XI.

      Дорога была расхлябанная, сырая и узкая, так что колёса старенькой кривой коляски постоянно застревали в вязкой грязи. А кругом — лишь промёрзшие, покрытые инеем поля, да скатерть неба, такого противного цвета — словно его специально подкоптили над горелкой, и оно посерело.       Элька запахнула полушубок. Ноги у неё уже давно заледенели, но согреть руки надежда ещё оставалась — надо всего-то засунуть их поглубже в рукава…       Мать сидела рядом, сонливая, безучастная и перебирающая в руках чётки. Может, Элька и хотела бы как-нибудь её встряхнуть, положить голову на плечо, но уже давно усвоила — ни к чему это не приведёт, или, более того, на неё ещё и прикрикнут. Чего в таком случае разводить телячьи нежности?       Извозчик, грубо выругавшись из-за очередной ямы, стегнул лошадь. Даже дам не постеснялся. «А ведь матушка последние деньги потратила, чтобы добраться в эту глушь», — настроение Эленьки становилось всё мрачнее. Вид полей, громкий, развязный говор, который она услышала на близ лежащей сельской площади у здешних людей, и самое главное — долгие, безмерно долгие дни, которые ей придётся провести в имении у господина Овчинникова. Так странно получается. Отчим у неё теперь — с одной фамилией, мама — с такой же. А вот у самой Эльки прежняя, Морозова. Нет, то было славно, не хотелось привыкать к другой, но всё же различие в фамилии сделало и без того большую расщелину между ней и матерью ещё глубже.       Элька так и чувствовала себя отрезанным ломтем — пока готовилась свадьба, пока мать и новоиспечённый отец всё решали вместе какие-то дела, продавали матушкино старое имение. Эльке не нравился господин Овчинников, хотя все её уверяли, что должно быть в точности наоборот. Мол, человек доброй и широкой души, не постеснялся взять в жёны себе женщину с ребёнком. И ладно бы просто вдову, так нет же…        «Мать твоя — потаскуха последняя», — прошипела как-то двоюродная тётка, сидя за фортепиано. Это был первый раз, когда маленькая ещё тогда Элька осмелилась спросить, почему её маму больше никто не хочет брать замуж. «Она же у меня такая красивая, и кучу всего знает… Почему к ней ни один господин не придёт свататься?»       — Связалась с каким-то нищим офицером, — продолжила тётка и гневно стукнула по клавишам. — «Влюбилась», видите ли. Испортила всю репутацию своей семье. Уважаемой семье! Теперь вот сидит с тобой, — последнее тётушка проговорила уже скорее с сочувствием. Как Элька много раз подмечала, многие судачили о её матери злобно, но о её дочери — практически всегда с горькой жалостью.       Об отце, который по идее должен был быть, как и у всех детей, про которых она слышала или читала в книгах, Элька задумывалась редко. Наверное, где-то он есть, но зачем он нужен, если не захотел остаться с её прекрасной матерью?       Маму, вопреки злостным комментариям родни, Элька в раннем детстве наоборот горячо любила, даже если подобной любви в ответ не получала. Она чрезвычайно редко ругала дочь, и уж тем более не поднимала руку. От неё приятно пахло, и она всегда носила изящные кисейные платья. Когда каждое лето они все вместе гостили у дедушки в имении, Элька часто заглядывалась на сидящую на скамье матушку — ну точно белая мраморная статуя, с трепыхающейся на ветру шляпкой и подолом до пят.       Эмоции, которые мать показывала, тоже больше походили на эмоции статуи. Да, вывести её из себя было трудно, но и вызвать улыбку, смешок, тёплый взгляд тоже представлялось невыполнимой задачей.       Когда Элька пару месяцев назад услышала о помолвке, в её уже давно потерявшей надежду душе невольно всколыхнулось предвкушение — возможно, влюблённость как-то растормошит вечно холодную матушку? Но так думать было более чем наивно. Никто там никого не любил, а мать схватилась за первого попавшегося «благодетеля», который по неведомой причине согласился взять в жёны женщину сомнительной репутации да её нагулянную дочь.       Обо всём этом Эленька вспоминала, прислонившись головой к высокой и жёсткой спинке коляски. Она знала, что в лучшем случае её жизнь никак не изменится, а в худшем ей придётся заново привыкать к месту, к новым дворовым, да ко всему…       Раньше они с мамой жили в тёплом городе, где царило жаркое лето и леденели зимние стужи, а теперь приехали туда, где в середине января развелась такая слякоть…       Наконец, за чередой бесцветных полей выглянула крыша усадьбы. Ничего не скажешь, построено имение явно было вдумчивым хозяином, который не поскупился на крепкие ставни, крыльцо и ворота.       Перед тем, как остановиться, коляска подскочила на кочке, и Элька, подпрыгнув, ойкнула, на что получила резкий взгляд матери — впервые за долгое время. Даже не знаешь, быть польщённой или нет…       Господин Овчинников или, как его обычно звала мать, Дмитрий Львович, стоял перед воротами в толстом тулупе и с чересчур длинной тростью. Мужчиной он был высоким, с густыми каштановыми волосами и такой же бородкой. Морщин у него не наблюдалось, да и вообще, выглядел он даже моложе своих лет. Оттого ещё больше вопросов возникало в голове у Эльки — зачем такой успешный во всех отношениях человек женился на её матери?       — Как дорога? — без предисловий спросил он, взяв у жены саквояж. По его виду не скажешь, что ему не наплевать на ответ, но всё же формальности необходимо было соблюдать.       — Неважно, — честно ответила Ирина Кирилловна и отряхнула запачканное сырым снежком пальто. — Мы ужасно устали и чуть не простыли. Вели поставить чего-нибудь горячего на стол.       Вместе мать и отчим прошли во двор, пока Элька неловко семенила за ними следом. Овчинников будто её и не заметил, но это и хорошо. Меньше ненужных разговоров и объяснений.       Минуту назад Элька была готова очутиться где угодно, только бы не на промозглой улице, но теперь, зайдя в вестибюль усадьбы, она захотела вновь выйти во двор. Всё было тёмное. В комнаты не проникал свет — на окнах висели массивные гобелены. Разговоров дворовых тоже не слышно — они тихо передвигались в мягкой обуви, а вместо речи скорее мямлили. Обстановка совсем не походила на привычную Эльке — у них в дедушкином поместье всегда царили неугомонные голоса прислужных девок, игра на фортепиано, все спальни и столовую заливало солнце… Даже зимой было светло и весело.       «Надо просто привыкнуть», — снова напомнила себе Элька, опустив голову. Овчинников велел наводить обед, но есть не хотелось совсем. Ей бы просто отогреться под одеялом и поспать, а дальше… Неважно, что дальше, главное, сейчас добраться до спальни.       — Могу я узнать, где можно прилечь? — Элька ворвалась прямо в беседу матери и Дмитрия Львовича, но ошибку свою осознала уже позже.       Мама обернулась к ней с очередным выражением неудовольствия на лице. Да что с ней такое? Уже второй раз за день хмурится из-за каких-то мелочей…       Овчинников тоже посмотрел на неё строго, но ответил сдержанно:       — На этом этаже, последняя слева дверь.       «Почему на нижнем, как у какой-то прислуги?» — Элька сжала ручки своего маленького детского саквояжа. Её явно нельзя было назвать той, кто довольствуется малым и той, кто благодарна за каждый кусок хлеба. Да, родня называла её мать «падшей», а её саму, как дочь, злые языки нарекли «вырожденкой», но это не отменяло того, что происходила она из знатного рода!       Обиженная на равнодушие матери и неучтивость Овчинникова, Элька оставила их обоих у порога столовой без лишней драмы. Лучше уж пойти и подремать, чем таскаться за взрослыми как тень. Тем более как никому не нужная тень.       Она с кипящим внутри раздражением прошагала по коридору, сплошь укрытому синим безвкусным ковром в поисках самой последней двери. Судя по опустелости и давно потухшим лампам на стене, в этом крыле действительно мало кто жил, ну или здесь ютились лишь пару дворовых.       Дверь в её комнату оказалась не запертой. Обстановка там, вопреки ожиданиям, была небогатой, но достаточно уютной — вместо тяжёлых занавесок с карнизов ниспадал лёгкий тюль, а помимо широкой кровати с кружевной накидкой у стены даже расположился небольшой столик с зеркалом. Обои, и те были не тёмные, в отличие от всего прочего — нежно голубые, в тонкую полоску.       «Довольно миленько», — наверное, Элька настолько разочаровалась во всём остальном доме, что сейчас собственная комната показалась ей хоть чем-то хорошим и радующим.       Она скинула полушубок, бросила на спинку стула и туда же стащила со вспотевшей шеи платок. Наконец-то противная шерсть больше не будет колоть кожу!       Саквояж тоже оказался небрежно убран куда-то в сторону — Элька уже из последних сил сдерживалась, чтобы не плюхнуться на постель прямо в верхней одежде или с сумкой под боком. Дорога и постоянное беспокойство вымотали её до непреодолимой сонливости, так что даже когда удалось улечься на кровать прямо поверх одеяла, болящую голову всё не оставляли мысли:       «Возможно, здесь только зимой так тоскливо… А летом всё зацветёт, река отойдёт ото льда. Может, тут есть ещё девочки моего возраста, хотя бы в нескольких бы часах езды. А, быть может, меня вообще на лето снова отправят к дедушке…»       Все эти вопросы кружили перед Элькой, как очень медленная скрипящая карусель, от цветастых флажков которой начинало рябить в глазах. А ещё это укачивало, словно волны, которые вместе со сном постепенно смывали все тревоги и погружали в забытье, словно в тёплую толщу воды…       Разбудило Эльку, вот странность, простое тиканье часов. Этот надоедливый звук ворвался в её прекрасный глубокий сон и больше не позволил закрыть глаза. А ещё ко всему этому как некстати добавился внезапный жуткий голод, который обрушился на ослабевшее тело. В действительности, когда Элька в последний раз обедала? Кажется, это было прошлым вечером…       «Вот Нечестивый!» — стиснула она зубы и перевернулась от стены на другой бок. За оконном стеклом сгущались краски ночных сумерек. Вероятно, время было совсем позднее, поскольку с улицы не доносилось ничьих голосов, хотя вечером девки обычно развешивали тряпьё или мужики пилили дрова. А коли этого нет, значит, все спали, кроме старого пса у будки, то и дело завывавшего на каждый шорох.       «Надо снова уснуть», — потёрла глаза Элька и вздохнула. Тянущее чувство в желудке, пока она раздумывала, только усилилось, а провалиться в дрёму, конечно, больше не получалось. Она просто-напросто выспалась, и теперь тело и разум требовали иного досуга.       Элька с опаской взглянула на дверь комнаты.       «Наверняка все уже спят, и я никого не потревожу… Просто загляну на кухню и попрошу у кухарки какую-нибудь баранку. А даже если там никого нет, то сама возьму, что мне нужно».       Да, ходить вот так вот ночами по коридорам невежливо, но разве это теперь и не её дом? Она просто голодна.       С разгорающейся решимостью Элька привстала с постели и, оправив чуть мятое платье, двинулась в коридор. Чем дольше она продумывала свои действия, тем дальше отступал непонятный страх — точно, всего-то надо любезно попросить поесть. Не такое уж это и наглое требование, ведь так?       Более того, может, она даже найдёт по дороге какой-нибудь шкаф с книгами или попросит вышивку. Надо же ей чем-то занять свободную половину ночи, пока её снова не начнёт клонить в сон.       Элька осторожно приотворила дверь и медленно двинулась по коридору. Кругом не зажгли ни одной свечки или лампы, так что пробираться приходилось не иначе как на ощупь — а именно чувствовать стопой противную шершавость синего ковра, который так не приглянулся Эльке днём. Это надо же, расстелить такое убожество… Вот у её маменьки отменный вкус. Она уж наведёт здесь порядок! Наверняка с её приходом комнаты станут светлее, а ковры приемлемее…       Элька с горем пополам добралась до вестибюля и с облегчением заметила, что на паркет упала тоненькая полоска жёлтого тёплого света, проникающая из приоткрытой двери столовой. Так, значит, там кто-то есть! Ей даже не придётся самой хозяйничать, нужно лишь просто попросить…       Она воодушевлённо двинулась к столовой и без задней мысли отворила дверцу, по привычке попытавшись выдавить усталую улыбку.       Нечестивый.       За овальным столом, лицом к двери, при единственном свечном огарке, сидел Дмитрий Львович, с самым мрачным выражением крутя в мозолистой руке рюмку. Затем глаз цеплялся за целую прозрачную бутылку на столе, поблёскивающую в тусклом свете…       «Невовремя я», — стушевалась Элька и собиралась уже без промедлений уходить. Встречаться с отчимом не хотелось.       Но шуршание подола выдало её с потрохами.       — Эй, чего ты там стоишь? — тихо гаркнул Овчинников, перестав крутить злополучную рюмочку. — Чего шныряешь ночами по чужому дому?       — Прошу меня извинить, — спряталась за дверным косяком Элька. Щёки её тут же вспыхнули алым. Нехорошо как вышло! — Я просто хотела немного поесть и отыскать маменьку… Сейчас пойду к себе.       — Днём надо было это делать, — отрезал отчим и вдруг недобро прищурился. — Поди-ка сюда, на пару слов.       Мурашки пробежали по спине Эльки. Её редко ругали, это правда, но каждый раз, когда мама или дедушка подзывали её «на пару слов», было ясно — взбучки не избежать.       И что-то сомнительно, что сейчас будет по-другому…       «Ну, сама виновата», — поёжилась Эленька и, обняв себя за плечи, ввалилась в столовую.       Она продолжала стоять на пороге; Овчинников поманил её пальцем ближе. Она сделала пару шагов и застыла у конца стола; отчим снова грозно взглянул на неё:       — Да подойди же ты прямо сюда.       Элька больше не могла сдерживаться и позволила своим бровям сдвинуться к переносице. Всё-то ему не нравится!       В конце концов она приблизилась прямо к другому концу стола и встала по правую руку от Дмитрия Львовича.       — Вот что, Лена…       — Эля.       Внезапно запястье Эльки пронзила жгучая боль — удивительно, как сильно могут сжимать руку человеческие пальцы.       Она инстинктивно попыталась вырваться, ещё толком не осознав, что случилось, как Овчинников резко дёрнул её в свою сторону, прямо к лицу, от которого несло водкой.       — Вот что, Лена, — повторил он, глядя в бледное, напуганное лицо падчерицы. Глаза его налились кровью, да и вообще на лице без труда читалось едва скрываемое бешенство. — Не думай, что вольна делать в этом доме, что хочешь и относиться ко мне без уважения. Я здесь власть и закон, понятно?       Эльке, честно говоря, было всё равно, что там бормотал отчим — гораздо больше её напрягали ломота и хруст собственной руки, когда мужские пальцы всё сильнее сжимали тонкое запястье. Наверняка останутся синяки…       «Нечестивый… Будь ты проклят!»       — Как вы смеете! — вырвалась она из последних сил, чувствуя, как на коже рдеют мелкие царапины от ногтей. Это возмутительно!       Её никогда никто и пальцем не трогал, какие бы проделки она под час ни творила. А тут всего лишь за вылазку из комнаты её так грубо схватили!       Вместо ответа отчим поднялся со стула и одним тяжёлым движением увесистой ладони отвесил хлёсткую пощёчину.       Силы названный отец явно не сдерживал, потому что ноги у Эльки подогнулись, и чтобы окончательно не упасть на пол, ей пришлось одной рукой схватиться за край стола, а другую прижать к горящей щеке.       Больно.       Очень больно.       И унизительно.       «Да как он может…» — остервенело подумала Элька, и из глаз у неё брызнули горячие слёзы — нет, вовсе не от страха или вины. А от безудержной, пылающей внутри и доводящей до тряски злобы.       — Прекратите! — воскликнула она, когда Овчинников снова занёс ладонь. — Я всё расскажу матери!       — Беги, рассказывай, — спокойно ответил отчим. — А я посмотрю, как она станет перечить единственному человеку, который согласился взять её саму и её непутёвое мелкое отродье в дом.       «И расскажу!» — стуча зубами и сглатывая слёзы, убеждала саму себя Элька. Завтра же утром расскажет! И они тут же уедут! Не было и не будет больше никаких свадеб и помолвок! Они станут жить с маменькой вдвоём, как раньше.       Потому что никто не смеет её бить. Ни родные, ни чужие люди.       Или, даже если уж они останутся, то мама обязательно сделает так, чтобы дочку никто не трогал.       Знала бы тогда Элька, что ничего настолько просто в жизни не бывает. И что после этой злополучной ночи ей ещё долго будут вспоминаться строки из Книги Соборов:

      «И заложил Единый в сердце человека страсти — и главной из них были непомерность вкупе с безнаказанностью. Ибо свершивший над тобою зло человек не остановится один раз; а будет продолжать он, пока не насытится».

