Остановка 2 — «Буддийские молитвы в ухо лошади»

      Когда Нана села в скоростной поезд «Шинкансэн», ход её мыслей, казалось, нёсся так же быстро, как и сам транспорт. Её разум был заполнен новостью о диагнозе бабушки. Слова матери эхом отдавались в голове печальным рефреном, и, несмотря на красоту проплывающего мимо пейзажа, всё, о чем она могла думать, — насколько всё уже к тому моменту могло быть плохо.       Нана сошла с поезда на платформу вокзала, наблюдая за знакомыми видами и звуками места, где не была целый год. За время её отсутствия пейзаж немного изменился: её внимание привлекли новые здания и ремонтные работы, однако общая атмосфера западной столицы как будто осталась прежней.       Ки-о-то — тонкая смесь истории и современности.       Её путешествие продолжилось, когда она вошла в метро, чувствуя лёгкое возбуждение, пока двигалась по линиям, которые должны были приблизить её к родительскому дому — месту, в котором она находила для себя даже больше противоречий, чем в религиозных догмах. Чем ближе она подходила, тем больше воспоминаний наводняло ее разум, создавая горько-сладкое чувство в груди.       Нана направилась к старому многоквартирному зданию, осматривая знакомую обстановку: многоэтажка стояла на своем месте, её внешний вид не изменился, за исключением новой покраски, воспоминания о времени, проведенном здесь, нахлынули на нее, когда она поднималась по ступенькам, а в прихожей всё еще витал слабый запах жареного тофу и маринованных овощей из старой соседской квартиры. Дойдя, наконец, до двери под номером 505, она сделала глубокий вдох, прежде чем постучаться. Костяшки пальцев пару раз ударили по металлу, извлекая из двери глухой повторяющийся звук. Пока она ждала, когда откроется дверь, до неё донесся слабый шум приближающихся шагов из глубины квартиры. Через пару секунд дверь открылась, и на пороге её встретила такая же невысокая женщина, которая уже явно преодолела отметку пятидесяти, и которую Нана имела привычку называть своей мамой.       — Кожа да кости, — женщина, поскупилась на теплый прием.       — Это всё, что ты хочешь мне сказать спустя год?       — В зеркало себя видела? Снова худеешь?       — Угу, впустишь, может?       Женщина сделала пару шажков назад, освободив чуточку места, впустив Нану внутрь вместе с жарким летним воздухом, резко контрастирующим с искусственной прохладой от работающего на максимальном режиме кондиционера.       — Давно не виделись получается.       — Если бы ты хоть иногда вспоминала про нас, то, может быть, виделись бы чуточку чаще, — женщина была до неприличного похожа на старую версию Наны, которую сгенерировали с помощью бесплатных фильтров на попсовой платформе для редактирования фотографий. Она захлопнула за ней дверь.       — Мам, не начинай, пожалуйста, прекрасно же знаешь, что я по уши в работе, — Нана поспешила поставить свои обшарпанные кроссовки на обувницу, решив избежать ожидаемых нравоучительных замечаний со стороны матери.       — Мы переживаем. Ты бы звонила хоть иногда, это не так уж и сложно. — Несмотря на язвительный контекст, в ее голосе слышалась легкая дрожь, из-за чего конкретно, правда, не совсем понятно.       Губы Наны сложились в тонкую линию, она хотела добавить что-то в ответ, но с губ сорвался лишь виноватый вздох. У её матери всегда мастерски получалось заставлять Нану чувствовать себя виноватой, даже в тех ситуациях, когда та являлась жертвой обстоятельств. Её так и подмывало сказать, что работа действительно без преувеличения отнимает у нее столько сил, что она иногда даже не в состоянии встать с кровати, не говоря уже о том, чтобы иметь ресурсы на то, чтобы созвониться с семьей или приехать в Киото, но, как и в подростковые годы и в годы младенчества, у нее все так же нет лучшего ответа, который бы в конечном итоге не привел к очередной ссоре на пустом месте.       Хотя нет, может, и было кое-что.       — Да, извини. Мне действительно стоило звонить чаще.       