Потребность

      — Sкажи «sыр!»       Митчелл слабо улыбнулся, забыв, что улыбка не будет видна на фотографии из-за защитного стекла его костюма. Сложно было привыкнуть к тому, чтобы носить его не снимая, но того требовала ситуация. Когда Ева ещё в Синдроме хижины сообщила что-то о сдвиге тектонических плит, Митчелл не придал этому значения, а зря. Планета на поверхности и правда изменилась. В месте взрыва ядра зияла огромная пропасть, разорвавшая в клочья все коммуникации лаборатории и прошившая клином почти все шесть её этажей. Сквозняки гуляли по комплексу, потому что теперь им не преграждали путь стены, трубы и провода, а вместе с ними по зданию разбрелись и одичавшие без контроля Дозорные, на которых то и дело рисковали наткнуться главные виновники конца света. Ударная волна была такой мощной силы, что снесла часть облаков с небосклона, а вместе с ними и некоторый процент атмосферы. Воздух стал разреженным и пыльным, так что снимать защитный костюм стало опасно из-за риска потерять сознание от нехватки кислорода. Во всяком случае, так утверждали работяги, и Митчелл не мог проигнорировать их опасения хотя бы потому, что верить самому себе хотелось ещё меньше.       — Заваленный горизонт, переделывай! — Нори зевнула, разглядывая полученную фотографию из рук Евы. Та сконфузилась, критическим взглядом окидывая получившуюся фотографию, и с неодобрением кивнула:       — Да, фотограф из mеня так sебе. У Митчелла лучше получаетsя.       — Ничего страшного, — Митчелл грустно усмехнулся, разглядывая квадратик фотографии, на котором отобразилось засвеченное вспышкой защитное стекло его костюма. Горизонт и правда вышел съехавшим, будто фотографию делал кто-то подшофе, да и недочётов в ней имелась куча, но что-то мешало выкинуть её, как неудачный объект.       Наверное, мешала мысль, что это его последнее фото в человеческом облике. И то лишь отчасти — своё собственное лицо Митчелл теперь увидит разве что во сне. Такая привычная необходимость, как взгляд утром в зеркало, оказалась недоступной после взрыва Меди-9, и с каждым днём теплящаяся надежда в последнем человеке всё сильнее угасала, рискуя вскоре и вовсе исчезнуть.       Человек может прожить без воды трое суток. Без еды — сорок дней. Употребить и то, и другое без разгерметизации костюма было невозможно. Смерть от недостатка кислорода случилась бы гораздо быстрее, чем от голода или жажды, но Ева — эта маленькая работяга с равнодушным лицом и смешным акцентом в голосе — настаивала на том, чтобы человек не рисковал своей жизнью и подумал о будущем. Хотя Митчелл не видел своего будущего и не знал, как поведёт себя его истощённый организм спустя три дня после последнего приёма пищи и воды.       Хотя, даже находясь в критической ситуации, он при своём характере находил в этих трёх сутках непрерывного кошмара приятные моменты.       Ева не показывала своих эмоций напрямую, но её волнение за человека чувствовалось даже сквозь толщу скафандра. Она никогда не озвучивала своих беспокойств вслух, но то, как работяга старалась держаться рядом, наблюдая за самочувствием Митчелла, казалось трогательным и странным. Нори усмехалась, видя, как её подруга хмурит брови, когда Митчелл спотыкается от усталости. Ева в ответ на это награждала Нори многозначительным взглядом, и та усмехалась, натягивая на лицо острую ухмылку. Их с Нори щебет на ночь глядя за несколько дней стал привычнее любой колыбельной, и пока Митчелл засыпал, свернувшись калачиком в найденном в лагере более-менее уцелевшем здании, девчонки обсуждали свои секреты и волнения. Сложно было проигнорировать то, как в словах Евы, обтекаемых и обобщённых, мелькало нечто, напоминающее вину. И ещё более странным казалось то, как на звучание этой вины откликалась Ноль два — таким же едва уловимым состраданием в голосе и фразах, которые сменялись тихим смехом или громкими заявлениями о том, что они наконец свободны от гнёта человечества.              