***

      Мама ничего не сделала.       Элька вбежала к ней в комнату с первыми рассветными лучами, не постеснявшись перепуганных её громогласностью крестьян. И рассказала всё, как и обещала — не утаив ничего и не сдерживая себя в возмущениях.       Но только вот ни единой эмоции, кроме обычного безразличия, у матери на лице не появилось.       Может, это холодная ярость? И сейчас она пойдёт и выскажет Овчинникову всё, что о нём думает?       Но мама ничего не сделала.       — Помолчи, — буркнула Ирина Кирилловна, сложив руки на коленях и прервав тираду дочери. — Просто не попадайся ему на глаза и не смей прекословить.       — Но мама! — Элька подавила жгучее желание приобнять матушку за плечи и заглянуть ей в глаза. Неужели ей совсем не было жаль? Или она просто боится? Но она же всегда была такой волевой! Самой-самой смелой женщиной, которую Элька только знала.       Да она просто не могла позволить кому-то ударить своего ребёнка. Она себе этого не позволяла.       — Но ты никогда меня не била…       — Может, зря я это и делала, — ядовито проскрежетала мать. — Ступай. Иные дети и не обращают внимания на такие мелочи.       Элька застыла у маминой кровати со сжатыми кулаками. Она… Она ожидала чего угодно, но не такого исхода.       Эти слова были похожи на выстрел из револьвера в грудь. Такие же внезапные, пугающие и безумно больно ранящие.       Наверное, Эля предпочла бы в действительности получить пулю, чем однажды услышать подобное.       Такого ведь просто не может быть, нет!       Но в конце концов, Эльке пришлось пристыженно уйти. В голове крутилось очень много разных мыслей, начиная от ненависти к отчиму, заканчивая в итоге сомнениями в своей правоте.       «Я же знала, что поступаю не совсем правильно. Так чего я ждала? Обычного выговора?»       Что если раньше к ней и правда слишком мягко относились? Что если её избаловали?       Что если она заслужила?       «Нечестивый…» — Элька уронила голову в руки, сама не зная из-за чего сгорая со стыда. Она всегда жила в одной обстановке, в доме, где её если не холили и лелеяли, то просто оставляли в покое. И она всегда считала это самым правильным. Но, может быть, это как раз таки её жизнь была не такой, как подобает? Дворовые же выхватывают прутом за проступки.       «Но я же не крестьянка…»       Сердце у Эльки в самом деле почти разрывалось. Она чувствовала, как её и так хрупкая гордость оказалась растоптана, размазана вместе со всем тем, во что она раньше верила.       Она знала, что в новом «доме» будет тяжко, но не думала, что перемены станут такими мрачными и болезненными.       Она просто надеялась, что её, как и раньше, просто не будут замечать. Элька — всегда тень. Никогда не отсвечивает.       «Мне нужно продолжать в том же духе. Раз теперь этот мужчина решил взяться за моё воспитание, значит, вовсе не буду давать ему повода меня наказывать».       Да. Никаких поводов.

***

      Поводы были.       Поначалу Элька действительно старалась придерживаться тех правил, что требовал от неё новый дом. Их было немного, но каждое доставляло Эленьке настоящие мучения.       Нельзя громко разговаривать, бегать, прыгать; можно играть на фортепиано, но только часок в день. Книги из кабинета Дмитрия Львовича тоже брать было запрещено, а новые Эльке привозили редко. На дерзкие вопросы, чем же она тогда должна заниматься, Элька получила звонкую оплеуху, и с тех пор прикусила язык.       Раньше Морозову редко волновало, что она незаконнорождённая. Наверное, ей просто было не до конца ясно, за что все так яро осуждали её мать. Просто не нравились некоторые последствия. Одно из них она в полной мере ощутила, пока страдала в имении Овчинникова от скуки — её не принимали ни в какой пансион.       Эльке там и не хотелось прежде учиться — больно много правил, да и выезжать оттуда нельзя. Но сидя в четырёх стенах своей комнаты, то и дело выхватывая затрещины за каждый непочтительный взгляд, она была готова уехать куда угодно. Там хотя бы есть другие люди, кроме дворовых, которые в доме Овчинникова больше походили на немые тени. И голову бы её занимали уроки, а не постоянные мысли о том, как бы не проколоться перед отчимом и избежать очередного тумака.       О… Эти мысли.       Может, по первой Элька и пыталась слабо протестовать и пререкаться, но очень скоро поняла, что слова её — действительно пустой звук. Только больше раззадоривают злость.       На её плечах всё чаще стали расцветать синяки — то тяжёлый кулак опустится на её лопатку из-за медлительности, то пальцы больно дёрнут за прядь волос из-за опрокинутой чашки. И если сами удары ещё можно было перетерпеть, то возиться ночью на постели, пытаясь устроиться так, чтобы царапины не щипали, а руки не ломило, было сущим кошмаром.       «Когда-нибудь это закончится… Скоро это закончится…» — Эльке оставалось только успокаивать себя каким-то эфемерным ожиданием. Возможно, вскоре она подрастёт, и лупить её за проступки станет уже просто смешно…       И она ждала, ждала, ждала… День за днём. Не плакала, потому что это было «ниже её достоинства».       Но даже Элькино терпение однажды пошатнулось.       Кажется, это было в начале весны. Элька увидела за окном первые солнечные лучи и подумала, что уже достаточно растеплело, чтобы выйти на улицу в одной не очень толстой шали.       Вернулась она довольная, румяная, а потому позабывшая, что вообще-то всегда следует быть настороже.       Отчим ждал её в вестибюле, а неподалёку, со сложенными на груди руками стояла мама — бледная, с острыми скулами, словно после болезни.       — Ты что же это думаешь, — начал он глухим голосом. — Что ты так находишься, а мне потом на свои сбережения тебя лечить? Или чахоткой хочешь нас всех заразить?       Хорошее настроение Эльки после первой весенней прогулки как ветром сдуло. Она нервно запахнула шаль и, опустив глаза в пол, по привычке сжала плечи. Она могла бы сейчас начать спор о том, что там совсем не холодно, и что походила по двору недолго, но смысла в этом не было. Она только подлила бы масла в огонь.       В огонь, который сейчас полностью её сожжёт.       — Этого хочешь? — рявкнул тем временем Овчинников. — Чего молчишь? Отвечай!       Говорить что-то — опасно, но молчание и вовсе вызвало бы в нём ярость.       — Нет… — пробормотала Элька, не решаясь сделать хоть один шаг по направлению к своей комнате.       Единый… Поскорее бы он уже отвесил ей пощёчину или подзатыльник, а после отпустил.       Но пощёчины не последовало. Вместо неё Элька вдруг ощутила сильный жалящий укус на левой руке.       «Что это, Нечестивый побери?!» — горящая боль медленно растекалась по коже, будто её насильно прислонили к печке. Элька не сдержала слёз и согнулась, силясь разглядеть, чем это названый отец ударил её в этот раз.       Это был прут. Тоненький, гибкий и вдобавок смоченный в воде.       — Дима… — Элька, преисполненная надеждой, услышала тихий мамин голос. Может, хоть на этот раз она что-нибудь скажет!       — Иди, Ира, — сурово отрезал Овчинников. — Ты и сама прекрасно знаешь, что твоей дочери не доставало воспитания.       «Нет… нет, нет, нет!»       — Мама! — Элька рванула вперёд, едва почувствовав, как ногти отчима впились в её плечо. Ноги у неё подогнулись, так что ей пришлось даже опуститься на одно колено от накатившей слабости.       «Она не может сейчас промолчать… Не может, если любит меня…»       — Мама, не оставляй меня! — всхлипнула она, не заботясь о том, насколько унизительно это выглядело. — Мама, пожалуйста!       Мать застыла около выхода в коридор. В глазах её, кажется, мелькнуло сочувствие…       Ну не могла же она терпеть это. Не могла же просто смотреть.       Да, смотреть она не стала. А просто ушла.       Скрылась в тени коридора, только махнув подолом платья напоследок.       Следующий обжигающий удар прутом по спине показался Эльке ничем по сравнению с тем, какой раскол в душе она испытала, сидя вот так вот в середине вестибюля и крича матери вслед.       «Даже когда я молю о помощи… Ты не пришла».       На паркет упало несколько капель. Плечи задрожали.       «Она никогда меня не любила».       Элька ощутила, как болезненно набухают следы на руке и спине.       «Ей всегда было всё равно».       Овчинников грубо поднял её с пола за клок спутанных волос, но и это не вызвало у Эльки никакой реакции.       «Я осталась одна».

***

      В день, когда Эльке исполнилось двенадцать, с самого утра разразилась гроза.       Дождь колотил в ставни, сквозняк дёргал тюль, а на светлом паркете то и дело отпечатывались тени от молний.       Элька устроилась на кровати и пыталась погрузиться в единственный учебник, который ей удалось с особой осторожностью стащить из кабинета отчима. Умом она понимала, что этот поступок до боли глупый и рискованный, но, впрочем, ей и так бы досталось за что-нибудь иное. Так что потерпеть пару ударов за книжку не так уж и обидно.       Спина у неё чесалась и начина потихоньку пульсировать после очередного скандала. С того случая после весенней прогулки и полной Элькиной опустошённости из-за «воспитательного процесса», Овчинников, кажется, понял, что прут и правда самый действенный метод устрашения. Так что выхватывать Элька стала чаще и больнее.       Как-то, встав в бане перед зеркалом, она смогла увидеть, почему её спина больше не ощущалась гладкой — на лопатках и чуть выше у неё теперь навсегда зардели шрамы на месте рассечённой кожи.       «Я… Я уродина».       Следы от прута показались Эльке безобразными и постыдными настолько, что потом она ещё долго не решалась глядеть на свою спину. Ей претило то, что напоминание о её самых унизительных и неприятных мгновениях теперь с ней навсегда, как клеймо у какой-нибудь преступницы. Да и выглядели они… страшно. Никто никогда не захочет больше смотреть на её кожу в этих местах, и осуждать за это нельзя было — кому приятно наблюдать подобную мерзость?       Поэтому Элька и не спешила сейчас прикладывать к спине смоченную в ледяной воде тряпку — не хотелось растравлять себе душу в именины.       Вскоре учебник, не способный увлечь, тоже был отложен. Элька просто изнывала от тоски и скуки — на улице такая погода, что даже во двор не выйдешь. День только начинался, а она мечтала, чтобы он уже поскорее кончился.       «Почему люди не могут впадать в спячку, как звери… Я бы с удовольствием уснула на пару лет».       Если раньше Элька терпела выволочки с каким-то подобием стойкости из-за надежды, что её отправят летом в имение дедушки, то теперь весь смысл дожидаться лучших времён растворился — ей объявили, что никуда она не поедет и останется на лето в этом доме, так как дед скоропостижно предал душу Единому.       «Когда-нибудь всё это должно закончиться».       Элька не знала, каких именно перемен она всё ждала, но если бы не эта слабая хватка за далёкое туманное будущее, она бы точно тронулась рассудком.       Чтобы хоть ненадолго отвлечься от мучающих без конца тревог и поселившегося внутри противного страха, Элька отправилась из комнаты прочь, в гостиную с фортепиано. Проигрыш пьес из потрёпанной тетрадки оставался одним из немногих развлечений, помимо украденных книг.       Но даже это занятие всегда было пронизано каким-то отчаянием — во многом из-за обложки этого самого сборника пьес. Там была нарисована счастливая женщина, с улыбкой играющая какую-то весёлую мелодию, а вокруг неё танцевали парами такие же счастливые взрослые и кружились хороводом дети в цветастых платьях. Элька часто любовно гладила эту обложку, стараясь запечатлеть картинку в памяти. И прекрасно осознавала, что у неё подобного никогда не будет.       Элька продолжала плестись по коридору своего затерянного крыла, пока вдруг не услышала громкие и до ужаса странные звуки: кто-то за углом настойчиво кряхтел, а прерывал это действо другой, звонкий детский голос:       — Васька, а ну стоять! Я тебя не за этим сюда притащила!       «Кто там шныряет?» — с опаской подумала Элька и пригнувшись, выглянула из-за угла. Обычно в эту часть дома даже дворовые редко захаживали.       Но на сей раз в коридоре и правда оказалась одна из крестьянских девчонок: с двумя рыжими косичками, длинными костлявыми ногами и толстым серым котом под боком.       — Да угомонись!       — Зачем ты сюда пришла? — Элька хотела сделать голос властным, но получилось наоборот: испуганно и сипло.       Девчонка обернулась и тут же осознав, кто перед ней, сделала неуклюжую попытку откланяться:       — Ой, барышня, извините! Расшумелась тута… Я учу Ваську ловить мышей.       — Он же кот, должен уметь.       — Да мы с матерью разбаловали его шибко, — серый Васька, до этого лениво висящий на руке девчонки, задёргался и попытался вывернуться. — Хочет все занавески исцарапать, изверг!       Элька слабо улыбнулась — впервые за очень долгое время. Ей была приятна простота девочки, даже если она — обыкновенная крестьянка. Чернь, как называли их многие.       — А куда вы? Вас редко видно, я вона не признала даже сразу, — как ни в чём не бывало продолжила девчонка.       — Я… Да никуда, — Элька сама для себя решила, что до фортепиано всё равно не дойдёт. Лучше уж не упускать момент и поговорить хоть с кем-то более или менее радостным в этом холодном доме. — Тебя как звать?       — Манькой, — довольно протянула та. — У меня мать здесь — прачка.       Элька сделала вид, будто сразу же кого-то вспомнила, хотя и понятия не имела о том, где и кто из дворовых в этом имении работают. Но выставлять себя невежой не хотелось.       — А ещё, знаете, — гордо дополнила Манька, наконец отпуская несчастного кота, который тут же с недовольным шипением унёсся прочь. — Мне сегодня исполнилось двенадцать! Я совсем уже почти взрослая девушка… Вам случайно не нужна горничная?       — И тебе тоже сегодня… — вырвалось у удивлённой Эльки. Почему-то тот факт, что ей повстречалась ровесница, да ещё и рождённая с нею в один день, показался каким-то чудны́м. А от горничной она может и правда не отказалась, хотя бы вот скрасить одиночество.       — Так у вас тоже именины?! — подпрыгнула Маня на месте, и рыжие косички у неё на плечах подскочили вслед за ней. — А чего же мы все сидим? Надо, наверное, к приёму готовиться, к гостям, шик и лоск делать…       Элька невольно скривилась.       — Не думаю. Мы такого не делаем, — с просачивающейся горечью бросила она. До слов Маньки она даже не задумалась над такой возможностью. Её день рождения никогда не праздновали с размахом, но тем не менее маленький семейный ужин собирался каждый год. И подарок, какой-нибудь крошечный, ей тоже преподносили…       Но нынче всё по-другому. Как и должно быть для незаконнорождённой дочери.       Манька с непониманием склонила голову и упёрла руки в бока.       — Ну-с, господа дают… Даже моя маменька сделала мне с утра пирог. Вот что, — девчонка вновь быстро изменилась в лице и неловко заулыбалась. — Давайте сходим к нам. Мы, конечно, не баре, но молока с пирогом попить сумеем. Как-никак, а отпразднуем.       Поначалу Эльке по старой привычке показалось, что это предложение ниже её достоинства. Пить чай… С крестьянами? Но затем, после недолгих раздумий, со стыдом пришла к выводу, что не так уж и далека она сейчас от «черни». Её так же поколачивают и так же небрежно обращаются.       Её гордость уже не может пострадать больше.       — Хорошо, — кивнула она, а Манька, только этого и дожидаясь, бесцеремонно потащила «барышню» через вестибюль, в противоположный коридор.       «Только бы Овчинников не заметил, только бы он не заметил…» — Элька уже сто раз пожалела, что рискнула шагнуть за порог комнаты. Уже давно любые затеи, появившиеся в её мыслях, тонули в пучине ужаса перед очередными взмахами прута. Если выхватить затрещину стало чем-то вроде мелочи, то получать больше шрамов на спине не хотелось ни при каких обстоятельствах.       Наконец Манька остановилась у одной из дверей тёмной каморки и аккуратно туда заглянула:       — Маменька! А ты знаешь, какая у нас гостья? У неё сегодня тоже именины! — протараторила девчонка и втащила за собой уже начавшую упираться Эльку.       Комнатка Маньки и её матери была не просто маленькой — она была крошечной. У узкой стены кое-как вмещалась железная койка, напротив громоздились печка и деревянная тумбочка. Даже окна не сделали в этой затхлой комнате, а единственным источником света служила лампадка, висящая под потолком в одном из углов.       Женщина, судя по всему, мать Маньки, сидела за шитьем, сгорбившись на кривом табурете. Кожа у неё была загорелая и, пожалуй, слишком морщинистая для её возраста. «Она далеко не такая красавица, как моя мать», — вздохнула Элька. — «Но вот глаза у неё… добрые».       Действительно, глаза у женщины были светлые, и даже на вышивку они глядели как-то ласково. А уж когда мама Маньки посмотрела на дочь, сердце Эленьки окончательно растаяло.       — Проходите, пироги у нас ещё остались, — улыбнулась она и отложила иглу с ниткой. — Вы, получается, барышня, сверстница моей Маньки?       — Ага, — растерянно ответила Элька и огляделась. — А куда же садиться?       — Да вот прямо на полу! — плюхнулась у печки Манька.       Элька хмыкнула, осторожно расправила оборки на своём голубом платьице и, выверяя каждое движение, присела на колени.       «Даже стола нет… Это же неудобно. И почему бы им не попросить его сюда?»       Вот глупость вздумала. Во-первых, куда его тут ставить? А во-вторых, как же, просто попросить… Овчинников с падчерицей-то не церемонится, не то что с дворовыми.       Вскоре Манькина мама расстелила на половицах скатерть, поставила посередине большое круглое блюдо с румяными булочками и вручила Эльке (которая наблюдала за всем этим круглыми глазами) чашку с тёплым молоком. И всё это под бесконечное щебетание Маньки и краткие смешки её матери, когда она пыталась успокоить дочь.       Внезапно вся скованность, захватившая до этого Эльку, отступила. Там, на улице, рвёт и мечет гроза, а она тут, в свои именины, сидит в затемнённой комнате у дышащей жаром печи, смотрит на вкусные пироги вместе с неугомонной крестьянской девчонкой и её ласковой матерью. С одной стороны, смех, да и только, а с другой… Когда ещё она чувствовала себя в такой безопасности? Когда в последний раз её кто-то хотел искренне, от всего сердца, порадовать?       — Как вас зовут? — решительно спросила Элька, сделав глоток молока.       — Варвара Петровна, — улыбнулась женщина. — А вам зачем?       — Буду молиться Единому за ваше благополучие.       — Вот спасибо. А большего нам и не надо, — кивнула Варвара Петровна и потянула свою дочь, уплетающую пятый пирожок, за рукав. — Манька, иди отыщи кота, вдруг барин его увидит.       — Васька его боится, — отмахнулась дочь. — Да и я, честно говоря, тоже…       — Иди-иди, — настояла мать. — Ты ответ за животинку держишь, так что не дозволяй ему разгуливать по дому. А барышня пусть пока остаётся.       Бесхитростная Манька, смирившись со своей участью, нехотя приподнялась и направилась из каморки вон. Элька же насторожилась — она-то сразу поняла, что Варвара Петровна просто хотела остаться с ней один на один. Только вот зачем?       «Может, она хочет сказать, чтобы я больше не приходила?» — застыдилась Элька. Ну конечно! У них и так еды не очень много, а они ещё вынуждены угощать барышню, у которой всегда полные столы на обед и ужин! Какую она, однако, совершила глупость.       Элька уже открыла рот, чтобы извиниться, а затем уйти, но Варвара Петровна заговорила совсем о другом:       — Нелегко тебе здесь приходится, да? — поправила она платок на голове и с грустью взглянула на гостью.       Элька вздрогнула, ожидая совсем другого, но укол в душе от такого жалостливого тона ощутила.       — Мне никак не приходится, — отрезала она и оставила чашку. Да, её не обругали, но заводить разговор об отчиме в свои именины, когда у неё только получилось ненадолго отпустить терзающие мысли, никак не хотелось. Не нужно ей ничьё сочувствие, ей нужно, чтобы получилось забыть, где она находится.       — Я знаю, о чём говорю, — продолжала Варвара Петровна. — После смерти нашей барыни хозяин как с цепи сорвался. Женился вот на твоей матери, но толку ли? Только её и себя изводит. И тебя…       — Мне ничего с этим не сделать, — цыкнула Элька и придвинулась ближе к двери. Она не желает продолжать об этом разговор!       — Я просто хотела сказать, — уже мягче протянула женщина. — Что выносить такое в одиночестве обычно слишком тяжело. Поэтому… Можете заглядывать к нам. В тесноте да не в обиде.       В который раз за сегодняшний день щёки Эльки залила краска. Ей хотели просто оказать помощь, а она повела себя так грубо…       — Благодарю, — прибавила Эля более доброжелательным тоном. — У вас здесь уютно.       «Что я говорю такое? Как может быть уютно в этой каморке?» — Элька аж ущипнула себя со злости. Лучше бы помочь чем-нибудь пообещала!       Варвара Петровна беззлобно усмехнулась:       — У вас сегодня именины, так что вам нужен подарок, — и она внезапно потянулась к лежащей на кровати подушке. Приподняв её, женщина вытащила маленькую потёртую книжечку, и Элька без труда узнала грошовый молитвенник, который можно было приобрести в церкви за бесценок. То, что могли позволить себе крестьяне.       — У вас своего нет, так ведь?       — Почему именно молитвенник? — удивилась Элька. Её не оскорбила дешевизна подарка, да и вообще — грешно обижаться на святой предмет, каким бы он ни был. Просто… такое обычно кому попало не отдают.       — У меня здесь некоторые пометки… В общем, мне кажется, с ним вы не будете чувствовать себя так одиноко, — погладила обложку Варвара Петровна. — В вере, мы, крестьяне, находим спасение, может, вы найдёте его в моём.       Элька с дрожащими руками приняла молитвенник. Вблизи он показался ещё потрёпаннее, со смятыми и разбухшими от влажности страницами. Однако от него почему-то приятно тянуло хлебом, а ещё он был украшен тоненькой синей ленточкой. Она осторожно открыла его и зацепилась взглядом за первые слова, толсто подчёркнутые слова:       «Спасение в любви».

***

      С того момента, как Элька побывала в каморке Маньки и заполучила молитвенник, она впервые ощутила, что может свободно дышать в этом доме. Даже несмотря на то, что бить её меньше не стали, а затем, ближе к середине лета, приключилась ещё одна напасть — мать стала страдать приступами бессилия и нервозности, да так, что приходской доктор был вынужден выписать ей новомодное средство «для успокоения». Эльку это слегка побеспокоило, но укоренившаяся обида не дала тревоге разгореться сильнее.       Иное занимало её мысли — новая причина жить.       Вечера, проведённые в окружении Маньки и её матери.       Они были реже, чем хотелось бы, и не длиннее часа, зато тепло от этих посиделок Элька могла хранить в своём сердце ещё много дней подряд. Ничего особенного там не происходило — они могли просто поесть хлеб или выпить молока, пока Варвара Петровна сидела за рукоделием, а Манька с набитым ртом пересказывала сплетни и истории, которые приключались на полевых работах. Элька не имела никакого понятия, кто все эти люди из Манькиных повестей, и почему «Лёле пара Николай, а она водится с Сергеем», но неугомонная девчонка рассказывала это так интересно, что оставалось только прислониться к печи и с удовольствием прикрывать глаза, будто сливаясь с тёплой крошечной каморкой.       Она ловила каждый заботливый и ласковый жест от Варвары Петровны, завязывая в голове воображаемый узелок всякий раз, когда её гладили по голове или спрашивали, здоровится ли ей нынче. Потом, перед сном или в дни, когда она оказывалась наказанной в запертой комнате, Элька возвращалась к каждому «узелку» воспоминаний, и ей становилось так тепло в душе и так легко, будто все преследующие её последние невзгоды были лишь глупыми дурными снами. Да ещё и молитвенник… Элька наконец могла занимать себя им. И представлять, как Варвара Петровна трепетно обводила огрызком грифеля понравившиеся строки.       Они оказались правы. Не в одиночестве всё вынести было проще. Эльке необходим был лишь один лучик света, за который бы она могла держаться, и она его отыскала.       Но этот же лучик света впоследствии и оказался началом конца.              Наверное, всё закрутилось с того момента, как Элька решила научить Маньку читать в благодарность за то, что именно по её милости она однажды оказалась в каморке Варвары Петровны. Сначала Элька рисовала буквы по порядку и терпеливо заставляла Маньку снова и снова запоминать, как читается каждая из них. Бывало, они засиживались до позднего вечера, но Элька наконец проявила смирение по заветам молитвенника — к тому же, её искренне радовало наблюдать, как светится лицо Маньки, когда ей удавалось впервые прочесть какое-нибудь слово.       «Когда-нибудь, если я выберусь в город, я тоже подарю Маньке молитвенник… Вот она и будет его читать».       После того, как все буквы оказались заучены, и Манька без труда могла узнавать, например, слова на наклеенных на банках с соленьями листочках, Эльке захотелось познакомить девчонку с тем, что сама так любила — с книгами. Но загвоздка была в том, что добираться до них всё ещё приходилось с трудностями и самой настоящей стратегией.       Чтобы попасть в кабинет господина Овчинникова, нужно было выкрасть редкий момент, когда он не дома. Кабинет всегда запирался ото всех, и Эльке пришлось несколько дней подряд следить, куда отчим прятал ключ — как оказалось, всего лишь под ковёр у порога. Затем следовало осторожно достать этот самый ключ, отпереть дверь и на цыпочках пробежать к заветному шкафу. Ничего иного, кроме парочки забытых на дальних полках томов не должно было быть сдвинуто, даже передние книги, «самые лакомые кусочки» Элька никогда не рисковала брать.       Это была её до мелочей продуманная безупречная тактика, где цена её ошибки была слишком высока.       И всё-таки она оступилась. Поделившись этим секретом.       Как-то она позвала с собой в кабинет Маньку, то ли похвастаться, то ли научить её, как действовать правильно, если она сама захочет украсть книжку. И пока Элька рыскала на полках в злополучном шкафу, Манька совсем не заинтересовалась томиками литературы, а вместо этого оглянулась вокруг и всмотрелась в ящики массивного дубового стола.       — Ты бегаешь за книгами, но тебе никогда не приходило в голову заглянуть сюда? — бросила она.       — Зачем мне это? — пыхтела на пуфе Элька, выстраивая ряд томиков по линейке. — Я не настолько бесстрашная.       — Ты могла бы взять отсюда что-то более полезное, — продолжала Манька.       — Эй, — предупредительно дёрнулась Элька, и в душе у неё вдруг загорелся тревожный огонёк. — Если хоть одна вещь будет сдвинута, мне здорово попадёт… Ты же знаешь?       Манька пожала плечами, но от ящиков всё же отлипла.       — Я просто думаю иногда… У него здесь пылится столько безделушек, он наверняка обо всех даже не вспомнит… Будь у нас с матушкой хотя бы одна такая, мы бы целый год могли бы жить припеваючи. Не перешивая старые платья, не обходясь самой дешёвой посудой или бельём… Может, мы даже могли бы выкупиться?       — Поверь, это не стоит последствий, — отмахнулась Элька, наконец выбрав понравившуюся книгу и зажав её подмышкой. — Если Овчинников прознает, что хоть какая-то мелочь пропала, клянусь Единым, он изобьёт всех до полусмерти.       — Ты преувеличиваешь, — буркнула Манька с мрачным видом, но руки за пояс спрятала, видимо, чтобы не поддаваться соблазну.       Приводить её в кабинет было ошибкой. Это всё было одной огромной ошибкой.       Через неделю Элька уже и позабыла обо всех этих разговорах и предзнаменованиях. Ничего не ёкнуло у неё в душе, и не единое подозрение не очернило её душу до того злополучного утра, когда отчим неожиданно решил собрать всю свою «семью» вместе за обедом.       Даже тогда Элька не насторожилась, полагая, что у Овчинникова просто вновь взыграли какие-то странные затеи, как у него иногда бывало. «Причуды» — называли такие моменты дворовые, убеждённые, что у всяких господ это время от времени происходит.       Поэтому на завтрак она явилась чуть менее испуганной, чем должна была быть.       Мать, которая теперь большинство часов проводила в своей комнате с закрытыми шторами, теперь напоминала скорее тень прежней женщины: худая, с выпирающими скулами, серебрящейся прядью седины в волосах и стеклянным взглядом, постоянно опущенным в пол. Какая-то часть Эльки всегда жалела её, но часть эта была запрятана глубоко. Безусловная детская любовь Эльки растворилась в равнодушии, и даже уважения к матери у неё почти не оставалось.       «Ты разрушила свою жизнь, а теперь разрушаешь мою…»       Она присела за стол, на противоположную от отчима сторону и заметила, как он то и дело сжимал пальцы в кулак.       «Зол… Очень».       Элька поникла, зная, что как бы она идеально сейчас себя ни вела, Овчинников найдёт, за что сорвать на ней раздражение, поэтому просто принялась размешивать сахар в чае.       — Знаете ли что, — железным тоном начал Дмитрий Львович, постукивая по скатерки ногтём. — Буквально вчера вечером я обнаружил немыслимое. Кто-то, а я предполагаю, что одна из этих неблагодарных крестьянских крыс, украли у меня из ящика цепочку.       У Эльки в тот же момент замерло сердце, а пальцы выпустили ложку. Холод сжал её внутренности, и ощущение было, будто её только что затащили на край высокого-высокого утёса. Один шаг — и ей конец.       «Это Манька». — Сомнений быть не могло. Только ей Элька показывала, где лежал ключ. Только этой девчонке она раскрыла, как не попасться.       И вот чем она отплатила.       «Он же убьёт её», — Элька не смогла скрыть панику в глазах и уставилась на мать, которая, казалось, никак не отреагировала на эту новость.       — Возможно, она просто потерялась? — начала она робким голосом, но отчим тут же ударил по столешнице так, что все приборы подскочили.       — Я что, не хозяин собственным вещам? Я точно знаю, что никуда она не могла пропасть, кроме того, что её стащили! Ленка, — девочка вздрогнула, когда грозный возглас оказался обращён к ней. — Ты возишься с этой чернью… Да не отнекивайся. Так передай им, пусть зарубят себе на носу: если к вечеру никто сам не сознается, я их всех отлуплю до кровавых разводов, они у меня о хлебе молиться будут.       Элька лихорадочно сжала свисающую со стола скатерть и попыталась глубоко вздохнуть. Единый, вот это они с Манькой попали так попали… «Надо что-нибудь придумать… Срочно».       — Я… Передам, — проблеяла Элька. Больше за обедом она к еде не притронулась.       Как только её наконец выпустили из-за стола, Элька бросилась через вестибюль к знакомой каморке в надежде найти там Маньку, но комнатка оказалась запертой. И девчонку удалось обнаружить только у лестницы с метлой наперевес.       — Зачем ты украла цепочку? — Элька без предупреждения практически налетела на Маньку и крепко вцепилась в рукава её потрёпанного сарафана. Но восклицала она это не со злости, а скорее, утопая в беспокойстве.       Манька в ответ захлопала ресницами.       — Цепочку?       — Да, Нечестивый побери! — Элька ещё раз её встряхнула. — Дура, ты хоть знаешь, что он со всеми вами сделает?       — Так он всё-таки заметил… — с лица девчонки тут же стёрлось её обычное наивное выражение.       — Я же тебя предупреждала, — Морозова кое-как отпустила Маньку из хватки, и брови у неё сдвинулись к переносице. — Что ты теперь собираешься делать? Просто вернуть не получиться, Овчинников захочет выяснить, кто имеет такую наглость — воровать у него.       Обычно загорелое лицо Маньки стало белее полотна.       — Я не могу признаться… — дрожащими губами пролепетала она, прижав руки к груди.       Элька в бессилии закусила губы и чуть ли не застонала. Ну почему эта девчонка оказалась такой идиоткой?       — Тебе придётся, — сочувственно произнесла она. — Иначе будет плохо всем. Он сказал, что высечет каждого до крови… Мань, подумай о своей матери, разве она это заслужила?       — Я не могу! — Манька громко всхлипнула. Метла выпала у неё из рук, и она поднесла ладони к лицу. — Он же прибьёт меня! Или продаст куда-нибудь!       От такого жалостливого плача и неподдельного страха в голосе у Эльки болезненно сжало грудь. Ей было обидно за девчонку — правда обидно, но помочь Элька мало чем могла. Всё же Манька совершила проступок, хотя её и предупреждали о последствиях. И как бы то ни было тяжело и, возможно, несправедливо, ей придётся с ними столкнуться.       — Эй, всё хорошо будет, — попыталась приободрить Элька плачущую Маньку. Получилось не особо убедительно. — Ну хочешь, я его попробую уговорить проявить милосердие? Никто тебя не продаст, обещаю.       Элька лгала. Она прекрасно знала, что это совершенно пустые утешения.       Как бы сейчас хотелось повернуть время вспять и ни в коем случае не подпускать Маньку к кабинету! Зачем она только подтолкнула наивную крестьянскую девчонку на это преступление?!       Сожаление как червь принялось истачивать нутро Эльки. Выбора у них двоих не оставалось…       Поэтому нужно было готовиться к тяжёлому вечеру.