Как только эти слова слетели с её уст, взгляд матери почти сразу смягчился и издав тихий вздох, она тут же бросилась к ней с объятиями. Забавно, как, несмотря на прошедшие годы, простое «извини», казалось, все еще имело определенную власть над сложной натурой этой женщины; похоже, независимо от того, сколько раз они вели этот разговор, это слово по-прежнему обладало особой силой, способное смягчить глубоко укоренившееся напряжение между ними. Не важно, какие обиды хранились в сердцах обеих женщин, не важно, какие мысли таились в их головах, когда ноздри Наны наполнились знакомым запахом маминых духов, она тут же рефлекторно приобняла ее в ответ. В глазах у нее защипало, но эмоциональность никогда особо не приветствовалась в их семье, поэтому Айзава младшая тут же прикусила внутреннюю часть своей нижней губы, чтобы предотвратить появление нежелательных слёз. Возможно, это и подходящий момент, чтобы заплакать, но Нана не стала рисковать и нарушать это хрупкое эмоциональное равновесие, наслаждаясь драгоценностью момента, и, как раньше, прижалась теснее, погладив почему-то всегда прохладную и удивительно до сих пор нежную кожу матери в районе предплечья. Нана услышала, как женщина шмыгнула носом, но не была уверена, было ли это признаком ее слез или то был обычный насморк. Несмотря на свое любопытство, она придержала свой язык. На несколько секунд, а может, и минут, между двумя женщинами повисло неожиданно приятное молчание. Однако по мере того, как оно затягивалось, неловкое напряжение начало нарастать, и почти одновременно они обе отодвинулись друг от друга, создавая некоторую дистанцию и всё-таки нарушая момент уязвимости, который разделили.       — Как там вообще бабушка?       — В твоей комнате лежит, зайди и проверь сама, а я пойду тебе ужин разогрею, — с этими словами женщина ушла в самую посещаемую ей комнату в доме — на кухню.       Направляясь в нужную комнату, Нана чувствовала скованность в движениях, ведь её мысли то и дело возвращались к словам матери, сказанным ранее по телефону: «Диагноз подтвердили: рак легких. Отказ от химиотерапии». Нана изо всех сил пыталась распутать клубок этих мрачных мыслей, чтобы сформулировать приемлемое приветствие с бабушкой, которую та не видела даже дольше, чем маму, прокручивая всевозможные варианты в надежде, что среди них найдёт более подходящий. Шаг ее замедлился по мере приближения к заветной двери, почему-то теперь увешанной какими-то оберегами. Сердце замерло на мгновение, когда её уже слегка вспотевшая ладонь потянулась к металлической ручке. Нана зажмурила глаза и повернула ручку на себя. В глаза сразу бросилось то, что комната выглядела чуть иначе. Точно сказать, что именно в ней изменилось, Нана с ходу сказать не могла, но чувствовала это где-то на задворках своего сознания. В ноздри тут же ударил странный сливово-дрожжевой запах. Она не помнила, чтобы бабушка так пахла, — по её воспоминаниям из детства бабушка всегда пахла рисовыми лепешками и каким-то дешевым лавандовым мылом, а её комната и подавно не обладала таким незнакомым запахом. Пройдя дальше Нана с небольшим трудом узнала пожилое женское тело, лежавшее на светлом миниатюрном диванчике, который когда-то принадлежал ей, когда она была моложе. Бабушка её никогда не отличалась большой комплекцией, но ей показалось, что та теперь стала ещё меньше. Все придуманные реплики разом выветрились из ее головы, как правильные ответы во время важного экзамена. Она облизнула пересохшие губы, чтобы окликнуть:       — Бабушка? — голос, увы, получился более сиплым, чем планировалось. Она с опаской шагнула в самую глубь комнаты, передвигаясь на цыпочках.       Несколько секунд прошло в полной тишине, а затем два припухших глаза с тяжелыми веками медленно открылись, и женщина лет семидесяти заговорила хриплым голосом:       — А ты у нас кто?        Глаза Наны тут же расширились, а сердце рухнуло вниз. «Она не помнит? Неужели всё настолько серьезно?». Но секундой позднее старческое лицо, утратившее былые утонченные черты, мигом расплылось в улыбке, стоило только женщине уловить очевидное замешательство на лице её внучки.       — Да пошутила я, — выдала она со смешком. — Ну и физиономия у тебя, однако.       Нана замерла на мгновение, а потом облегченно вздохнула, ощутив, как тревога покинула её тело. Затем уголки её губ чуть подскочили.       — Жива и здорова, значит.       — Ага, и поживее тебя выгляжу, дочка.       — Внучка, — поправила она.       — Ой, да какая разница, — пожилая дама закатила свои раскосые глаза изумрудного цвета. — А эти сопляки, наоборот, меня хоронить пытаются, представляешь? Наверное, думают, что я им что-то в наследство оставлю — желторотики.       Нана подошла ближе, стараясь сохранять улыбку.       — Не оставишь?       — А? Да делать же мне больше нечего. Я и умирать-то не собираюсь. Вы же ведь меня еще в Малайзию не свозили. Какая ж тут может быть смерть, скажи?       — Если не ошибаюсь, это немного не так работает, бабуль, — она вновь выдавила слабую улыбку.       — Да посрать мне, веришь нет. В любом случае умирать я не хочу, — в её словах сквозило упрямство, которое, на самом деле, было присуще ей все то время, сколько Нана её знала. Ниши нахмурила свои тонкие седые брови, по форме напоминающие треугольник, отчего на её лице появилось еще больше мелких морщин, и скучающе переключила свое внимание на окно, пока Нана наблюдала за ней, неосознанно затаив дыхание. А потом добавила шёпотом:       — Вот и не умирай, пожалуйста.       — И твою мать переживу, и тебя переживу, ты уж не сомневайся. Так что ступай отсюда. Нечего мне тут сопли распускать и атмосферу покоя портить, — она махнула рукой.       Нана несколько секунд продолжала пялиться на бабулю, словно пыталась разглядеть в ней хоть что-то, что должно было поведать ей о ее самочувствии, но, в конце концов, потерпев фиаско, шаркающей походкой прошла к своему рабочему столу, на котором вместо ее обычного творческого бардака из отчетов, книг и рисунков была куча лекарств неизвестных ей наименований, вызывав недовольное ворчание у Ниши:       — Нана, я непонятно выразилась? Дама желает покоя, гостей она не желает.       — Я просто вещи заберу, не заводись.       После недолгих поисков сменной одежды Нана поспешила покинуть комнату, не желая больше сталкиваться с остроумием пожилой женщины. Пусть Ниши никогда открыто не выражала свою привязанность, Айзава все равно не могла не ощущать небольшого укола обиды из-за того, что та ее так быстро прогнала, даже не предоставив возможности нормально поговорить. А ведь она только ради нее вернулась в Киото спустя целый год. Но в то же время она достаточно уважала ее желания, чтобы не перечить и не навязывать свое общество. В конце концов, будучи готовой к любому исходу, она не хотела, чтобы у Ниши были какие-либо претензии к ней.       Оценив обстановку и удостоверившись, что она не находится в чужом поле зрения, Нана переоделась в свежую одежду в быстром, почти солдатском темпе. Она уже была на полпути к кухне, когда вдруг ей пришло уведомление от её подруги Хикари: «Тащи свою тощую задницу на спортплощадку».       Криво улыбнувшись, Нана ответила той незамысловатым стикером и убрала телефон в карман брюк, бросила быстрый взгляд на свое отражение в зеркале в прихожей, а затем перевела его на спину матери, которая хлопотала у кухонной плиты. Зрелище было знакомым, картина, которую Нана привыкла видеть каждый день до окончания старшей школы и которая в последнее время почти стерлась из ее испорченной памяти. Ей, конечно, не хотелось заниматься ковырянием старых болячек и выслушивать жалобы ее матери о том, как «она старалась, а все вокруг неё ценят», а также упреки за постоянные отказы от еды в прошлом и зацикленность на худобе (она была уверена, что даже если мать не произнесет этого вслух, то она об этом обязательно подумает), но запланированная встреча была явно предпочтительнее для неё, чем разогретый кари, потому она хорошенько прочистила горло и крикнула матери в спину:       — Хикари слёзно ждёт меня снаружи, так что извини, поужинаю чуть позже. Ну всё, пока! — слова вырвались у неё стремительным потоком, дабы предотвратить любые возражения со стороны матери. Она схватила кроссовки и поспешила к двери, решив не позволять никаким спорам задерживать её.       Мать крикнула: «Нана, подожди! Ты же после дороги!» Но, услышав звук уже открывающейся входной двери, добавила смиренно-строгим голосом: — Ветровку захвати!       — Обязательно!       Но за ветровкой Нана уже не вернулась.       