Остановка 3 — «Ушла на запад»

      Всё произошло так резко, что я даже не успела осознать, когда в квартире оказались священник и представители похоронного агентства. Первый гнусавым голосом начал читать какие-то сутры, содержания которых, я свято верила, никто из присутствующих даже не понимал. Мать суетилась, как умалишенная, старательно подготавливая всё необходимое, отец прибежал с работы в первую же минуту известий о смерти, ближайшие родственники уже заполонили квартиру, а я… а я просто пыталась делать всё, что от меня просили.              Подумать только: совсем недавно бабушка была оживленной, и у неё даже хватало сил быть саркастичной и упрямой, но уже сегодня её бездыханное тело неподвижно лежало на белом полотне, завёрнутое в кёкатабиру. Поверить трудно, но так оно и было.       Суета продолжалась. Особым образом было оформлено место у гроба, который стоял рядом с семейным алтарем головой на север, лицо бабушки было повернуто в сторону запада. Мне тогда даже хватило наглости усмехнуться про себя, когда я подумала о том, как иронично, что ее звали именно так. Бабушка выглядела до странного красиво, умиротворённо, как будто она не покинула мир, а просто спала. Я давно не видела её в чем-то, хоть отдалённо напоминающем кимоно. У изголовья гроба стояла перевернутая ширма, а рядом — столик с ладаном и другими благовониями в курильницах, цветами, водой и рисом в чашке с воткнутыми в него вертикально палочками для еды. Я огляделась вокруг: все плакали. Но не я. А я пыталась. Мне было даже стыдно за то, что за всё время я не проронила ни единой чертовой слезинки, как будто это не я всё своё детство воспитывалась у бабушки, как будто я совершенно посторонний и лишний там человек. И так было постоянно: я забывала звонить родителям, не писала подругам, даже когда чувствовала себя одинокой, почти никогда первой не заводила разговор, не признавалась в любви, а теперь я не могла заплакать на похоронах своей бабушки, хотя даже дальние родственники заливались крокодильими слезами. Я боялась, что кто-то заметит, подойдёт ко мне и уличит в том, что я недостаточно скорбела, и я утешала себя мыслью о том, что я просто до сих пор не осознала потерю — ведь всё действительно произошло слишком внезапно: то, что начиналось как обычная простуда, внезапно переросло в рак легких, а теперь бабушки уже и нет.       Хикари написала мне о желании встретиться в кофейне, где мы часто зависали, когда ещё учились в школе, но я не ответила, оставив ее сообщения прочитанными. Всё казалось вокруг таким сюрреалистичным, будто бы это происходило вовсе не со мной или точно не наяву. Поэтому, дабы удостовериться в реальности происходящего, я заперлась в единственной свободной от людей комнате — в ванной — и принялась заниматься тем, чем не занималась уже очень давно: наносить себе мелкие увечья.       Сделав свои грязные дела, я, торопясь, вымыла руки. Свежие царапины неприятно щипали, но слёз по-прежнему не было. Только злость на саму себя. В конце концов, я могла не прислушиваться к жалобам бабушки тогда и провести тот день с ней, а не глушить дешевое пиво на спортплощадке, как какой-то бестолковый подросток. Но прошлое изменить уже было нельзя, просто я, как всегда, сделала неправильный выбор.       В желудке было пусто, и меня даже слегка затошнило, но еда не шла, за что бы я ни бралась, как будто кто-то напрочь запечатал мне глотку какой-то проклятой техникой. Но я, признаться, испытывала некое извращённое удовольствие такому раскладу, ведь последние несколько дней меня не покидало неприятное ощущение, что я немного набрала в весе. Сами весы, конечно, рассказывали несколько иную историю, но мой долбанутый мозг, как всегда, был непреклонен.       Я не знала, чего мне хотелось больше: уехать к себе или задержаться; но вне зависимости от моих желаний, возвращаться в Токио было необходимо — мои выходные подходили к своему концу. Грустно было осознавать, что выходные, которых я так страстно ждала, в конце концов обернулись таким отвратительным образом.       — Мне пора, — сказала я маме, вставая с дивана, — завтра мне на работу.       