Остановка 4 — «Конвергенция»

      — Законом не запрещено, так что почему бы и нет?       Он ответил полуулыбкой и подошел ближе, занимая позицию возле нее, как будто заранее выкупил это место. Айзава метнула на него взгляд, которому не позволила длиться больше доли секунды, а затем быстро отвела его, как если бы за простое разглядывание шестиглазого ей грозил серьёзный срок тюремного заключения. Она, однако, была довольна тем фактом, что теперь они находились в неформальной обстановке, хоть она и была все еще полностью связана с работой.       — О чем думаешь?       Нана даже и не подозревала о том, как все эти дни ее уши нуждались в звуке его рокочущего голоса; она немного помолчала, пытаясь решить, какую из мыслей, накопившихся у нее в голове, ей следует озвучить, но выбрала как всегда что-то максимально абстрактное:       — Приятно ненадолго отвлечься от работы и всей этой суеты и просто понаблюдать, как тлеет сигарета в руках и как ветер гонит облака по небу. — Она вскинула голову, рот ее слегка приоткрылся от изумления, словно она видела этот пейзаж впервые. Голубое полотно, как она и сказала, действительно было засеяно пушистыми облачками, птицы беззаботно кружились по нему, напевая, а трава на склонах холмов колыхалась от легкого ветерка. — А вы? Тоже решили подышать свежим воздухом во время обеденного перерыва? — ассистентка вернула голову в прежнее положение, и её шея слегка хрустнула. — Я не помню, чтобы вы курили.       — Знаешь, — Сатору посмотрел на нее с мальчишеской улыбкой, — иногда я совершаю неожиданные поступки. И нет, тоже не помню, чтобы курил. Но мне вроде как нравится быть здесь, на крыше школы. Ты же не возражаешь, если я постою рядом с тобой тут еще немного?       — С чего бы мне вообще возражать против этого? Эта крыша мне явно не принадлежит. — «В этом мире мне вообще, наверное, ничто не принадлежит», — подумала она.       — Ну и славно, потому что я в любом случае уходить не собирался.       Что-то заставило ее сердце сжаться. То ли потому, что до нее резко дошло осознание того, что обеденный перерыв рано или поздно подойдет к концу, и им придется разойтись по своим норам и вернуться к монотонной работе, то ли потому, что Сатору украдкой бросал на нее взгляды, не подкрепляя их своей привычной улыбкой, смотрел на нее так, словно вот-вот раскроет ей какие-то тайны своей личности, как будто доверяет ей — и как будто ей самой трудно в это поверить, как бы сильно она этого ни хотела. Но как бы то ни было, на этот раз игривость высокомерного и кокетливого колдуна исчезла. Это было так, как если бы его обычное поведение было намеренно подавлено в какой-то степени.       — С тобой все в порядке? — внезапно нарушил тишину Сатору, пытаясь звучать как можно небрежнее. — Выглядишь так, словно кто-то украл твой сладкий рулет.       «Нет, не в порядке. Чувствую себя так, словно мне прострелили колено», — хотела ответить она, но вслух произнести получилось только сдавленное: «Да, со мной все в порядке», на что светлая бровь Годжо поднялась в скептическом жесте. Для него было не ново видеть, что ее слова не соответствовали ее поведению, даже если он не мог прочесть ничего другого по выражению ее лица.       — Отлично, а теперь, пожалуйста, чуточку искреннее.       — Не знаю, как можно быть в порядке после того, что увидела в своем рабочем графике.       Эта фраза сорвала смешок с губ чародея. Он лениво потянулся, и его суставы захрустели один за другим. Нана неосознанно повторила за ним это действие.       — Мило, что у тебя это все ещё вызывает эмоции. Я почему-то думал, что ты уже смирилась с таким положением дел. — Он сменил позу, скрестив руки на груди, что-то для себя подмечая. — А-а, то есть поэтому ты такая надутая вечно ходишь, да? Это потому, что тебе отдыхать не дают?       — А мне нужна какая-то особая причина, чтобы ходить надутой? — она вновь затянулась. — И почему сразу «надутая»? Может, это моя естественная форма щек?       — Надутость без причины — признак…       — Дурачины, хотите сказать?       — Нет-нет, подожди… — Он помассировал виски, усердно ломая голову в поисках подходящей рифмы. После нескольких секунд напряженных раздумий он внезапно оживился: — О, знаю, знаю! Надутость без причины — признак бесовщины!       — Точно, — усмехнулась ассистентка, стряхивая пепел, — та самая, глубоко укоренившаяся поговорка.       — Ну вот, умеешь же улыбаться.       — Я умею, просто в последнее время не так уж и много причин для этого.       — Какая странная зацикленность на причинах...       — Просто так даже кошки не совокупляются, — отмахнулась она, — а совокупляются для котят.       — О как. Это они тебе лично на ушко прошептали?       — Ага.       — Мне нечем крыть в таком случае.       Годжо пожал плечами и глянул на время. А потом с уст сорвался разочарованный вздох, когда он понял, что, имея некоторое преимущество перед пространством, время, в свою очередь, все еще не было ему подвластно. Он направился в сторону выхода и бросил ей напоследок: «Давай, не кисни, Айзава, отчеты сами себя не сделают. А я пойду. Много дел, неприли-и-чно много дел…»       Годжо всегда уходил первым, оставляя ее беспомощно провожать взглядом его широкую спину в немой просьбе остаться. Она постояла там еще немного, используя максимум времени своего обеденного перерыва, а потом в конце концов тоже отправилась в свой кабинет.       Сосредоточиться на работе казалось задачей непосильной, но, к счастью, в этом мире все еще существовала музыка. Когда-то Кобейн сказал: «Все можно пережить, если подобрать нужную песню», и с тех пор, несмотря на печальную судьбу артиста, Нана, похоже, сделала эту цитату руководящим принципом своей жизни. Она вставила в одно ухо наушник, и скорость ее набора текста заметно возросла.       На следующий день ноги вновь привели ее на крышу в то же самое время, когда они встретились там в прошлый раз.       Да, подсознание сыграло с ней злую шутку, как бы она ни пыталась отрицать обратное даже в своей собственной голове. Очевидно, она надеялась снова встретить его там, словно верный пес Хачико поджидая на своём месте. Нана мысленно извинилась перед Шоко за то, что она предпочла общество Годжо их сигаретным свиданиям на крыше. Она достала купленную в спешке пачку недорогих сигарет той марки, которую курила в старшей школе, и воспоминания о том, как Хикари в те времена просила своего, в отличие от неё, совершеннолетнего бойфренда, который был старше их обеих на пару лет, купить ей (на самом деле не ей, а ее подруге) сигареты, нахлынули на нее, провоцируя скупую улыбку.       Хикари была достаточно популярной среди мужского пола ещё тогда и какого-то дискомфорта по этому поводу не испытывала. На первый взгляд могло показаться, что она с удовольствием создавала себе гарем поклонников, но её мотивы были гораздо глубже: она не была зациклена исключительно на приобретении вереницы ухажёров, на самом деле она искренне искала любви. Даже там, где её вообще не было.       Нане же в школьном возрасте пришлось пережить большие метаморфозы, чтобы удосужиться чужого внимания. Постоянные диеты и спортивные кружки, ссоры с родителями по этому поводу и бесконечные походы по больницам — вот так и проходило её взросление.       Её ожидания не были напрасны, так как спустя некоторое время Годжо всё-таки появился, однако беседа на этот раз состоялась совсем не задушевная и ограничивалась лишь рабочими моментами и обсуждением успехов студентов. Нана с нетерпением ждала своей очереди заговорить, не сводя глаз с чародея, пока он продолжал свой бурный монолог о том, каких сильных студентов он воспитал.       — А вам не кажется, что вы что-то забыли?       — Что забыл?       — Научить их самостоятельности, например?       — Понятия не имею, о чём ты, Айзава, они у меня все достаточно самостоятельные ребята.       По его нервному смешку казалось, что он и сам не особо верил в правдивость своего ответа, но старался преподнести его как можно небрежнее.       Разошлись они в тот момент, когда у Сатору зазвонил телефон. Нана вновь осталась одна и, уходя, обнаружила, что скурила три сигареты подряд, лишь бы этот момент на крыше не прекращался.       После этого она стала приходить на крышу только в определённое время, когда могла там его встретить, вырабатывая новую привычку, коллекционируя сообщения Шоко с содержанием: «Опять променяла меня на это Недоразумение».       Дни шли своим чередом, сменяя друг друга в настенном календаре-планере в ее кабинете. Первое время Нана даже пыталась делать там записи, но поняв, что это совершенно бесполезная затея, что все дневные задания никогда по итогу не выполнялись, а она только чувствовала неловкость по этому поводу — перестала что-либо там писать; а вот Хикари писала ей каждый день, пытаясь отвлечь ее от негативных мыслей свежими сплетнями с работы и фотографиями уличных кошек, которые делала в перерывах между клиентами, прекрасно зная, что ей плохо, даже если она старалась не упоминать этого. Однако же дамбу всё-таки прорвало: бабушка явилась ей во сне. Она не особо помнила, что было в том сне, но проснулась она с тяжёлой аритмией.       На обеденном перерыве Айзава на ватных ногах направилась в сторону привычного места. Она была уверена, что найдет там уединение, рассудив, что занятые обучением и другими заботами маги будут слишком загружены, чтобы беспокоить ее.       На этот раз цвет неба нельзя было назвать голубым, оно скорее напоминало промокший асфальт. Что ж, видимо, солнце решило, что сегодняшний день обойдется без него. Но, несмотря на хмурость облаков, дождя не было и по прогнозам синоптиков не обещалось. Лёгким движением руки Нана извлекла последнюю сигарету из слегка помятой пачки и судорожно закурила, словно опасаясь, что ее могут выхватить в любой момент. Пока никотин путешествовал по ее организму, мысли тоже ушли в пляс, заставляя женщину нервно облокотиться на перила. Она опустила взгляд на свои тонкие бледные запястья и словила себя на мысли, что хотела бы их поджечь. Желание навредить себе показалось ей тогда тревожно знакомым. Заниматься таким в подростковом возрасте — это, конечно, хреново, но когда ты перевалил за двадцатилетний рубеж, то тут уже требуется слово похлеще, чтобы описать проблематичность ситуации. Взрослые так не поступают, они просто нагружают себя работой, чтобы не думать о том, какая же жизнь сука.       Впервые за две недели с момента смерти бабушки Нана заплакала, вспомнив тревожный сон, осознавая, как много важных слов так и остались недосказанными. Влага скопилась на обильно прокрашенных тушью ресницах, создавая непрошенный эффект смоки айс и утяжеляя зрение.       — Эй, ты там плачешь или что? — знакомый тембр нагло лишил ее драгоценного уединения, заставляя тут же проглотить слезы — по крайней мере, попытаться. Айзава не сразу обернулась, стыд неприятным жаром разлился на её щеках от осознания того, что Сатору появился именно в тот момент, когда она чувствовала себя наиболее уязвимой. На протяжении всего её детства мать постоянно твердила: «Не ной, Нана!», «Хватит реветь уже. Я тебя жалеть не буду!», и, как послушный ребенок, она слепо следовала этим инструкциям, предпочитая проливать слезы только тогда, когда жизнь не оставляла ей другого выбора, упорно прижимая к стенке, и только когда она была уверена, что её никто не увидит. Неужели она все эти годы училась быть сильной, чтобы он нашел её плачущей на крыше? Тот, перед кем она особенно не хотела предстать плаксой.       Прежде чем ответить, ассистентка сделала ещё одну быструю затяжку и прочистила горло, дабы голос её не звучал таким заплаканным, каким он, без сомнения, был.       — Не плачу. Просто ветер сильный, вот и глаза слезятся, — ответ ее, конечно, нисколько не убедительный, она это и сама прекрасно понимает, но ложь уже стала еще одной из ее вредных привычек в копилку с обкусыванием губ и сигаретами. Казалось, что всю свою жизнь Нана только и делала, что собирала вредные привычки, собственноручно приближая себя к смерти.       — Лучше ничего придумать не смогла, да? — он решил в кои-то веки показать, что он надежный парень, хоть и сам пока не особо понимал мотивацию этого поступка. Сатору был лучшим практически во всем, но явно не самым лучшим, когда дело касалось поддержки нуждающихся, однако бесчувственным мудаком его тоже вряд ли можно было назвать.       Еще одна затяжка. Облачко дыма вырвалось из губ ассистентки, образовав клубящееся серое кольцо, оно поплыло по воздуху, постепенно рассеиваясь в окружающей атмосфере, прежде чем полностью раствориться. И без того не слишком чистый воздух столичного региона был еще больше испорчен затянувшейся дымкой. В следующую секунду Айзава еще больше ссутулила плечи и поджала пунцовые губы, чтобы противостоять наглым слезам, так и норовившим снова вырваться наружу. Но успехом ее попытки не увенчались, потому что Сатору уловил характерное шмыганье. Он не знал, как поддерживать людей, когда им грустно, потому что никто не учил его этому, да и учиться, по сути, ему было незачем, ведь он жил в том «мире», где не было времени, чтобы разбираться с моральными дилеммами. Однако оставлять ее в таком состоянии он тоже не хотел.       — Итак, ты собираешься рассказать мне, что произошло, или хочешь, чтобы я просто сменил тему?       — Премьеру моего любимого аниме перенесли на следующий год, — легкая дрожь, которую она не в состоянии подавить, выдала с потрохами то, как тяжело ей давалась эта фраза. Годжо сунул руки в карман и поджал свои губы, издавая при этом задумчивое гудение, как следует подбирая правильные слова.       — Как же хреново у тебя получается улизнуть от ответа, Айзава.       — Бабушка у меня умерла. — Неожиданно сорвалось с ее уст вместе со вздохом. Она принялась тушить сигарету, которую ей могло бы хватить еще минимум на три глубокие затяжки. — На самом деле ещё на позапрошлой неделе, но я только сегодня осознала, как мне грустно от этого.       — Ой... А я уже подумал, что ты собираешься сказать мне, что твой парень порвал с тобой сегодня, и мне даже стало интересно, какого черта ты плачешь из-за этого, ведь ты вряд ли похожа на женщину, которая стала бы плакать по этой причине, — колдун рассмеялся, однако вскоре его смех оборвался, так как ассистентка, судя по ее кислой мине, его шутку не оценила. Но она все равно почему-то решила продолжить свой рассказ:       — Она была очень больна, и я прекрасно знала об этом, но даже зная то, что она никогда не показывала, что ей плохо, я все равно захотела поверить в то, что она справляется, и моя поддержка ей не нужна. Разве я не дура? Я, по сути, бросила ее в последний момент, а когда она умерла, я просто приняла это как должное.       Годжо провел рукой по светлым волосам, неловко почесывая затылок.       — Если честно, не совсем понятно, что у тебя там произошло по твоему скомканному рассказу, но судя по тому, что ты спустя столько времени не отпускаешь эту ситуацию и пытаешься себя обвинить в чем-то, ты уже не так безразлична, как ты думаешь.       — Изменщиков тоже чувство вины съедает за свои действия, но это же их не оправдывает.       — Вот это ты сравнила, конечно! — он расхохотался. — Можешь обвинять себя сколько хочешь, если тебе удобнее так переживать потерю, но если ты хочешь знать мое мнение, то лучше уж чувствовать хоть что-то, чем вообще ничего.       Нана решилась на достаточно смелый вопрос:       — Вы ничего не чувствуете, когда кто-то умирает?       