Выйдя на улицу, она попыталась на ходу сунуть ногу в кроссовку, но попытка сэкономить время за счет многозадачности закончилась мини-катастрофой, и, споткнувшись, женщина потеряла равновесие. Однако, не сбиваясь с ритма, продолжила свой путь к ближайшей остановке, чтобы успеть поймать транспорт. К счастью, поездка не заняла слишком много времени, и уже через пятнадцать минут Нана оказалась в том самом месте, где её покорно ждала подруга детства. Заметив знакомую высокую для обычной японки фигуру, Нана оживилась и высунула наушник из уха. Её брови на короткое мгновение приподнялись вверх при виде подруги. Затем они ускорили шаг, сократив расстояние между ними.       Биру Хикари выглядела практически в точности, как Нана её помнила: длинные прямые волосы теплого пшеничного оттенка (очевидно крашенные и пережившие не одну косметическую процедуру), ниспадающие до середины лопаток, куча всяких несочетаемых между собой украшений, которые несомненно имели для неё какое-то особенное значение, и широкая улыбка, которую она носила в любой непонятной ситуации. Защитная реакция? Да, возможно. Но независимо от причин, маленькие ямочки, которые образовывались вокруг её губ всякий раз, когда та улыбалась, позволяли окружающим чувствовать себя обезоруженными её беззаботностью и почти природным очарованием. Несмотря на то, что Нана не была человеком, который обычно наслаждался физическим контактом, она поймала себя на том, что со временем дружба с Хикари вынудила её внести некоторые корректировки в свои убеждения и расширить личные границы. Не медля, она заключила подругу в крепкие объятия, вдыхая знакомый аромат ягод и кленового сиропа.       — Живая, — констатировала Хикари вместо приветствия.       — К сожалению, — отозвалась Нана, отлипая от неё.       — Пить хочу, пошли куда-нибудь.       Нана ответила коротким понимающим кивком, и они отправились на поиски ближайшего открытого в это время магазина, попутно задавая друг другу банальные вопросы, типичные для подруг, которые долгое время находились в разлуке.       Опустилась ночь, и на городских улицах воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком их шагов по тротуару и редкими шумами проезжающих мимо машин. Они миновали ряд узеньких переулков, прежде чем наткнуться на небольшой магазинчик на углу. Когда они вошли внутрь, зазвенел маленький колокольчик, предупредив работника магазина за кассовым аппаратом. Их тут же поприветствовал гул холодильников, выстроившихся вдоль стены. Искусственное флуоресцентное освещение наверху отражалось от глянцевого линолеума на полах, отбрасывая стерильное сияние на аккуратно уставленные стеллажи. Вдоль стен тянулись полки с продуктами, напитками и закусками, создавая узкий проход между ними. Когда женщины приблизились к холодильникам, их окутал прохладный воздух, создавая освежающий противовес летней жаре. Нана присела на корточки, на её лице появилось хмурое выражение.       — Её нет.       — Кого?       — Смысла жизни, — сказала она и разочарованно закрыла дверцу холодильника.       — И ты это только к двадцати пяти годам поняла, Нана-чан? — подруга улыбнулась ей, обнажая ряд по-детски кривоватых, но ярких кристально-белых зубов.       — Нет. Газировки, которую я постоянно покупаю в Токио, нет, — Нана встала с корточек, из-за чего её колени издали неприятный хруст, заставив поморщиться. — Забыла, что она только в супермаркетах продаётся.       Хикари цокнула языком:              — Ну уж извините, столичная мисс, что наши идиотские-киотские комбини не удовлетворяют вашим педантичным запросам, — и драматично, даже по-театральному развела руки в стороны. А потом, не дождавшись от подруги язвительного ответа, задумчиво почесала свой нос с классическим азиатским крючком, украшенным титановым кликером на левом крыле, медленно поднимая взгляд на её. — Эй, Нана-чан? Может... эт самое... по баночке пива, раз уж газировочки нет?       И Айзава, не говоря ни слова, снова открыла холодильник, достав оттуда банку Asahi и вызвав у Биру довольную улыбку.       — А ты, как всегда, легка на подъём, да? Ну, во всяком случае, рада, что ты не меняешься. Я бы, честно говоря, не пережила, если бы ты превратилась в унылую трезвенницу, как это случилось с Аой.       — Что-то не верится, что эта пьянчужка в завязке. А как так вышло?       — После того, как она проснулась в одной постели с какой-то трансухой из бара, как-то резко решила, что пора бросать, — скучающе протянула Хикари, задумчиво надув пухлые губы, окрашенные помадой под цвет загорелой кожи, попутно доставая из холодильника две банки пива той же марки.       — Удивительно, что именно это сподвигло её бросить, учитывая её опыт.       — Хуже то, что она в тот день пьянствовала без меня, прикинь! — Хикари сделала забавное выражение лица: светлые брови, общипанные в тонкую ниточку, поползли вверх, образуя на лбу три полоски из мимических морщин. — То есть мне даже не удалось как следует задокументировать такое событие, чёрт возьми... — она с притворной злостью сжала кулак, но тут же разжала его, как только длинные ногти неприятно впились в ладошку.       — А я думаю, это достаточно логично, ведь это ты вечно способствовала её алкоголизму.       — Пиздёж и провокация! — возразила она. — Да и к тому же... она никогда не сопротивлялась.       — Ты просто никогда не предоставляла ей право выбора, Хикари.       Блондинка оставила её комментарий без ответа, и они прошли на кассу, чтобы оплатить свои напитки.       Дорога до спортплощадки не заняла много времени, возможно, обеим уже просто не терпелось посадить свои задницы: одной после долгой поездки, а другой после утомительной рабочей смены. Они присели на середину деревянной скамейки, и Нана невольно улыбнулась уголками губ, когда волна ностальгии прошлась по её телу, затопляя знакомыми ощущениями и воспоминаниями из прошлого: скрип скамейки, грубая текстура дерева, присутствие подруги и тихие звуки ночи — всё это в сочетании создавало уютную атмосферу, которую она не ощущала уже долгое-долгое время.       — Прямо как в старшей школе, а?       Нана открыла банку пива со знакомым шипучим звуком газа, выходящего в воздух, делая глоток и наслаждаясь горьковатым вкусом, прежде чем снова переключить свое внимание на подругу, в тот момент, когда губы той вновь зашевелились.       — Аой не хватает только.       — Она опять на ночной смене, да?       Биру кивнула и сделала глубокий глоток. На короткое мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только тихим шумом ветра и повторяющимися глотками опорожняемого пива, однако любопытство Хикари взяло верх, и она повернулась к своей подруге, не в силах больше сдерживаться от вопросов:       — Ну как там на личном?       — Вышла замуж и родила двойняшек.       — Да ну тебя, мне же интересно, — простонала она, дружески толкая Нану локтем.       — Ну а ты как думаешь?       Биру задумчиво поджала губы, а потом спросила:       — А как же твой голубоглазый красавчик с работы?       Нана тут же подавилась, успешно испачкав в пиве футболку с вышитым на ней принтом с лицом Кацураги Мисато.       — Ха-ха! Боже, видела бы ты свое лицо! — блондинка залилась смехом, попутно доставая из сумочки пару влажных салфеток. — На, держи, растяпа.       Кивнув в знак благодарности, Нана начала вытирать пятно с горловины своей футболки. Несмотря на помощь подруги, пятно, казалось, не сдвинулось с места, упрямо оставаясь на ткани. Она поняла, что потребуется нечто большее, чем просто несколько быстрых движений, чтобы вывести его.       — Ну так что с ним? Так отреагировала, как будто есть что скрывать.       Нана вздохнула, закончив попытки привести свою одежду в порядок. Она знала, что если Хикари одолел приступ любопытства, её было не так-то просто усмирить.       — Я уже говорила тебе, забудь о нем, этот человек не моего поля ягодка.       В ответ Биру скривила губы.       — Зная тебя, Нана-чан, — она ловким движением поправила выбившуюся темную прядь волос подруги за ухо, — этот красавчик уже давно тебя хочет, просто ты в глаза долбишься, как обычно. Я хоть и всех делов не знаю, но почти уверена, что всё именно так.       — Вот именно, что ты не понимаешь.       — Ну так объясни, в чем проблема-то?       