Мать понимающе кивнула, и когда я на этот раз посмотрела на её лицо чуть внимательнее, то заметила, что она как будто успела состариться всего за один чёртов день. Она тут же встала вместе со мной.       — Подожди, я тебе продукты положу.       Я не стала отказываться, зная, что, придя домой, у меня точно не будет сил себя накормить, а ещё мне, наверное, просто хотелось позволить ей сделать то, что она хотела, чтобы хоть как-то умалить внутренний дискомфорт. Иногда мне действительно казалось, что матери доставляло искреннее удовольствие суетиться ради кого-то. Обычно я возражала, но не сейчас. Приняв от неё большой пакет, набитый разномастной пищей, я немного сухо попрощалась с отцом и какой-то тетей, которая, видимо, осталась в качестве группы поддержки и имя которой я с первого раза бы вряд ли угадала.       Обратный путь совершался мной на том же виде транспорта. Дорога до Токио тянулась бесконечно от каждого изгиба, каждый поворот вел в следующий, нескончаемый. Spotify, словно насмехаясь, рекомендовал мне песни с веселым мотивом, длинные участки посреди полей ещё больше затрудняли восприятие расстояния, а отсутствие какой-либо точки отсчета, кроме горизонта, делало возвращение из родного города кажущимся бесконечным путешествием. Впервые за десять лет меня вырвало после дороги, хотя я ничего так и не съела с момента пробуждения. Подъезжая к своему дому, я снова ушла в себя, благополучно проехав нужную мне остановку. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы вставить ключ в замочную скважину, но это определённо стоило мне больших усилий.       Оказавшись дома, меня встретила оглушительная тишина. Она мне доставляла почти физический дискомфорт, поэтому я поспешила забраться на диван и достать телефон, дабы включить какой-нибудь видеоролик, отчаянно ища утешение в любом звуке. Спустя минуту мне снова стало за себя стыдно. Ведь я, наверное, не должна была смеяться с глупых мемов с котами, а должна вместо этого навзрыд реветь в подушку, вспоминая трогательные моменты с бабушкой, но чёртовы слезы не желали проливаться даже тогда, когда я осталась наедине с самой собой.       Понятия не имела, сколько времени я провела за телефоном, однако пульсирующая боль в висках после пробуждения послужила ответом: я, должно быть, бодрствовала до самого раннего утра, а это не то чтобы редкое явление.       Собиралась на работу в медленном темпе, пусть и прекрасно осознавала, что довольно поздно встала с постели и наверняка сегодня неприлично сильно опоздаю. Не ясно, с чем конкретно была связана моя заторможенность в действиях: с тем, что я не выспалась, или с тем, что сегодня я особенно сильно не хотела идти на работу. Возможно, и с тем, и другим.       Дойдя до знакомой двери Токийской Школы Магии, я ощутила слабое жжение в лодыжке, и когда нагнулась посмотреть, что же стряслось, поняла по уже запёкшейся там крови, что вот уже долгое время ходила с большими и уродливыми мозолями. Пока шла по коридору, мои мысли продолжали вертеться вокруг событий последних нескольких дней. Образ бабушки неоднократно мелькал у меня перед глазами. Как жаль, что мозг решил не вычёркивать это из моей памяти.       И поглощенная своим мысленным слайд-шоу, я даже не заметила, как вдруг врезалась в кого-то.       — О, легка на помине, — к счастью, это была Шоко.       — И тебе доброго утра. Искала? — спросила я будничным тоном.       — Ага. Степлер есть?       — С-степлер...? — я задумчиво нахмурила брови, как если бы пыталась вспомнить, что это вообще такое. — Ах да, он есть.       — Чудно. Одолжишь? А то я свой со вчерашнего дня найти не могу. Вчера одолжила у Утахиме, но сегодня её нет вроде как.       — Я одолжу, у меня их два… было, по крайней мере. Но относить его в твое снежное королевство я не собираюсь. Сама забери, ладно? — буркнула я, имея ввиду её вечно холодный кабинет. Ведь я, к сожалению, не имела привычку тепло одеваться, зато имела проблемы с кровообращением и оттого легко и быстро замерзала.       