Так уж заведено — что является бедой для одного, может обернуться победой для другого. И если в этот раз человечество потерпело поражение, то Митчелл смирился с этой мыслью лишь по одной-единственной причине.       Теперь Ева может увидеть снег.       Она может увидеть, как блестят снежинки на ветру, не через объектив чужой фотокамеры, а своим собственным дисплеем. И Митчелл может умереть спокойно, зная, что эта работяга больше не является жертвой чужих амбиций.       С каждым днём сил и энергии на привычную жизнедеятельность оставалось всё меньше. Усталость и голод просачивались сквозь изолирующий материал костюма жалкими бурчаниями желудка и дрожанием ослабших рук. Митчелл правда надеялся, что продержится дольше среднестатистического человека, потому что любой человек, каким бы он ни был, считал себя уникальным и надеялся таким самовнушением прийти к мысли, что он-то обязательно выживет и сможет превозмочь то, что не смогли преодолеть другие. Митчелл не был исключением — он, оставшись последним человеком, не мог отринуть в себе эту черту человечности: глупую веру в то, что если умрёт он, то умрёт и мир следом за ним.       И плевать, что этот мёртвый мир будет населён роботами.       От очередного завывания в животе Митчелл почувствовал, как его внутренности прилипли к коже, или скорее наоборот — как осела кожа на оголодавших внутренностях. Все мысли крутились только вокруг скорой неминуемой смерти, еды и желания снять этот дурацкий костюм хоть на пару минут. Человек оглянулся на работяжек, осматривающих неудачное фото и обсуждающих что-то вполголоса. Они мило склонили друг к дружке головы и тыкали металлическими пальцами в бумажный квадратик, совсем как сёстры. Можно было бы позавидовать их дружбе и… Честно говоря, Митчелл завидовал. Он бы сейчас с удовольствием поболтал с каким-нибудь человеком вот так же, обсуждая что-нибудь по теме «ха-ха, повезло же нам выжить!», вот только этих гипотетических «повезло» и «нам», кажется, не существовало. Было только «мне» и «угораздило».       — Я пойду вздремнуть. — Митчелл сделал вид, что зевает, хотя в этом не было надобности: актёр из него всегда был никудышный. Ева с обеспокоенным видом обернулась и окинула его взглядом. Весь её вид спрашивал «с тобой всё в порядке?», но вслух она этого так и не произнесла. Зато Нори энергично кивнула и гаркнула от души:       — Бай-бай, Митчелл! А я сегодня, вероятно, заночую не в нашем домике, а в домике одного своего знакомого. Оставлю вас наедине, — она подмигнула Еве и легонько толкнула её бедром, на что та закатила глаза. — Ладно, побегу, а то опаздывать неприлично!       Последние её слова Митчелл почти не слышал, хотя по инерции помахал рукой вслед убегающей Нори. Перед его глазами бежали чёрно-белые волны, и, если он начинал вглядываться в них, то мог разглядеть, что это строчки с названиями блюд из меню одного дорогого ресторана, куда он на радостях с родителями пошёл после успешного окончания учёбы. При мысли о родителях в горле встал непроглатываемый комок, а желудок свернулся в маленький клубочек, словно закоченевший на морозе котёнок, которого не пустили в дом. Нет, на голодный желудок нельзя думать — Митчелл становился слишком сентиментальным.       — Пока, Nори. — Ева повторила движение Митчелла вслед ускользнувшей Ноль два, а затем замерла в неловком молчании. Кажется, оставаться наедине с человеком ей было в тягость. Митчелл понял это и отправился в дом первым, чтобы улечься на полуотсыревшем матрасе, который последние пару дней служил ему вместо кровати. В конце концов, когда Ева решится зайти, он уже успеет заснуть.       