***

      Элька, решив оставить Маньку собираться с духом, сама отправилась куда угодно, только бы подальше от дома. Имение сейчас походило на пороховую бочку с подожжённым фитилём — ещё немного, и огонь всё уничтожит.       Два часика Элька провела на веранде в одиночестве, с грустью глядя на заросший садик. Ещё час она провела за забором, прогуливаясь недалеко от дома вдоль сельской дороги. Пыль оседала на её туфлях, запах тины с реки заставлял разыгравшуюся тошноту усиливаться. Беспокойство буквально поедало, и Элька никак не могла стряхнуть с себя эти противные чувства близкой погибели.       «Он же и правда изобьёт Маньку… И это меньшее. А что же Варвара Петровна? Каково ей будет?»       Элька не плакала уже давно, но в эту минуту, когда на неё упали розоватые лучи закатного солнца и повеяло вечерней прохладой, ей впервые в жизни захотелось по-настоящему зарыдать, в надежде, что хоть это поможет выпустить кипящую внутри горечь.       Она вернулась домой, ожидая, что её встретят громогласные пререкания, но в доме, как и обычно, было тихо. Даже слишком.       Так не должно было быть.       Элька прокралась по коридору, заглянула в пустую гостиную и направилась поскорее к своей комнате. Ей бы ещё раз справиться о Маньке, и она это сделает, но не сейчас… Сначала надо выяснить, почему в имении повисла такая гнетущая атмосфера.       Завернув за угол, Элька остолбенела.       Отчим собственной персоной стоял у двери её комнаты, облокотившись о стену и раскручивая сигару. Внешне он выглядел абсолютно спокойным и безмятежным, словно он действительно заботливый названый отец, решивший узнать, как поживает падчерица. Но то, как ссутулились его плечи, как крепко он сжимал сигарку и как пылали его глаза, выдавали в нём едва сдерживаемую злобу.       «Почему он здесь? Что успело произойти, что я успела натворить? Пускай он уйдёт…» — у Эльки подкосились ноги. Она не решалась сделать и шага вперёд — будто что-то фантомное сейчас заставляло её стоять на месте и оберегало от опасности. Овчинников повернул к ней голову и криво улыбнулся.       — Лена? Хорошие новости. Я выяснил, кто украл цепочку, — он докурил и без промедлений засунул остатки сигары в карманы костюма.       Эльку затрясло.       — Где матушка? Я хочу с нею увидеться, — только и смогла промямлить она в ответ. Нет, невмоготу сейчас идти ему прямо навстречу и спрашивать, что он сделал с бедной девчонкой!       — Твоя мать отдыхает, — надавил отчим. — Ну что же ты? Ступай в комнату.       «Чего он хочет?»       Элька осторожно двинулась вперёд. Вот, ещё шажок. В конце концов, чего страшного просто пройти в комнату? Всё будет хорошо.       «Всёбудетхорошо, всёбудетхорошо».       Но когда она поравнялась с Овчинниковым, то поняла, что пропала.       Её кисть тотчас пронзила нестерпимая ломота, и последнее, что Элька чётко увидела — как перед носом всё же открылась дверь, а затем её затолкали за порог.       Комнату было не узнать: кровать разворошена, все немногочисленные принадлежности — гребень, зеркальце, шкатулка — оказались скинуты с туалетного столика на пол. Даже полупрозрачный тюль сорван и смят у окна.       А в самой середине, прямо на паркете, лежали последняя украденная из кабинета книга и поблёскивающая рядом цепочка.       «Откуда она здесь?» — мелькнула последняя ясная мысль в голове Эльки, прежде чем в её пряди вцепились пальцы, а затем больно дёрнули.       — Ты что вздумала, дрянь? — рявкнул голос Овчинникова. — Воровать у меня? У того, кто содержит твою никудышную мамашу и тебя саму! — и он отпустил волосы Эльки, но лишь за тем, чтобы развернуть её к себе и с размаху отвесить пощёчину.       Сквозь медленно тянущую жгучую боль Элька, хватая ртом воздух, попыталась вставить хотя бы то единственное, что могло её спасти:       — Книгу взяла я, это правда! — крикнула она, упираясь спиной в изножье кровати. — Но цепочку, клянусь Единым, я не брала! Я клянусь перед вами! Та девчонка, она…       Но отчим снова замахнулся: на этот раз удар пришёлся по губам. Элька почувствовала, как лопнула пересохшая кожица: и, успев дотронуться до лица, заметила на пальцах отпечатки крови.       Во рту появился металлический привкус.       И в этот момент на неё словно накинули пелену настоящего безумия.       Весь тот гнев, вся та обида за несправедливость, вся та вина на мать, на себя, за то, что рискнула единожды довериться кому-то — жалкой, трусливой черномазой девчонке, а та без лишних слов её просто подставила! — обрушились на неё безудержным штормом.       Когда Элька заметила, что Овчинников снова готовится пройтись ладонью по её лицу, она железной хваткой вонзилась в его пальцы и сжала так, что послышался тихий хруст.       — Это. Сделала. Не я! — выплюнула она, и разбитая губа её судорожно задёргалась. В Элькином голосе больше не было мольбы или попытки оправдаться — только холодная, расчётливая ярость.       Глаза отчима сузились.       — Мелкая сука, — прошипел он, и без труда вырвал руку из хватки девчонки.       Элька рванула в сторону, но большие мозолистые пальцы вцепились ей в шею. Ногти сказу же оставили царапины, а сами руки плотно сжали горло, перекрывая лёгким доступ к воздуху.       Захотелось закричать, позвать на помощь, но изо рта вылетел лишь тихий хрип. Элька попыталась ударить Овчинникова по костяшкам пальцев или наступить на ногу, но ничего не выходило — для него эти действия были похожи на что-то вроде назойливого жужжания комара над ухом.       У Эльки заслезились глаза — Если бы она могла хоть немного вздохнуть! Но отчим будто бы сошёл с ума — всё сжимал и сжимал шею стальной хваткой, пока девчонка делала жалкие попытки высвободиться.       «Неужели я действительно умру так? Так всё закончится?»       Вся комната уже начала расплываться перед глазами, и Элька постаралась вдохнуть хоть один-единственный раз перед тем, как погрузиться в темноту.       А потом, сквозь звон в ушах, она услышала шаги и увидела тёмный силуэт, который бы она ни с кем не перепутала.       Её мать за спиной у отчима — дрожащая, бледная, исхудавшая, с глазами, странно горящими одновременно и гневом, и ледяным безразличием.       — Отпусти мою дочь, — слабым голосом выдавила она, но затем вдруг чуть не вскричала. — Отпусти мою дочь!       Она чем-то взмахнула, и пальцы на шее тут же разжались. Ослабевшая Элька свалилась на пол и судорожно, с кашлем, принялась хватать воздух — будто ещё чуть-чуть, и её снова начнут душить.       «Мама!»       Элька бы окликнула её, если бы не повреждённое горло, но взглянув на мать, поняла, что лучше сейчас ей этого не делать.       В правой руке у матери была крепко сжата массивная керамическая ваза, до этого месяцами стоявшая в гостиной. От удара по затылку Овчинникова по её боку пошли лишь крошечные трещины, но не более.       Сам отчим с помутневшим взглядом и пошатываясь, опёрся на каретку кровати и с неподдельным страхом посмотрел на супругу:       — Ты?       Мать, будто не слыша, замахнулась ещё, на это раз попав краем вазы прямо по виску.       — Умри, — яростно зашипела она. — Умри!       Она орудовала несчастной вазой словно острым камнем, не в силах остановиться — била и била, била и била.       Она не перестала, даже когда Овчинников сполз на пол.       Не перестала, когда на руках у неё остались следы крови.       Не перестала, когда злополучная ваза наконец раскололась, и острые края оцарапали её руки.       «Она убьёт его!» — Элька с трудом приподнялась на колени и, не зная, то ли добираться до матери, то ли попытаться сквозь боль позвать кого-нибудь на помощь.       Но мать внезапно остановилась. Не мигая, она пустыми, как у куклы, глазами глядела на лежащее рядом с ней бездыханное тело, а затем наконец медленно опустила то, что осталось от тяжёлой керамической вазы.       Руки у неё были окрашены алым.       «Единый…» — Элька, всё также оставаясь на коленях, в ужасе отползла от матери. — «Да она же забила его до смерти…»       И это был последний раз, когда она видела свою мать.