Пока мы шли к кабинету, разговор зашел о стремительно ухудшающейся погоде, что было странным, потому что никто из нас двоих не любил смол-ток. Несмотря на затянувшуюся жару в Киото, в столице уже во всю дул прохладный ветерок, а воздух наполняло жужжание цикад, из-за чего без наушников мне было просто не обойтись (хотя я вообще редко когда без них обходилась — они были мне столь же необходимы, как вода в пустыне). Добравшись до кабинета, я механически принялась нажимать на кнопки включения компьютера, попутно глазами ища заветный степлер. Там, рядом с моим рабочим столом, стояла Шоко, элегантно облокотившись на него бедром и небрежно скрестив руки на груди. После недолгих поисков я вытащила аппарат для скрепления из минималистичного органайзера и протянула его своей флегматичной коллеге.       — Вот, можешь не возвращать.       — Не хотелось бы, симпатичный он у тебя, — ответила она, с неподдельным интересом разглядывая степлер с милым дизайном которусалки. — Ну, спасибо.       — Да без проблем.       Как раз в тот момент, когда Шоко собиралась уходить, странное щемящее чувство поднялось в моей груди. Я быстро развернулась к ней туловищем, чувствуя неконтролируемый импульс что-то сказать:       — Шоко, подожди… — она тут же остановилась, слегка повернув голову и окидывая меня немного косым взглядом, словно безмолвно вопрошая: «Ну чего еще?». Я прочистила горло, предоставляя себе время для размышлений. — А у тебя есть… закурить?       Мой вопрос на короткое мгновение повис в воздухе. Иейри моргнула с намеком на удивление на лице, прежде чем насмешливо склонить голову набок:       — Н-да-а уж. Четыре дня без сигарет продержаться — это, конечно, подвиг, — меня как будто только что пристыдила мать за нестиранное белье. Ей хватило наглости запомнить и вспомнить об этом!       — Так есть или нет? — буркнула я, игнорируя ее замечание.       — Ну, имеются. А тебе они обязательно нужны, Нана? — «А тебе обязательно быть такой любопытной, Шоко?» — вертелось у меня на языке, но я воздержалась от того, чтобы произнести этот язвительный вопрос вслух, и вместо этого ответила:       — Да, железобетонно. — и сама удивилась такой уверенности в своем голосе. Возможно, по моему выражению лица это было даже заметно.       — Ну ладно, только не обвиняй меня потом в том, что я тебя не остановила.       — Не буду. Наверное.       На это Шоко ответила дружеской улыбкой и оставила на столе две сигареты, после чего отправилась к выходу размеренным шагом. Вот нравилась мне ее походка: длинные каштановые волосы, блестящие, как дорогой парик, и тонкий лабораторный халат красиво развевались при ходьбе и в ответ на небольшой сквозняк. Мелодичный стук её невысоких каблуков отдавался тихим эхом, в конце концов затихнув вдали, когда она исчезла в школьном коридоре. А потом я снова осталась в компании с рабочим компьютером и своими мыслями. Я пыталась с головой окунуться в отчеты, но полностью отогнать прочь мрачные думы мне не удавалось, раз за разом возвращаясь к теме смерти и дебильному чувству вины.       Зачем я ушла тогда, если изначальной и основной целью моего приезда было проведать бабушку? И зачем я согласилась на это чёртово пиво? Пиво… пиво... Точно, Биру! Я ведь так и не написала ей с того момента.              Отложив в долгий ящик свой скучный отчет, я потянулась за телефоном и открыла Line, ища профиль подруги. Долго искать не приходилось, так как она уже несколько лет не меняла свою аватарку.       Я: Привет, прости, что не ответила сразу, я была немного не в ресурсе.       Ответ прилетел практически сразу, словно эта интернет-зависимая действительно никогда не расставалась со своим драгоценным телефоном:       Хикари: Приветик!       Хикари: Так уж и быть, прощаю.       Хикари: Мне не привыкать в конце-то концов, хе-хе.       Я цокнула языком. Она была права, и мне это чертовски не нравилось.       Хикари: И что же случилось на этот раз, моя дорогая?       Я: Бабушка умерла.       Пару секунд мое сообщение оставалось без ответа. Хикари что-то набирала, а потом тут же стирала, и так раз за разом в течение нескольких секунд. Я откинулась на спинку кресла, не отводя взгляда от экрана телефона.       Хикари: Тогда это все объясняет. Извини. Соболезную, искренне.       Я: Не надо извиняться, ты-то откуда могла знать.       