Улёгшись таким образом, Митчелл подложил ладонь под голову и вздохнул, пытаясь расслабиться, однако ком в горле и голод в желудке сбивали с мысли и не давали этого сделать. Полежав около десяти минут, Митчелл услышал, как наконец-то входит в комнату Ева и пол нежно скрипит под её металлическими ногами. Она остановилась у самых дверей и, кажется, уселась на стуле, который стоял там. Звуки выдавали все её перемещения, как бы девушка ни старалась их сгладить: Митчелл, прикрыв веки, мог вообразить, как она медленно опускается на стул, глядя в его сторону, а затем подбирает под себя ноги — сначала правую, потом левую. Было слышно, как она с лёгким лязгом кладёт подбородок на колени и со скрежетом обнимает свои ноги; слышно, как часы отмеряют минуты и периодически урчит живот Митчелла, врезаясь звуками в тишину. Ева не двигалась, и Митчелл, спустя полчаса недвижимого полусна, пришёл к выводу, что та ушла в спящий режим. Он, стараясь не издавать звуков, отвернулся от стены и оглянулся в сторону выхода из комнаты: Ева сидела на стуле, привалившись к его спинке, а на её откинутой назад голове высвечивалась надпись «СПЯЩИЙ РЕЖИМ», как он и предполагал.       Отождав ещё немного, Митчелл окончательно пришёл к выводу, что не может уснуть, и, ощущая свинцовость конечностей, с усилием поднялся с матраса, пытаясь не шуметь. В голову пришла идея, которая казалась абсурдной, но внушала небольшую надежду. Эту идею он очень хотел воплотить в жизнь, потому что та могла бы продлить его бессмысленное существование ещё ненадолго — правда, сделать это нужно было без участия своих приятелей-работяг, поскольку он безоговорочно будет осуждён за попытку проявить своеволие. Учитывая, как за подобное наказывали работяг в Синдроме хижины, Митчелл не сомневался: его тоже жалеть не будут, если он попадётся на своём маленьком грехе.       Он, переступая по полу тихими маленькими шажками, задержал дыхание; сердцебиение усилилось, когда человек проходил мимо дремлющей работяги. Он не хотел, чтобы Ева проснулась именно сейчас, потому что объяснить ей, что он делает рядом с выходом из дома, хотя говорил, что хочет спать, будет затруднительно. Не трудно было придумать ложь, гораздо сложнее было переступить через себя и соврать, чего Митчелл очень боялся. Всё-таки в конце жизни хотелось остаться максимально безгрешным… Так, не думать о смерти, он обязательно выживет!       К счастью, беда миновала, и Митчелл без происшествий оказался на пороге дома, рассматривая подутихшую метель. На небе уже сияли звёзды, расплываясь в глазах светлыми лужицами — сморгнув, человек осознал, что он плачет, глядя на небесные светила сквозь тонированное стекло скафандра. Он недолго стоял у порога, прежде чем решился сделать первый шатающийся шаг в сторону ближайшего дома.       Это было глупой идеей — идти на поиски того, чего могло не быть здесь, и в целом тратить на это действо остатки сил. Митчелл знал, что никогда не отличался разумностью действий, но, пусть раньше его осуждали и ругали за это, сейчас он хотел впервые в жизни позволить себе не думать и просто идти на поводу у одолевшей его мысли. Ему всё равно нечем рисковать — он просто сделает то, что должен.       Он постарается найти еду и поесть.       Надежда на то, что здесь остались припасы от работников, теплилась внутри: обычно в таких местах, как этот лагерь, всегда имелись отсеки со стратегическими запасами съестного, упакованные, по типу еды для космонавтов, в тюбики из водо- и светонепроницаемого материала. Они хранились в холодильниках или морозильных камерах, хотя чаще всего в этом не было надобности, поскольку всю еду сотрудники приносили с собой. Никто не стал бы отказываться от горячего домашнего ужина и менять его на прогорклую съедобную массу из тюбика, которая пыталась изображать еду. Но сейчас у Митчелла не было выбора: он съел бы любую пищу, даже если бы та оказалась просроченной и невкусной. В тяжёлых условиях выбирать не приходится.       