ХII.

      Рина глядела на Эльку не моргая.       Девчонка напротив всё сидела на стуле, сжавшись в комок и неловко приобняв колени. Даже с тем, что история Эльки ни разу не была перебита, она растекалась безжизненным полотном почти час. Безжизненным и ужасно тоскливым.       Рине сделалось тошно. После всего пересказанного в душе у неё воцарилась какая-то странная пустота, в которой тонули все слова, желавшие сорваться с языка. Утешения вроде «мне так жаль» и «бедняжка» звучали с оттенком фальши да к тому же являлись жалостью, которую Элька, как сама предупреждала, не хотела слышать после своего откровения.       По правде, Рина и не жалела Морозову. Но жалела, что с ней случилось подобное.       Перед глазами Черняковой, стоило бросить взгляд на соседку, сам собой возникал образ одинокой, маленькой девочки, у которой не было никого. Которая постоянно терпела издевательства, зачастую незаслуженно. Просто из-за того, что кому-то там вздумалось, будто он вправе распоряжаться чужой судьбой и жизнью.       «Взрослые… Они везде одинаковые».       Но рассказ Эльки вызвал у Рины не только ощущение обиды на очередную несправедливость и отвращение от жестокости. Наверное, это было эгоистично, что даже в такую минуту в голове невольно зажглась мысль: «Почему… Почему пережив всё это, она начала издеваться над другими?»       Рина не могла этого понять. Зная, как постоянные придирки и насмешки влияют на людей, будучи в ситуации, когда её саму однажды подставили… Зачем Элька делала ровно то же самое с другими?       Но пришлось проглотить недоумение. Слишком бесчеловечно сейчас вот так кидаться с обвинениями и вопросами после того, как тебе раскрыли душу. Возможно, чуть позже, но не в эту минуту.       Поэтому Рина начала с другого:       — Поэтому ты стремишься сбежать отсюда? — она говорила тихо и осторожно. — Из этой страны. Просто уехать, всё стерев.       — Ну, сейчас я всё-таки больше хочу спасти свою жизнь, — невесело усмехнулась Элька. — Но да. Незаконнорождённую дочь убийцы ничего здесь не держит.       — Я… Не жалею тебя, если это важно, — решила вставить Рина для верности.       — Правильно. У других бывало и хуже.       — Сказала та, кому вообще дела до других никогда не было.       Элька прыснула почти со страдальческим выражением лица. Она всё ещё сидела зажатая, со слегка покрасневшими щеками — ей, очевидно, по какой-то причине было стыдно всем этим делиться. И Рина опять же, не могла догадаться, из-за чего.       — Знаешь, в той комнате, — продолжила Элька прежним сухим тоном. — Я будто снова почувствовала себя двенадцатилетней девочкой. Обречённой. Беспомощной. — Она украдкой поглядела на свои тонкие, поддрагивающие пальцы. — Когда я сюда приехала, я думала, что всё закончилось. Что никто больше не будет меня трогать, — голос надломился. — Но теперь мне кажется, что я навсегда с этими воспоминаниями. На всю жизнь. Они останутся со мной, как клеймо, как эти самые проклятые шрамы на спине.       После этих слов Рина уже не могла сдерживаться. Элька не была хорошим человеком… Не самым хорошим. Но не заслужила она всего этого страха, всего этого чувства одиночества и ненависти. Это же в конце концов… Её Элька. Вечно неугомонная, самоуверенная и чересчур язвительная.       Она… Она не должна была находиться в таком состоянии.       С какой-то стороны сокрытие таких переживаний можно посчитать обманом. Но с другой… Рина и сама осознавала, что произойди это раньше, то она точно могла бы сделать что-то неправильное.       Впрочем, она и сейчас не была уверена, как лучше всего поступить.       — И раз уж я всё это рассказала, — с опаской начала Элька, вновь вспыхивая от смущения. — Я… Эм… Те издевательства над тобой…       Рина сжала пальцами подол платья. Её будто тряхнуло изнутри при упоминании этого. Она долгое время терпела нападки и насмешки от своего главного кошмара в пансионе — девчонки, которая сейчас просто сидела напротив неё. И… это не было такой глубокой раной, как у Эльки, но раной было. Сколько раз Рина изъедала себе душу завистью, недоверием, напускным игнорированием противных шутеечек…       Элька заставляла думать, будто Чернякова хуже неё. Дурнее, непримечательнее. Такое не понять и не простить только из-за истории издевательств над обидчицей.       — Ты много раз ставила мне их в упрёк, и, по правде говоря, это было заслуженно, — сдавленно протянула Элька. — Я… Когда я сюда приехала, то была опустошена, хотела показать, что я не такая слабая, что никто не посмеет больше причинять мне вред… А тут ты. Одинокая, закрытая, на вид ещё хуже меня.       — Это было довольно подло, не находишь? — отрезала Рина.       — Знаю, — зарылась пальцами в спутавшиеся пряди Морозова. — Это было плохо. Ужасно. Я не пытаюсь себя защитить. Просто хочу сказать, что во всём этом не было твоей вины.       В этом не было твоей вины.       Эти слова произвели на Рину более чем странное впечатление. В миг все цепи прошлых затаённых обид и злобы, сдавливающие грудь, будто значительно ослабли. На неё вдруг напали лёгкость и облегчение.       «Ну конечно… Я же не была в этом виновата…» — Рине внезапно захотелось заплакать.       — Я полностью пойму, если ты не захочешь меня прощать или понимать, — Элька устало прикрыла веки. — Но… Я, честно, буду стараться. Ты — единственная, кто у меня сейчас есть. И ты ближе всех мне. Ради этого стоит приложить усилия, чтобы стать лучше. В общем… Прости меня. За всё.       Рина подорвалась со своей кровати и, перепрыгнув едва ли не полкомнаты, налетела на стул, а сидящую на нём девчонку сжала в объятьях.       Плевать, что странно и неприлично. И что внезапно. Просто Рине большего всего в данный момент хотелось дать понять Эльке, что она услышана. «Мне тоже нужно время, чтобы всё это принять… Но в любом случае, пока мы с нею вместе, это будет возможно».       У неё попросили прощения.       Наконец-то ей дали понять, что во всём этом не было её вины.       А её долг принять раскаяние.       — Тю, ну-ка прекрати, — Эльке всё никак не удавалось выбраться из крепких Рининых рук. — Это лишнее.       — Что, даже не заплачешь?       — Ещё чего. Я никогда не плачу по таким пустякам.       Стоило Эльке это сказать, как вдруг Рина почувствовала опустившуюся на её плечо голову, а затем, через пару мгновений, как вздрагивает Элькина спина.

***

      Утро следующего дня проходило так, будто не было никакого разговора, откровений и извинений. Накануне Рина снова засиделась допоздна с дневником, и в ранние часы Эльке пришлось срывать с неё одеяло. Опять от Рины послышалось недовольное «Хватит будить меня!» — ну точно всякая искренность между ними являлась сном.       Всё было по-прежнему. И это же было славно.       На деле Рина про себя поклялась как можно реже возвращаться в мыслях к Элькиной истории. Почему-то казалось… Казалось, словно так девчонке будет лучше. Она же в конце концов вырвалась, пусть и поневоле из этого кошмара, и не думалось, что ей хотелось постоянно возвращаться к нему в разговорах или улавливать от Рины жалость в каких-то незначительных действиях.       Поэтому Рина заперла обиду за Элькину судьбу глубоко в сердце и постаралась особо не менять своего поведения.       Но совсем скоро Чернякова в очередной раз и правда позабыла обо всех душещипательных историях, потому что Элька вооружилась гребнем с намерением «подправить Ринины кудряшки», а той пришлось завернуться в кокон из одеяла и отказываться выходить из дортуара, пока соседка не оставила свою затею.       В итоге весь путь на завтрак, за самим столом, а после и в коридорах пансиона девочки провели в споре о причёске, словно не было больше у них никаких проблем — ни спасения своей и чужих жизней, не раздумий над планом побега.       Наверное, им просто хоть на пару часов захотелось избавиться от навязчивых тревог, привязанных к ним словно тяжёлый груз, который они тащили за собой всё время уже как пару недель.       