В глубине души я всегда чувствовала себя неловко, когда люди выражали мне свои соболезнования, не зная, как реагировать, чтобы это не показалось странным или чрезмерно неловким. Создавалось впечатление, что каким бы проникновенным ни было это слово, оно все равно не могло по-настоящему передать изначально задуманное чувство. Вместо этого слово «соболезную» как будто ощущалось как издёвка.       Я: Спасибо.       Хикари: Как ты себя чувствуешь?       Я: Не знаю, наверное, я еще на стадии принятия…       Хикари: Да… понимаю.       Хикари: Хочешь, поговорим?       Я: Я бы с радостью, но работы уж больно много.       Да, я соврала. Но только отчасти: на звонки по телефону у меня, конечно, было время, но вот желания их поддерживать не было никакого вообще.       Хикари: Блин, ну как всегда…       Хикари: Ну ладно. Удачи тебе тогда. Пиши и звони в любое время!       Хикари: И не вздумай снова справляться со всем в одиночку, тупица!       Слабая улыбка тронула уголки моих губ, когда Биру прислала мне целую серию стикеров с милыми уточками. И я была ей искренне благодарна, однако совсем не располагала ресурсами, чтобы это как следует выразить.       Я: Спасибо за возможность. И тебе тоже удачи.       Я: Обняла.       Хикари: Обняла!       Ещё пару минут я просто глазела на экран телефона, упорно игнорируя незаконченный отчёт. Мои губы, уже отмеченные следами укусов, подверглись очередной порции нервных покусываний. Я хотела написать матери, но у меня не хватало духу. «У нее и без меня сейчас хватает забот» — подумала я и, устало вздохнув, всё-таки переключилась на поставленную задачу. Каждый иероглиф на экране, казалось, плыл перед глазами, их очертания становились туманными, как если бы я вдруг забыла свой родной японский язык. Особо уловить суть прочитанного мне так и не удалось, но там явно говорилось о том, что в последнее время в каком-то из районов Токио особенно участились случаи возникновения проклятий. Боль в висках возобновилась. Меня хватило на пару скомканных предложений, и я с чувством неудовлетворённости сохранила документ. Взгляд мой переключился к рабочему столу — две тонкие сигареты, слегка помятые у основания, так и просились, чтобы я их скурила. Я всячески отгоняла мысли о том, чтобы закурить, еще когда была в Киото, после известия о смерти бабушки, потому что однажды я уже дала обещание матери, что брошу эту привычку — привычку, которую она, очевидно, не приветствовала. Однако, как бы то ни было, я уже не могла оставить брошенные Шоко сигареты в порядке. Я резко встала с места, вытащила из выдвижного ящика зажигалку Zippo, купленную мне когда-то в подарок от Хикари, схватила блядские раковые палочки и, не потрудившись даже задвинуть за собой рабочее кресло, вышла из кабинета, направившись прямиком на крышу.       Сто восемь часов без никотина. Это даже близко не рекорд для меня — ведь я бросала курево не один раз. Иногда мне даже казалось, что навсегда, но как бы я ни пыталась избавиться от этой вредной привычки, с каким бы отвращением я ни смотрела в сторону сигарет, они все равно каким-то магическим образом оказывались зажатыми между моими указательным и средним пальцами.       Когда я устроилась работать ассистенткой в Магической Школе, я стала курить ещё больше, а когда мы однажды столкнулись с Шоко на крыше, то я и вовсе не пропускала ни одного нашего сигаретного свидания во время обеденных перерывов. На самом деле я всегда горела желанием с ней подружиться, считала ее крутой, и никогда не думала, что именно страсть к курению сведет нас в конечном итоге. Я ловко нащупала в кармане брюк зажигалку, зажала сигарету между губами и, предвкушая то, как мерзопакостный, но до боли необходимый мне никотин будет путешествовать по моим лёгким, сделала глубокую затяжку.       И, черт, я уже и забыла, какие крепкие сигареты предпочитала Шоко.       Терпкость табачного вкуса с каждой новой затяжкой дополнялась неприятным кисло-бумажным мотивом. Вроде недешёвая марка, но вкус оставлял желать лучшего. Я подняла свой взгляд вверх, пытаясь разглядеть в кучевых облаках причудливые формы и очертания чего-нибудь или кого-нибудь, неспешно, словно у меня было все время этого мира, вдыхая сигаретный дым.       — Опаньки. Пыхтишь, Айзава?       Внезапный вопрос мгновенно вывел меня из размышлений, заставив резко обернуться и чуть не выронить сигарету из рук.