В ближайшем доме тусовались работяги: это было слышно по бодрым голосам и шуму металла внутри. Сюда Митчелл заходить не видел смысла — во-первых, не получится избежать контакта с работягами, во-вторых, он привлечёт к себе лишнее внимание. И в третьих, даже если бы в этом доме и было раньше нечто съедобное, работяги, вероятно, давно уже от этого избавились. Обойдя его стороной, Митчелл направился к следующему дому. Обнаружив присутствие роботов и там, с тоской побрёл дальше.       Беженцы из лабораторий заняли почти весь лагерь, селясь рядышком, словно организовав себе деревню на руинах того, что осталось от ушедшей эпохи. В чём-то эти металлические разумы были похожи на людей: иногда Митчелл заходил в пустой дом и обнаруживал там пожитки роботов вроде батареек, которые они «ели» вместо зефира, или инструментов, с помощью которых можно было чинить «раненных» работяг. Двери никто не запирал, поскольку воровства работяги не боялись — доверяли друг другу, неиспорченные корыстью и желанием заполучить чужое. Митчелл молча ходил между сваленных в кучу вещей и рассматривал полки с аккуратными стопками чужого имущества: все эти пожитки так или иначе раньше принадлежали людям, а потом были присвоены роботами с непонятной целью. Возможно, потеряв своих хозяев, работяги потеряли вместе с ними и смысл своего существования, и сейчас отчаянно пытались придумать новый — воссоздать утраченное, но «лучше», как им казалось. Хотели ли они найти смысл жизни друг в друге, или это было лишь желанием программ, которые потеряли привычные паттерны и заставляли работяг изобретать какие угодно вещи, лишь бы занять себя чем-нибудь?       Митчелл не знал. Он знал лишь то, что от голода он, возможно, сойдёт с ума, особенно если эти мысли о смысле бытия продолжат терроризировать его голову.       Наконец, обойдя большую часть домов, Митчелл оказался на окраине лагеря. Дальше густым гребнем высился лес, сквозь стволы деревьев проглядывали отдельные домишки, оторванные от общего сосредоточия поселения. Чем дальше они были расположены от границы лагеря, тем сильнее их вид выглядел ветхим и потрёпанным. Вероятно, эти избушки ещё во времена людей оказались заброшены за ненадобностью из-за того, что какой-то идиот-планировщик посчитал подобное расположение домов удобным. К ним невозможно было бы подъехать на машине, туда вряд ли могли протащить холодильники с едой или хотя бы ящики с теплоизоляцией. Вероятно, вместо еды там складировали что-то менее скоропортящееся и не совсем важное: списанные инструменты, датчики, аппараты, телефоны, стулья, лампы… Митчелл хотел повернуть назад, но всё же остановился и, подсчитав в уме остаток сил, решил, что их достаточно для того, чтобы дойти до самого дальнего домика и проверить его. Глупая, голодная надежда не давала успокоиться. Тем более, вернувшись к Еве, он всё равно не уснёт от беспокойства, начав корить себя за то, что остановился на полпути и не проверил это место.       Ведь каким бы умным ни был мозг человека, он мог придумать себе тысячи причин для волнения, заставляя Митчелла вечно чувствовать себя «сделавшим неверный выбор» или что-то в этом роде.       Словом, расстояние до заброшенной хижины стажёр преодолел на удивление быстро. Дверь была не заперта, но не потому, что здесь жил кто-то очень доверчивый, а потому, что замок, запирающий вход, проржавел насквозь и отвалился, оставив петли пустыми. Металлическая ручка так промёрзла на морозе, что Митчелл даже сквозь защитную ткань костюма мог ощутить её леденящий холод. Отворив дверь, он сделал несмелый шаг внутрь и оглядел помещение в поисках выключателя, который нашёлся по правую руку от входа.       Хлипкая лампочка победно зажужжала под потолком, озарив скудным светом полупустой дом. Здесь хранились малогабаритные вещи, распиханные по углам, полкам, подоконникам, на стенах висели обветшалые плакаты, покрытые десятью слоями пыли. Сделав шаг, Митчелл заметил, что даже внутри дома оставляет следы: пыли было так много, что она оседала на пол, словно тончайший слой первого снега.       