И в следующее мгновение тишина окутала воздух вокруг них. Она была настолько сильной, что даже самый тихий шепот ветра, хотя и едва уловимый, стал странно различимым. Айзава уже двести раз пожалела о том, что открыла рот, но Годжо, к счастью, вновь заговорил:       — Почему же? Чувствую. Печаль, ярость, скорбь и все такое. Просто если я постоянно буду думать о смертях своих близких и товарищей, кто будет защищать всех остальных?       — Вы не единственный маг в мире, стране, городе или округе, Годжо.       — Посмотрим на актуальность твоего заявления перед лицом реальной опасности, — усмехнулся он. — И вообще, мы вроде о тебе тут говорили.       Ассистентка вздохнула, чувствуя потребность высказаться.       — А что говорить-то? В последнее время мне кажется, что происходит один сплошной негатив. А после смерти бабушки это стало набирать еще большие обороты, — она опустила взгляд и крепко сжала кулак. — И с работой напряг, не справляюсь ни черта, сами видите, банально не справляюсь и… чувствую себя слабее, чем обычно, короче. Мне так неприятно это осознавать, а говорить об этом… Еще хуже. Иногда я просто думаю о том, чтобы…       Нана прервала себя.       — О чем именно? Пожалуйста, не говори мне, что ты начинаешь думать о глупостях вроде самоубийства, когда что-то идет не так, как тебе хочется?       Её сердце рухнуло вниз. Слова, сказанные им в такой иронично небрежной манере, пронзили ее глубоко и больно, словно клинок Мурамасы. Самоубийство. Слово, которое вертелось на ее языке уже долгое-долгое время, но которое она так боялась озвучить. Все, на что ей хватило сил — нервно усмехнуться, а нижние и верхние губы словно приклеились к друг другу, не позволяя произнести хоть какой-то звук.       — Не молчи так громко, Айзава, я же пошутил, — пошутил, но попал в самую точку. Ассистентка пересилила себя, отвечая:       — Да нет, как раз о таких вещах я стараюсь думать в последнюю очередь.       Годжо помолчал какое-то время, переваривая ее слова и отбивая ногой случайный ритм.       — Слушай, в том, что ты себя так хреново, как ты говоришь, чувствуешь, конечно, нет ничего хорошего, но в то же время ты в кои-то веки нашла в себе силы, чтобы об этом рассказать, разве нет? Я имею в виду… Это круто. То, что ты никогда на моей памяти этого не делала, то есть, — он поправил свою повязку. — Да и вкид про работу лично для меня сомнительный. Ты отлично выполняешь свою работу. Я признаю, что в некоторых случаях ты немного... Хах, рассеяна… Но я немного имен могу назвать, кто как и ты смог бы справиться с твоими обязанностями так же хорошо.       Непонятно, что было у него на уме, он действительно сначала твердил о том, что ей стоит сменить работу, а потом говорил что-то типа этого, но Нана была слишком увлечена его «похвалой», чтобы уловить эту двойственность. Взгляд ее смягчился, темные брови, что минуту назад были сведены вместе на вогнутой переносице, расслабились.       — Может вы... ты и прав, — спустя некоторое время сказала она.       — А может и лев.       Он слегка улыбнулся, как только поймал ее улыбку, и, убедившись, что ее больше ничто не тяготит, отступил назад.       — Лучше?       — Лучше, — ответила она с застывшей улыбкой, удивляясь тому, как просто колдуну удалось ее успокоить.       Нана тоже отстранилась, доставая телефон, чтобы привести в порядок прическу и макияж. И у нее снова на мгновение сжалось сердце: он действительно увидел ее такой — с поникшими от несчастья плечами, уязвленную и с растекшимся макияжем, но, несмотря ни на что, не упрекнул ее в слабости и не ушел, хотя мог бы, и это заставило ее задуматься, почему. Впрочем, сейчас это было не особенно важно.       — Вот и славно, а то обед имеет свойство заканчиваться, знаешь ли, — заметил он, возвращая ее на землю своими словами.        Нана смиренно кивнула в знак согласия, чувствуя странное предвкушение чего-то после их разговора.