К разговору о спасении ещё придётся возвратиться. И довольно скоро.       Но пока они выстроились в ряд в кабинете музыки и под руководством учителя — Сотникова, того самого человека, который любил муштровать учениц ходьбой по скрипучим половицам — и по очереди играли на расстроенном фортепиано какую-то старую детскую пьесу. Большинство справлялись хорошо — хотя пару воспитанниц всё равно умудрились получить хлопки по пальцам, когда попадали мимо нот.       Элька была первее Рины да и, признаться, справилась получше. Она не совершила ни одной ошибки, хотя давно не притрагивалась к клавишам, но, наверное, долгие часы за фортепиано в прошлом доме научили её руки действовать сами по себе… «Ну да… Она же говорила, что играла каждый день, потому что больше делать было нечего… И что ей всегда было грустно за этим занятием».       Чернякова тряхнула головой. Как бы ей ни хотелось, а просто забыть о рассказе Эльки и перестать к нему время от времени возвращаться не выходило.       Сама Рина не получила хлопка по пальцам, но сыграла всё равно далеко не идеально. Пару раз у неё случились секундные заминки, потому что она вечно промахивалась между си и до на следующей октаве, но эти ошибки были вовремя пресечены.       Урок музыки был последним на сегодня, а потому Рина с горечью осознала, что после того, как все покинут класс, ей снова придётся вынырнуть из лживого образа «обычных учебных будней» и вернуться к мыслям о побеге. Они так и не обсудили это с Элей — вчера самым важным казалась именно её история, а что будет после — они, не сговариваясь, опустили в своих откровениях.       Никто так и не согласился ни на единоличный побег, ни на спасение всех. А больше оттягивать нельзя было.       — Госпожа Чернякова! — Рину из мыслей выдернул бодрый Элькин голос, а затем её же ладонь прямо перед носом. — Так и будешь стоять здесь в одиночестве?       Рина проморгалась. Действительно, смех и переговоры одноклассниц давно затихли в дали коридора, и даже сам учитель отсутствовал — очевидно, как и любой нормальный в этом заведении человек, он удалился на обед.       Она взглянула в широкое панорамное окно и с вымученной усмешкой залюбовалась льющимся на паркет солнечным светом и играющими на стекле бликами.       — А ведь не так давно мы тут впервые поговорили по душам. Ну, точнее о том, как нам отыскать доказательства, — внезапно ударилась в ностальгию Рина. И месяца на деле не прошло, а будто был этот разговор в какой-то прошлой жизни. — Я тебя тогда всё ещё терпеть не могла.       — А сейчас жалуешь? — бросила сарказмом в ответ Элька.       — А не видно?       — Вот не выбьешь из тебя доброго слова.       После недолгой тишины, Элька вновь обратилась к Рине:       — Ты танцевать умеешь?       «Почему у неё имеется такая дурная привычка — задавать неожиданные и случайные вопросы?»       Рина изогнула бровь и постаралась остаться невозмутимой:       — С чего интересно?       — Сто лет не танцевала. Подсоби, а?       Элька оттянула замершую у окна Рину к середине зала прежде, чем та успела дать ответ.       «Ну чего она?» — к своему изумлению, вместо привычного раздражения Рина ощутила лишь непонимание. Может, Элька хотела сейчас любыми способами отвлечься от по-настоящему серьёзных вопросов и нахлынувших вчерашних воспоминаний, пускай и так по-детски?       В любом случае, Чернякова не могла осуждать её. В конце концов, с неё не убудет, если она немного покружится с девчонкой, а той может стать легче.       «Почему я вообще об этом пекусь…»       Рина вздохнула.       Потому что привязалась, Нечестивый побери.       — Мы без музыки.       — Когда это кого останавливало?       Правые руки девочек оказались сцеплены в замок, а левые они устроили друг другу на плечах. Не совсем удобно, как решила Рина.       — Раз, два, три, — отчеканила Элька и повела первый поворот. — Раз, два, три…       Из решётчатого окна на них, словно театральное освещение, падали солнечные тёплые лучи. Начищенный пол мерно поскрипывал под туфлями при каждом шажке, но это больше не раздражало. В воздухе вокруг них плавали и кружились крошечные пылинки, похожие на золотистую крошку. Где-то вдалеке слышался стук веток о стекло, чьи-то голоса, но ничего из этого больше не имело значения.       Элька плыла в танце, но и Рина не отставала. Ноги двигались сами по себе, даже подолы платьев перестали сковывать движения. Всё ощущалось так… легко. Вероятно, об этом твердил учитель, когда говорил, что в танце барышни должны чувствовать себя как бабочки на ветру.       Морозова кружилась самозабвенно, будто и позабыв, что танцует именно с Риной. На секунду она даже прикрыла глаза, качнулась в сторону — и наспех собранный сегодня колосок распался на каскад золотистых прядей.       «Ого… Я никогда не видела её с несобранными волосами…»       Без какой-либо причёски лицо Эльки показалось Рине совсем ещё детским. Но стоило ей открыть глаза — как в голубых льдинках без труда можно было углядеть отпечаток какой-то глубокой, неизлечимой печали, обычно скрытой за напускным блеском.       — Мне твои волосы так больше нравятся, — бормотанием вырвалось у Рины, и она тут же вздрогнула.       — Хах, пытаешься сделать из меня такую же растрёпу? — беззлобно усмехнулась Элька. — На самом деле… Наверное, мне твой подход тоже нравится больше.       Искорка, затеплившаяся в груди у Рины, запылала ярким пожаром.       Рука, лежавшая на Элькином плече, сама по себе переместилась на лопатку. Туда, где под тканью формы, между корсетных бретелек до сих пор можно было нащупать грубые рубцы.       — Ты же знаешь, что они не делают тебя хуже?       Элька едва ли отстранилась, но вот улыбка у неё погасла в мгновение ока.       — Я…       — Ты и с ними красивая. А если кто-то это отрицал — они дураки.       Элька кратко хмыкнула, а затем, не сдержавшись, она звонко рассмеялась — так чисто, как ещё никогда Рина не слышала.       — Вообще-то ты первая, кому я о них сказала. Так что отрицать и некому было.       — Так ты усвоила?       — Усвоила. Рина, — позвала Элька, когда Чернякова расцепила их руки и отошла, прервав танец — когда-нибудь им же нужно было явиться в столовую. — О побеге… Нашем побеге.       Рина замерла с колотящимся сердцем. Морально она, наверное, была готова к тому, что сейчас придётся либо выслушивать от Эльки продолжение её речей, мол, необходимо всех бросить, либо самой набраться сил и согласиться на её план. Через боль, переступив через свою гордость и убеждения, но отправиться в неизвестность вместе с ней.       Потому что одна она больше не останется.       Элька стояла перед ней на расстоянии вытянутой руки, с этими своими подсвеченными солнцем волосами и раскрасневшимися от танца щеками. В такие моменты понимаешь, почему её звали «ангелом» — посланником Единого. Сама невинность с первого взгляда.       — Я согласна попытаться их спасти.       По коже забегали проклятые мурашки. Рина тихонько ущипнула себя — ей не показалось? Она ожидала всякого, но не того, что услышит… Согласие.       «Она же была категорически против… И справедливости ради, не без оснований».       — Ты взаправду?       — Ну, — в голосе Эльки просачивалась явная неуверенность. — Сначала мне было страшно. Я всю ночь об этом думала. Но потом вспомнила твои слова про бремя. И… Я и без того ещё не скоро избавлюсь от вины за содеянное в прошлом, за то, что постоянно портила всем жизнь. К тому же я буду не одна. Так что… Договорились? — и протянула ладонь для рукопожатия, прямо как в тот день, когда они только брались за раскрытие здешних тайн.       Рина облегчённо выдохнула. Если поначалу их вынужденного сотрудничества она всё ещё не верила, что могла положиться на эту вредную высокомерную девчонку, то теперь, наверное, ни на кого бы её не променяла.       — Договорились, — ответила она и протянула руку к как обычно холодной и чуть влажной ладони.