Что же, видимо, он здесь первый гость за долгое время.       Пройдя вглубь помещения, стажёр начал поиски того, ради чего и затеял весь этот маршрут. Веры в успех оставалось немного, но он надеялся, что судьба повернётся к нему своей лицевой стороной после того, что ему удалось пережить за эти несколько дней. Митчелл вытащил первую попавшуюся коробку из стеллажа, осматривая её содержимое. Ничего съедобного: какие-то ткани, истлевшие от времени, и пуговицы, со звоном посыпавшиеся на пол от его резкого движения… Раздражённый тем, с каким гулом прошумели эти маленькие круглые заклёпки, Митчелл бросил коробку на пол и пнул стеллаж, содержимое которого опрокинулось, потому что ножки оказались более хрупкими, чем человек предполагал. Сотворив ужасный бардак, Митчелл сел на корточки и схватился за голову, обуреваемый злобой и грустью на себя и мир в целом. Его так достала мысль о том, что он в любой момент может ошибиться, что каждая ошибка приводила к новому потоку расстройств и давящих мыслей. С расстройства даже аппетит немного улёгся, и Митчелл, собрав последнюю волю в кулак, продолжил искать среди вещей, оказавшихся на полу, что-нибудь для перекуса. Злись не злись, а еду вместо него никто не найдёт.       Его поиски продолжались не очень долго, но для Митчелла этот промежуток времени казался вечностью. Когда эта вечность успела ему наскучить, рука нащупала нечто шайбообразное и металлическое, поблёскивающее серебром в хилом освещении. Поднеся найденный предмет к глазам, Митчелл несколько раз с замиранием сердца перечитал строки: «консервированное пюре картофельное с кусочками говядины».       Нашёл.       Нашёл!       Он нашёл то, что искал!       Если бы не бессилие, сил хватило бы на задорный танец, а не на усталую победную улыбку. Митчелл покрутил консерву в руках, снова чувствуя, как щиплет в носу от подступивших к глазам слёз. Сухой паёк, конечно, не равнялся шикарному обеду в столовой Синдрома хижины, по которому Митчелл нет-нет, а скучал, но сейчас главной целью было насытить желудок, без излишеств.       Порывшись в вещах ещё немного, Митчелл обнаружил и другие консервы с едой: «рагу из овощей», «зелёный горошек», «килька в томате» и несколько консервов, названия на которых стёрлись. Ещё рядом обнаружились столовые приборы — вилки и ложки, которые были свёрнуты в пыльный шуршащий пакетик. Это, конечно, хорошо, но открывашки или чего-то другого подходящего по свойствам не было видно.       В этой же куче обнаружились и несколько бутылок дистиллированной воды. Вода выглядела не очень внушающей доверие, хотя хранилась в закрытых бутылках, а крышки даже ни разу не были отвинчены, о чем свидетельствовало наличие пластикового колечка вокруг их горлышка. Немного попыхтев, Митчелл с усилием отвинтил крышку у одной бутылки и заглянул внутрь. Вода как вода… Возможно, чуть-чуть стухла, но можно и потерпеть.       Найти бы что-то, в чём эту воду согреть, разогреть с её помощью еду и можно…       Стоп.       Есть ему помешает стекло.       Руки сами собой опустились, а мысли в голове, едва успевшие проясниться, в мгновение спутались в ещё более тяжёлый клубок, чем прежде.       Датчиков, измеряющих уровень кислорода в окружающей среде, в костюм встроено изначально не было. Судить о его наличии приходилось по косвенным признакам и данным от работяг, у которых сканеры могли измерить что угодно. Кислород на планете, кажется, был, несмотря на пострадавшую атмосферу. Облака плыли по небу и даже извергали осадки, в основном состоящие изо льда и снега — значит, на высоте всё ещё существовала атмосфера, способная удержать их. Если бы исчез кислород, то вместе с ним исчез бы и озоновый слой — во всяком случае, так Митчеллу втолковывали на уроках физики в далёком прошлом. А значит, ближайшая к планете звезда нещадно спалила бы всю её поверхность, расплавив не только оставшиеся от органики кости, но и металлические корпуса роботов. Но на планете наоборот было жутко холодно, а значит, озоновый слой не исчез. И кислород тоже. Наверное.       