нос ударил запах парфюма Дарьи Ивановны.       Точно учителя.       А затем чьё-то кряхтение, стон деревянной кровати и снова скрипы половиц.       Ледяная волна странного, суеверного ужаса накатила на Рину так резко, что всю дремоту сняло как рукой. Едва дождавшись, когда же дверь дортуара вновь захлопнется и навязчивое «шарк-шарк» утихнет в дали коридора, она с всхлипом перевернулась на другой бок и уцепилась взглядом за постель Настёны.       Девчонки не было. Только смятые простыни на её месте.       — Это ведь не ночные видения? — прохрипела в пустоту Рина, свесив ноги с кровати. — Единый, её же действительно нет, так?       Она же не сходит с ума? Настёна была здесь, была ещё четверть часу назад? Куда подевалась соседка посреди ночи?       «Я не безумна, не безумна, не безумна!» — судорожно затряслась Рина и подскочила с матраса.       Ей нужен был фонарь, манишка и умение быть такой незаметной и невесомой, чтобы ни одна половица не «рыкнула» при ходьбе.