***

      После обеда, в часы между деланьем уроков и будущей прогулкой, Рина и Элька, упорно притворявшись для незваных гостей их дортуара, что они с усердием занимаются и учатся, кратко перебрасывались самыми разными идеями, которые приходили в голову — как же в итоге убедить остальных убраться отсюда куда подальше? Что им нужно показать, как заставить их поверить? И провернуть это всё как можно скорее — никто ведь не знал, сколько девочек ещё должно было погибнуть.       Простой разговор отмели сразу — младшегодки помрут от страха, а старшие точно посчитают сумасшедшими. Возможно, ещё раз пробраться в тайник и стащить все доказательные бумаги… Не сказать, что это было менее рискованно, в конце концов — насколько часто вообще туда заглядывают? Что если в какой-то момент бдительные взрослые решат проверить, как там лежат их драгоценные документы и не обнаружат их на месте?       Да даже если сделать ставку на бумаги и убедить всех, что всё это по-настоящему, то куда им сбегать?       — Так, ну правду им расскажем, да, — вставила резкую поправку Элька, нервно царапая пером столешницу. — Но почему мы ещё должны заботиться о том куда им дальше податься?       — А что ты предлагаешь?       — За границу мы их не потащим, не проси, — сморщилась Морозова. — Надеюсь, что украденных денег хоть на нас двоих хватит. Получается, мы просто должны сделать так, чтобы Пансион перестал существовать. По крайней мере, в нынешнем составе. И, по крайней мере, в этом месте.       «Просто?» — Рина поразилась, с какой лёгкостью Элька предложила такой исход. То есть придумать план побега для всех для неё возможным не представляется, а разрушить их устоявшуюся систему Пансиона вполне.       И что бы могло для начала послужить тому, чтобы в Вороново прекратили приезжать?..       «Эта усадьба… Не будет её, не будет и удобного места, где можно жить и скрываться на время сделок».       Рина провела рукой по деревянному столу. Топнула туфлей по паркету. Вдохнула сыроватый запах, проникающий с ветром из оконных створок и увидела, как к стеклу прилип жёлтый засохший лист.       Мысль, быстрая, как вспыхнувшая спичка, пронеслась в голове.       То было опасно. Рискованно. Слегка безумно.       Но вот если бы у них получилось… Это решило бы множество проблем.       — Давай всё здесь сожжём.       Элька встрепенулась, упустила от неожиданности перо и с недоверием покосилась на собеседницу.       — Тю… Ты как себе это представляешь?       — Ну а что? — Рина, даже не успев обидеться на такой скептицизм Морозовой, больше погружённая в без конца мельтешащие идеи, привстала со стула и зашагала по комнате, цепляясь взглядом за подсказывающие детали. — Здесь же все стены и пол из дерева, камня минимум. Даже если усадьба полностью не сгорит, то всё равно станет непригодна. К тому же, в саду груда сухих листьев, они тоже хорошо горят.       — Это… — Элька, слегка нахмурившись, подставила кулак под подбородок. — Весьма опасно, знаешь ли. Многие могут пострадать.       — Не пострадают, если мы предупредим их.       — Ты смешная. Оставить большинство одноклассниц в неведении, но живыми не по-людски, а как подвергать их пожару, так запросто.       Рина едва не взревела. Как обычно, Элька только критикует! Сама ещё ничего не выдумала дельного, зато ругается.       — Да ты сама посуди. Во-первых, мы же предупредим только наших девчонок, следовательно учителя готовы не будут, тогда…       — Убить преподавателей, госпожа Чернякова? — с притворным испугом захлопала ресницами Эленька. — Жестоко.       В этот момент внутри натянулась до предела какая-то незримая нить и заставила похолодевшую Рину выпрямиться в струнку.       На самом деле где-то глубоко этот факт был очевиден. Но пока Рина занялась продумыванием всяких мелочей — что, где и как именно поджечь — смерть учителей затерялась среди них. Но теперь, когда Элька сказала об этом вслух, Рине стало ещё хуже.       «Разве они жалели о наших смертях? Разве они колебались?»       Минутное сомнение вновь сменилось на жгучий гнев. Вот именно! Никто из них даже наверняка и не думал, что возмездие когда-либо их настигнет.       «Напрямую я не желаю им погибели. Но если они и впрямь умрут из-за возможного пожара…       Я их не пожалею».       Наверное, в глазах Рины воспылало настолько яркое пламя ярости, что Элька не рискнула и дальше кидаться шутейками. Вместо этого она смиренно вздохнула и пожала плечами:       — Хорошо, допустим пожар мы устроим. Дальше что?       — Зная правду и зачем всё это, они сбегут. А мы заранее стащим деньги и доедем на поезде сначала до столицы, а там проберёмся на какой-нибудь паром.       — Ты хоть знаешь, как всё здесь поджечь? Спичек наших мало будет.       Подошва туфли шаркнула по половице. Их бы пропитать чем-нибудь, что хорошо горит. Но что это может быть?              Рина пустилась в воспоминания обо всех причинах, из-за которых в столице при ней происходили крупные пожары. Однажды там, на окраине, загорелся склад с сеном, которым кормили лошадей в городских конюшнях. А ещё когда-то вспыхнул парфюмерный салон. Хм, может, использовать спирт? Он послужил бы хорошим горючим, но где же достать столько водки? Нет, не годится.       И последней трагедией в голову Рины пришёл случай, когда огонь с яростью уничтожил один из столичных ДХК — «Дом хранения керосина».       Керосин. Вот что им поможет!       Если постараться, то можно отыскать пару запасов в самой усадьбе, но ещё лучше…       Рина без слов кинулась к столу, с грохотом распахнула ящик и, не обращая на поджавшую от неожиданности колени Эльку, судорожно стала рыться в кипе своих тетрадей и попутно отшвыривать теперь такие ненужные, как казалось, учебники. С горем пополам она отрыла чистый, незамызганный лист и, уцепив со стола перо, принялась, с тут же размазавшейся кляксой, криво строчить:              «Андрейке от Рины.       Мы выяснили, что здесь творится. Не можем написать об этом в простом письме, поэтому поговорим на ближайшей встрече. Молим, если ты прочтёшь это, будучи в деревне, в следующий раз доставь нам хоть пару бидонов керосина. Хоть две-три штуки. Любыми способами. От этого зависит наша жизнь. Спасибо за всё в любом случае».       Рина не была уверена, что Андрейка грамотный — но, кто знает — возможно, он ходил в приходскую школу. «Только бы он умел читать! Это бы нас спасло…»       И она быстро сложила записку сначала в ровный квадрат, а затем в тоненькую полоску.       — Собирайся, — бросила Рина. — Опять будем выслеживать кое-кого на прогулке.

***

      Несмотря на то, что днём землю ласково грело солнышко, у погоды, видимо, снова взыграло дурное настроение. Всего за часа два чистое небо заволокло теми самыми противными тяжёлыми и давящими сизыми тучами, а прохладный ветер сменился на редкие, но сильные промозглые порывы. Взметались вверх остатки ломких листьев — и прямо в воздухе рассыпались в шуршащую крошку.       Холод сразу цапнул Рину за щёки и за неодетые руки. Будь она в другом положении, не на грани гибели, то обязательно начала бы возмущаться, почему им до сих пор не выдали перчатки. Спасибо, что хоть бесполезные на таком морозе манишки им заменили на пальто — чёрные, вытертые, с заплатками на локтях — но тёплые. Не до хорошего, но всё равно лучше, чем было.       В правом кармане Рина пальцами сжимала перо (и боялась, что оно могло протечь) вместе с запиской. Перо она взяла в последний момент, не будучи уверенной, что не захочет что-то дописать. Конечно, на деле ей хотелось вывалить Андрейке всё — и про таблетки, и про тела, и про игры высших чинов. Но… Это надо рассказывать не так. Тем более лучше быть с ним рядом в этот момент — кто знает, что решит предпринять мальчишка? Вдруг вздумает по наивности рассказать правду кому-нибудь из взрослых, а это станет фатальной ошибкой.       