Возможно, то, что осталось, было отравлено взрывом, но в любом случае есть лишь один способ проверить это. Митчелл малодушно замешкался, пытаясь смириться с желанием, которое могло не стоить такого риска.       Он не был уверен, когда дрожащими пальцами нащупывал плотно прилегающую к костюму застёжку на противогазе. Он не был уверен, когда удалось её расстегнуть и поднять тот вверх, пропустив под него разреженный воздух. Он не был уверен, даже когда сделал первый вдох и легкие его сжались от холода и недостатка воздуха.       Кислород был. Но очень разреженный и странно пахнущий — словно Митчелла за секунду оторвали от земли и подняли над поверхностью туда, где плавают облака и сияет в тёмном небе луна. Сделав несколько вдохов, Митчелл решил, что долго он так не протянет и точно будет снимать костюм только при крайней необходимости. Возможно, как раз только для тех случаев, когда будет приходить сюда и тайком есть. Он сидел и стабилизировал своё дыхание, боясь шевельнуться и потратить на это драгоценную каплю энергии. Помариновавшись в такой консистенции пару минут, человек решил, что организм пережил экстремальную адаптацию и готов приниматься за дело. У него не так много времени на привыкание к агрессивной окружающей среде.       Митчелл переполз ближе к стеллажам, туда, где блестела среди упавших вещей старомодная газовая горелка. Похоже, ДжейСиДженсон не тратились даже на научный провиант для своих исследователей, потому что явно пролежавшая здесь не один десяток лет горелка успела покрыться ржавчиной и угрожающе затрещала, стоило только человеку взять её в руки. Рядом нашлась пара ёмкостей, напоминающих кастрюльки, одну из которых пришлось выкинуть, потому что та, сдавшись под давлением времени, проржавела и прохудилась. А вторая кастрюля, выглядящая чуть лучше, выглядела таковой лишь потому, что у неё в дне не красовалась громадная дыра, как у первой посудины. Словом, выбор был невелик, и Митчелл скрепя сердце установил кастрюльку на газовую горелку, параллельно одолеваемый мыслью о том, что однажды и его тело точно так же сдастся и истлеет, как посуда, которую он только что выкинул… Не то чтобы он жалел кастрюлю — скорее, жалел себя, если бы оказался на её месте, не способный принести пользы своим существованием.       От горелки вверх поднялась струйка дыма, а подозрительная вода из бутылок, вылитая в новую ёмкость, вскоре весело забулькала над огнём. Митчелл вытер со лба пот, выступивший не от жара, а от волнения. В его голове роились тысячи планов по тому, как избегать работяг в лагере ради походов сюда. Он чувствовал себя так странно, словно нарушил какой-то негласный закон или даже совершил преступление сродни убийству: прятал свою человеческую натуру под маской, смешиваясь с толпой работяг ради выживания, а теперь готов по ночам наполнять свой желудок чем угодно, лишь бы позволить себе, как хамелеону, продержаться ещё немного. Странное чувство превосходства усилилось, когда он взял консервную банку и бросил её в воду. Сквозь толщу воды металлическая банка коряво заблестела ему в ответ.       Выдержки едва хватило на то, чтобы найти тряпку, осторожно снять кастрюлю с огня и позволить еде немного остыть: забывший обо всём на свете Митчелл поначалу обжёг руки о пар, попытавшись достать консерву из посудины прямо пальцами, забыв, что банка раскалилась, словно магма во время извержения. Мороз быстро сделал своё дело, и спустя несколько утомительных минут Митчелл, предварительно с помощью чайной ложки с трудом откупоривший горячую консерву, забыл про все рамки приличия, начав трапезничать, чавкая и почти давясь едой. Он готов был поклясться, что это самое вкусное блюдо, которое ему приходилось есть за всю свою жизнь. Он и до этого любил вкусно поесть, но сейчас пища, добытая с таким трудом, по вкусу казалась не просто восхитительной — божественной. Словно и правда была даром от высших сил.       