Нана набрала побольше воздуха в легкие и уже была готова по полочкам разложить ей всю проблематичность ситуаций, в которой она оказалась, но потом вспомнила о том, что для этого ей потребуется объяснять весь лор мира магов и не-магов, о том, кто такой этот Годжо Сатору, и о том, как она подписала себе смертный приговор в тот самый день, когда устроилась работать его ассистенткой. Она нервно прикусила нижнюю губу, а кофейного цвета глаза метнулись вверх, ища в небе ответы, но не было никакого божественного вмешательства, никакого внезапного разрешения ее тревог, пушистые облака над головой просто проплывали мимо, безмятежно двигаясь на бесконечном синем полотне.              — Представь себе ситуацию, что ты влюбляешься в молодого Ацуши Сакурая, и при этом выглядишь как я в средней школе, так понятно будет?       — Ой, мне Сакурай никогда не нравился, — Биру скривила лицо, искусно игнорируя смысл сказанных Наной слов, заставляя последнюю раздражённо закатить глаза и до такой степени, что у той заболели глазницы.       — Ладно, хорошо, это больше по части Аой. Так, э-э, представь, что это… Сид Вишес? — Нана склонила голову на бок. — Если был бы жив.       Хикари приподняла брови, обрабатывая информацию в медленном темпе, словно прямо сейчас пыталась с нуля понять квантовую механику, а затем добавила:       — Слушай, либо ты сейчас просто разыгрываешь нихуевую такую драму, в чем я почти не сомневаюсь, либо… да я даже не представляю, в кого ты там втрескалась.       Айзава ответила ей вздохом, медленно опустив свой взгляд на колени.       — Ты даже не пробовала небось.       — Хикари, мне еще хрен знает сколько с ним работать.       — Да ссыкуха ты просто, — заключила блондинка, осушая свою Asahi одним глотком, но не добившись желаемого опьянения.       — Ну, может быть.       — Вот дура, не надо со мной соглашаться.       Нана слабо улыбнулась:       — А у тебя как там… на личном?       Внимание Хикари было успешно привлечено, её мысли о предыдущем разговоре были тут же благополучно забыты, она наклонилась ближе, легкая улыбка тронула уголки ее губ:       — О, рада, что ты спросила…       Блондинка проговорила до часу ночи, рассказав в мельчайших подробностях о том, какие у нее потрясающие и здоровые отношения с ее новым молодым человеком и о том как, у них всё серьёзно. Айзава слушала бы чуть внимательнее, если бы только не слышала практически то же самое про других ее парней, которые по итогу получали от нее гордый статус «ред флагов».       Домой Нана вернулась довольно поздно, ближе к двум часам ночи, когда улицы западной столицы были оживлены красочным сиянием неоновых вывесок, придавая ночному пейзажу города футуристический вид. Несмотря на приятное жужжание алкоголя по венам, опьянеть как следует у нее так и не вышло, возможно, ей тоже стоило взять хотя бы две банки пива, но и разочарования она, однако, не испытала, плетясь по темным улочкам, сжимая в руках предмет самообороны, когда-то подаренный отцом на ее шестнадцатилетие. Когда ватные ноги привели ее к нужному месту, Нана тихо прокралась в квартиру, изо всех сил стараясь не шуметь, чтобы не потревожить свою семью, которая, вероятно, уже погрузилась в глубокий сон. Она не прогадала, когда украдкой заглянула в родительскую спальню и обнаружила на кровати две пары ног. Смыв с себя остатки макияжа и переодевшись, Нана устроилась на диване в гостиной, не желая нарушать драгоценный покой своей бабушки. Звук тиканья настенных часов служил фоном для ее мыслей, пока мозг ласково генерировал стыдливые моменты из жизни, не давая ей провалиться в долгожданный сон, один за одним прокручивая старые диалоги, в очередной раз напоминая о том, как ей удобно быть пьяной, чтобы хоть ненадолго приостановить этот неприятный и, как ей на тот момент казалось, бесконечный поток. Беспокойство Наны перед сном было постоянным спутником, тенью маячившим на задворках ее сознания. Как бы она ни старалась не обращать на это внимания, какие бы известные ей дыхательные практики она ни использовала, тревога не покидала ее, заставляя ворочаться на диване, когда сон ускользал от нее, словно песок сквозь пальцы. Но беспокойство усилилось в десять раз, потому что в конце концов она была разбужена чьим-то толчком, и как только Нана с небольшим трудом разлепила свои тяжелые веки, она тут же встретилась с парой испуганных глаз — глаз её матери.       — Нана… — её сердце сжалось в груди при звуке дрожащего голоса женщины. — Бабушка… умерла.