Элька всё ещё относилась ко всей этой идее с просьбой о помощи, керосином и, вероятно, поджогом, без особого воодушевления. Рина вероломно подумывала, что причиной тому является уязвлённое самолюбие Морозовой — в кои-то веки не она придумала какой-то план! Но затем стыд всё же проникал внутрь сердца, и приходилось признать: что-то другое беспокоило Эльку в этом вопросе.       Они снова будто невзначай притаились у прутьев забора и продолжили вглядываться в потускневший окружающий пейзаж, состоящий из серых бесформенных холмиков и чёрных точек изб. Скоро, как надеялась Рина, в ту сторону должен будет шагать рыжий мальчишка. Наверняка единственный, кому здесь до них есть хоть какое-то дело.              Андрейка был первым крестьянином, с которым Рина говорила примерно на равных. И который вызывал у неё что-то кроме чувства снисходительного покровительства.              «Вот сбежим мы отсюда, даже вдруг в другую страну… нам придётся жить так же, как и им? Чем я вообще стану заниматься?»       Впервые за всё время Рина неожиданно задумалась о том, что ждёт её за пределами пансионских стен. После того, как она узнала настоящую его сторону, и что на самом деле никакого счастливого будущего для неё никогда уготовано не было, Рина полностью зациклилась на том моменте, как она сбегает отсюда. Но что же должно быть дальше, всё ещё оставалось чем-то туманным.       Единственное, на что надеялась Рина — что в этом будущем будет присутствовать Элька.       — Чем займёшься, если выберемся отсюда? — хрипло спросила она, скрестив руки на груди. Чёрные кудри под очередным порывом ветра подпрыгнули на плечах и залезли Рине на лицо.              Элька забарабанила своими тонкими белыми пальцами по прутьям.       — Не «если» выберемся, а когда выберемся, — цыкнула она. — А ты?       — Я тебя спросила.       — Без понятия, — взгляд у Эльки стал тяжёлым. — Раньше я просто очень, до безумия хотела стать самой знаменитой и богатой в столице. Выйти ли удачно замуж или пуститься в великие артистки — всё, лишь бы никто не посмел больше называть меня незаконнорождённой. Бременем. Хотелось утереть нос тем, от кого я, бывало, слышала, что моё рождение разрушило репутацию семьи.       Рина заметила, что Элькин голос снова сделался таким же, как и прошлым вечером — потускневшим. Она робко дотронулась до всё ещё стучащих по забору пальцев и несильно сжала.       «Я так о тебе не думаю», — Рине стало неловко говорить это вслух, но хотелось верить, что её жест выразил больше, чем какие-то слова.       — Эй, ну-ка смотри, — Элька как нельзя вовремя встрепенулась и указала на холмы. — Это не твой там Андрейка идёт?       Рина с хрупкой надеждой всмотрелась в знакомую дорогу. Да, оттуда, по направлению к деревне, действительно двигалась чья-то фигура в крестьянской одёжке, даже роста человек был примерно Андрейкиного.              Но это всё равно был не он.       Вместо рыжих волос на голове у незнакомого парня топорщились тёмные вихри, да и оказался он пошире в плечах. Наверное, всё-таки на пару лет этот мальчишка был старше.       «Нечестивый», — Рина закусила губу и в отчаянии схватилась за заборные прутья. Она, конечно, могла бы так и дожидаться Андрейку, но вдруг он вообще больше никогда не будет здесь проходить? Надо узнать, где он находиться хотя бы.       — Эй, мальчик! — замахала Рина руками и постаралась придать своему тону властности. — Поди сюда!.. Пожалуйста!       Сейчас Чернякова очень пожалела, что на этот раз не додумалась взять с собой хлеба или стащить кусочек сахара. Да, Андрейке для помощи это и не нужно было, но не все ж такие, как он.       Парень же, находящийся сегодня на месте Андрейки, лениво развернулся на зов с самым скучающим выражением на лице.       — А вы разве сюда подойти не можете?       Элька уронила голову в руки, а Рина изумлённо поглядела на мальчишку из-за заборных прутьев.       — Ай, точно, — наконец одумался парень и неторопливо зашагал к кличущим девочкам.       «Единый, помоги нам».       — Ну и чем я понадобился? Вам-то, — склонил голову он набок.       — Тут до этого по дороге ходил другой мальчик, рыжий такой, примерно нашего возраста. Андрей, — без лишних любезностей начала Рина. — Не знаешь, куда он делся?       — Да в деревне он, — пожал плечами парень. — Просто в другую работу нынче его запрягли. А что, натворил чего?       — Нет, наоборот, — Рина с сомнением достала из кармана записку. Что-то внутри ей подсказывало — затея эта может обернуться не очень удачно. Мало ли, вдруг этот парень как-нибудь напортачит, и, упаси Единый, драгоценное сообщение попадёт в руки к взрослым! Но с другой стороны… У них так мало времени. Чтобы свидеться с Андрейкой в другой раз, придётся ждать пару дней, а, если он согласиться притащить керосин, потом и того больше.       Нечто кольнуло сердце Рины. У них каждая секунда на счету. В конце концов, в первый раз ли они рискуют?       — Он же читать умеет, да? Передашь ему это, — приказала Рина и просунула парню в руки сложенную записку. — Только ему лично и никому другому, ясно? Я проверю. Если сделаешь всё, как сказано, щедро отплатим.       К своему стыду, Рина поняла, что понятия не имеет, чем платить. Впрочем, потом это уже будет не столь важно…       — Уф, ну ничего себе, — едко усмехнулся мальчишка и нарочито небрежно помахал запиской. — Когда это наш Андрейка успел сдружиться с дворяночками? Небось, любовные письма теперь получает, а? Ну пострел!       Пока щёки и уши Рины заливала краска смущения, Элька, решившая взять ситуацию в свои руки, резко выхватила письмо из пальцев нахального парня. А затем, бесцеремонно зарывшись в карман пальто Рины, вытащила оттуда прихваченное перо.       — Что за народ, — процедила она и на удивление Рины, что-то дописала мелким почерком в уголке листа. А затем, выпрямившись, выставила записку прямо под нос мальчишки.       — Ну-ка прочти, что тут написано!       На уголке примостилось незамысловатое послание: «Ты дурак».       Парень нахмурился и с прищуром взглянул на письмо.       — Я… Это… Не особо умею-то…       — Отлично, значит, точно о содержании не растрещишь! — заявила Элька и повторно впихнула мальчишке письмо в руки. — Ступай, я не такая благородная, как моя соседка! Если не сделаешь, как велено, не то что какая-то оплата, нажалуемся, что это ты нас донимал!       Возмущённый, но однако не без испуга в глазах, паренёк вздёрнул нос.       — Подозвали, приказали, теперь ещё и угрожают… Баре обыкновенные, — пробормотал он и засунул письмо за пазуху. — Будет сделано.       «Может, Элькина стратегия с тем, чтобы кого-то запугивать, иногда действительно работает лучше?..» — устало подумала Рина, провожая невольного почтальона взглядом. Их план по спасению был сшит белыми нитками, это стало очевидно — по крайней мере Чернякова почувствовала себя так после отправки письма. Каждый следующий шаг казался всё более опасным. Если задуматься… Неужели они с Элькой и правда смогут вдвоём разрушить, возможно, многолетний уклад?       Что если до них были другие девочки, которые узнали правду об этом месте? Судя по всему, судьба у них незавидная, раз Пансион до сих пор существует.       С чего бы Рине сильно надеяться на удачный исход в таком случае?       «Как бы то ни было… Разве не лучше умереть, зная, что ты приложила все усилия для спасения?»       Она вдохнула прохладный, пахнущий хвоей воздух и поймала лбом первую дождевую каплю.       — Что дальше?       — А?       — Теперь твоя очередь продумывать план, — с вызовом улыбнулась Рина.       — Да ты бы этому олуху письмо бы не смогла впихнуть без моей помощи, — горделиво отмахнулась Элька. — Впрочем, у меня действительно есть идейка, как убедить некоторых старшегодок в правдивости наших слов.       — Ну какая же?       Элька одёрнула пальто и со своим привычным уже ехидным выражением лица медленно, будто издеваясь, протянула:       — Что ж, тебе её исполнение не понравится.