Наполнение консервы даже сквозь металлическую оболочку начинало источать вкусный, пусть и отдающий легкой химией, аромат. Митчелл прильнул к банке носом, осознавая, как сильно его скафандр приглушал запахи окружающего мира. Сейчас он мог ощущать всё: запах мороза, долетающего из приоткрытого окна, пыли, огня горелки и самое восхитительное — запах еды… От него кружилась голова. Или в целом кружилась вовсе не из-за запаха, а из-за того, что кислорода по-прежнему не хватало, а тот, который имелся, отдавал каким-то странным оттенком ароматов.       Сделав последний глоток, Митчелл привалился спиной к стене, глубоко вдохнув и ощущая, как с благодарностью замолчал его желудок. От приема пищи спустя долгий перерыв голодания человека немного подташнивало, но тошнота была лёгкой и почти не вызывала опасений. Только веки отяжелели и стали закрываться сами собой после сытного ужина, а конечности онемели, будто набитые ватой. Попытавшись разлепить глаза, Митчелл понял, что перед ними плавают белые круги. Звуки потускнели и едва пробивались сквозь непроницаемую толщу ускользающего сознания, как через слой воды. Пальцы стали прохладными и, стоило Митчеллу попытаться поднять руку в сторону противогаза, как он осознал, что рука не хочет слушаться его — она обессиленно лежала на полу, не шевелясь.       Мозгу не хватило сил даже осмыслить то, что стоило есть и надевать костюм обратно чуточку быстрее. Теперь тело его останется тут, а разум угаснет навеки, так и не придя в сознание.       Сонливость взошла на престол медленно, надевая тяжёлую корону на голову Митчелла. Но...       Резкий звук и чья-то ругань добрались до ушей внезапно. Сквозь звенящую тишину в ушах Митчелл расслышал, как сквозняк распахнул дверь, а раскиданные ветром вещи покатились по полу, задев его волосы. Он понял, что это был не сквозняк, только когда ощутил, как его голову кто-то приподнимает, чтобы поместить в противогаз. Разлепив веки, он увидел смутный силуэт. Волосы, слившиеся в цельное фиолетовое пятно, кроваво-красные глаза и изогнутые в ярости губы, извергающие сотни проклятий на ломанном английском. Узнав знакомое лицо, человек почувствовал облегчение.       — …а еsли бы nе nашла тебя? Так бы и оsталsя тут лежать, королобый? Идиот! Дубиnа! Кретиn! Хорошо что sнег sледы замеsти ne уsпел, да ты nедалеко ушёл! Sказала же тебе, nельзя коsтюм snимать, ты, ты-ы…       Ева, никогда ранее не звучавшая так, показалась Митчеллу непривычно родной. Отчитывала его, как заблудшего щенка, хмуря брови и почти крича — при своей нелюбви к озвучиванию мыслей в целом. На её лице помимо злости и желания хорошенько врезать непутёвому человеку читались ещё и волнение, и отчаяние, и испуг… Смешанные с облегчением, когда человек сделал вдох уже в защитном костюме, и издал глухой смешок. Ругает его совсем по-человечески, волнуется так же — словно понимает, осознаёт, а не просто… имитирует.       — Дурак!       — Дурак. — Согласился Митчелл, слабо кивнув. А потом, собрав оставшуюся волю, в полусне — а может, уже во сне — дотянулся ладонью до её лица, касаясь пальцами круглой щеки работяги, и сохранив на лице внезапно выскочившую нелепую благодарную улыбку. — Spasibo.       — Митчелл… — растерявшимся голосом пролепетала Ева, и на её дисплее внезапно прибавилось чуть больше красного. Она несколько секунд молча сидела, не решаясь сделать хоть что-нибудь, а потом вжала голову в плечи, с лёгкой угрозой произнеся вовсе не то, что Митчелл ожидал услышать. — Еsли ты sейчаs умрёшь, я тебя убью.       — Хорошо. — Митчелл почти смирился с тем, что Ева может убить его за вольность вроде прикосновения к её лицу, но осознать, что она готова прибить его вовсе не за это, человек не успел. Сон взял своё, и Митчелл провалился в небытие, вдыхая фильтруемый воздух и ощущая себя в надёжных руках впервые за долгое время.       Нет, ему ещё рано умирать. Риск был оправдан.

***

      — Бу! — Нори выскочила из тьмы, будто привидение из угла, почти до перезагрузки системы перепугав Хана, который тащил установку с видеокассетами на место их грядущего кинопросмотра. Едва разогнувшись, он столкнулся лицом к лицу с работягой, которая с округлившимися от любопытства глазами наблюдала за его потугами свезти с места всю эту конструкцию. — Хи-хи, а ты трусишка!       — Ты меня напугала! — Хан с трудом отдышался, сурово взглянув на девушку, которая с легкомысленным и невинным видом рассматривала его груз. — Если бы я уронил эту… штукенцию? В общем, мы бы остались без аниме!       — Ох, это было бы обидно, но не так страшно. Вместе можно делать кучу других интересных вещей, правда ведь? — Нори кокетливо повела плечами, а у Хана в горле резко пересохло от таких аргументов. Нет, даже при шикарных усах он оставался ужасно застенчивым и ни за что не допустил бы мысли… — Надо поговорить. Это важно.       — Это… — вдвойне напрягся Хан, — связано как-то с нами?       — Немного. И немного с моими друзьями. Интересный поворот. При чём тут та молчаливая красноглазая подруга и странный работяга в защитном костюме?       — Хан, вот скажи… Я тебе нравлюсь?       — Ну… — работяга заколебался, не уверенный в том, что хочет это сказать. Хотя ответ был очевиден: за такие шуточки, как у Нори, остальным бы влетело по первое число, особенно если аппарат для кинопросмотра пострадал бы. А на неё злиться совсем не хотелось. Наоборот, возникало странное волнение, будто постоянное предчувствие или ожидание, что же она учудит в следующий раз. Ведь скелетов в шкафу у неё навалом…       — Ну я же вижу, что нравлюсь! — Нори хихикнула, обходя Хана вокруг, словно хищник жертву. — А если я тебе нравлюсь, то ты можешь… выполнить моё ма-а-аленькое желание?       — Желание? — ещё больше напрягся Хан, мысленно достав из кармана платок, отерев им цифровой пот со лба и спрятав обратно. — К-какое желание?       — Ничего такого, с чем ты не смог бы справиться. Мне только нужно убедиться, что твоя реакция будет, м… Адекватной. Об этом не должны знать другие, чтобы не создавать лишнего шума, хорошо?       Удивительно. «Нори» и «секреты» казались несовместимыми, ведь она выглядела очень общительной, а значит, и секреты хранила только в группе работяг этак по пятнадцать-двадцать. Что такого сверхсекретного должно было таиться в её голове, чтобы она это сохранила от чужих ушей?       — Пообещай, что не будешь сильно ругаться и не испугаешься. И я расскажу тебе этот секрет! — продолжала кокетничать Нори, всё сильнее разжигая любопытство в своем возлюбленном. Тот перебрал в голове все возможные варианты, от безобидных до пошлых, о чём пожалел, поскольку это моментально отразилось на его лице румянцем. Но, гадай — не гадай, а истину можно услышать только из уст того, кто этот секрет хранит.       — Ну, ладно, я обещаю, что не буду ругаться и не испугаюсь! — неуверенно пробубнил Хан себе в усы. Нори с улыбкой склонилась, облокотившись локтем о его плечо, и, зависнув над слуховыми сенсорами работяги, прошептала:       — Хорошо, слушай. Моим друзьям нужна небольшая помощь. Дело в том, что…       Несколько секунд Хан слушал шёпот Нори молча, переваривая каждое слово.       А после всем в лагере пришлось встрепенуться от разлетевшегося по небу громогласного недоумевающего крика:       — ЧЕГО?!..       — Ты это слышала? — растерянно спросил кто-то из работяг, подскочив на стуле. Он сидел за столом, за которым они с Сарой и ещё парой знакомых играли в карты. Та, поправив стоящую рядом с собой кружку с машинным маслом, лениво пожала плечами и усмехнулась:       — Да это просто Хан на свиданке с Нори. Ничего сверхъестественного, бро. Сыграем ещё партию? А то, вижу, от этого крика у тебя все карты разлетелись.