Остановка 6 — «Бонсай»

      Мне удалось вырваться из тисков ситуации, но я не приняла логичного решения сразу мчаться домой, вместо этого я потянулась за пачкой сигарет, и пока я дольше обычного боролась с целлофановой обёрткой, пытаясь нащупать открывалку на плохо освещённой улице, моё плечо рефлекторно нашло опору в ближайшем доме. Я закурила, постепенно опускаясь на корточки у мусорных контейнеров. Вонь парадоксальным образом не мешала. Темнота тоже казалась несущественной. Мои руки запутались в волосах, спустились вниз и легли на лоб, затем снова ниже, смахивая слезу. После очередной затяжки на моем лице, которое совсем недавно ничего не выражало, появилась кривая улыбка. Я почувствовала себя какой-то защищённой, что ли, как будто какой-то невидимый страж наблюдал за мной на расстоянии.       «Бабушка, ты?»       Да чёрт знает, что это вообще было.       Пытался ли тот парень меня убить или изнасиловать на самом деле, или я просто драматизировала — уже, если честно, было плевать. Важен был исход: я жива и невредима, а до дома оставалось пару шажков. Их я быстро преодолела, заходя в своё убежище. Стороннему наблюдателю я могла бы сейчас показаться абсолютно спокойной, но внутри меня бушевал настоящий водоворот замешательства. Рухнув на диван, я осознала, что вместе с порцией стресса сегодняшний вечер принес мне на отдельной тарелочке неприятные воспоминания из далёкого прошлого, те воспоминания, которые я так старательно пыталась засунуть на самую дальнюю полку подсознания, заваливая хламом будней.       Это случилось со мной 25 ноября семь лет назад. Не то чтобы я помнила всё это в красках, словно это было вчера, однако я отчётливо помнила до сих пор то чувство, которое охватило меня на следующий день, — глубокое чувство отвращения, в основном к самой себе, а еще ноющие конечности, глаза на мокром месте, желание помыться как минимум раз десять, боль внизу живота и бесконечная (как мне тогда казалось) тревога от осознания того, что это не очередной ужасный сон, а жестокая-жестокая реальность.       Восемнадцатилетняя я была уверена, что в той компании друзей, в которой находилась, было вполне комфортно и безопасно. Это был чей-то день рождения, на котором я достаточно много выпила, а Хикари и Аой еще больше, и они уехали оттуда раньше (я ненавидела тот факт, что мне тогда не хватило ума уехать вместе с ними или самостоятельно заказать себе такси). Мы разговорились с моим давним другом на кухне в дали от пьяной суматохи.       — Айзава, тебе весело тут? — я лишь натянуто улыбнулась и покачала головой. — Странно, вроде улыбаешься и явно не трезвая уже.       — Не вижу никого знакомого.       — Эй, а как же я?       — Ну хорошо, — я закатила глаза, — никого, кроме тебя.       — А меня недостаточно, что ли? Давай, бери с собой свою банку пива и иди за мной, — сказал он, вставая с пола. Я подняла свой взгляд на него, выражая недоумение, но, движимая каким-то необъяснимым порывом, тут же встала вместе с ним. Возможно, алкоголя во мне было слишком много, чтобы думать самостоятельно, а может, мне казалось, что я таким образом обезопасила себя от незнакомых людей, которые были там. В конце концов, этот парень, по крайней мере по моей пьяной оценке, не казался злобной фигурой.       — И куда мы идем?       — Да никуда, просто подальше от этих идиотов, — он подмигнул.       Обойдя остальных людей, мы оказались в соседней свободной комнате, которая, по всей видимости, принадлежала родителям того, в чьей квартире мы тусовались. Мы опустились на краешек чужой супружеской кровати.       — Ну и как? Спокойней?       — По крайней мере, музыка тут потише, а то мало того, что она стремная, так еще из-за нее я сама себя не слышу.       Он рассмеялся, пододвигаясь ближе, да так, что наши плечи почти касались друг друга.       — Рад, что ты согласилась прийти, — начал он после недолгой паузы. — Ты, Айзава, как глоток свежего воздуха среди этих девок. Ну правда. Ты… милашка, знаешь?       Его рука опустилась ко мне на бедро, и я почувствовала себя совершенно растерянной, не зная, как реагировать, учитывая непривычность такой ситуации. В конце концов парни в основном интересовались не мной, а моими подругами, да кем угодно, но точно не мной. Мне хотелось отдёрнуть его руку, но меня словно парализовало, а дурацкий алкоголь только усиливал мой паралич. Пока я пыталась придумать, что сказать и что делать с его рукой, он уже повалил меня на кровать.       — Подожди! — я надавила ему на грудную клетку, пытаясь оттолкнуть, но сил было катастрофически мало. — Не надо, я...       — Айзава, не сопротивляйся. Кто знает, может, если ты сейчас откажешь мне, у тебя больше и не будет шанса побыть с мужчиной.       — Послушай. Я думаю… я думаю, я сейчас уже немного не в себе. Мне надо домой, и…       — Уже поздно, — прервал он. Я чувствовала разницу наших сил в том, как он сжимал мои запястья, — ну же, Айзава, ты так никогда не повзрослеешь... Потом сама мне спасибо скажешь еще.       Несмотря на тот факт, что я никогда не ставила такие вещи, о которых он говорил, в приоритет, этого вполне хватило, чтобы я не стала вырываться. Тогда я была достаточно социально наивна, чтобы мной было легко манипулировать, и предостаточно пьяна, чтобы меня можно было принудить к чему-то. Собственно, всё так и произошло. И что самое обидное, те, кто знал о том, что случилось, не увидели в этом никакой проблемы. Те, кто присутствовал, как один твердили: «Да ты сама была не против», «А что ты ещё ожидала, когда он повел тебя в ту комнату?». И по-началу я действительно сама убеждала себя в том, что всё так и было. Глубоко укоренившаяся в нашем обществе привычка обвинять жертву, вероятно, сыграла свою роль в моём нежелании признавать, что я, находясь в более-менее осознанном возрасте, допустила такое по отношению к себе. Но чем больше я об этом думала после, тем яснее мне становилось, что то был акт насилия. И я плакала, плакала, плакала. Каждый раз, когда вспоминала об этом, боясь рассказать кому-то. И сильнее плакала, когда понимала, что это не первый раз, когда я не смогла спасти себя и свое тело.       Мне было чуть больше восьми, когда это случилось впервые. Я тогда даже не смогла понять, что мне причиняли боль, потому что я была ребёнком. Ребёнком, который только спустя много лет понял, что с ним сотворили подростки, которых она считала своими друзьями. Впрочем, я рада, что я не осознавала масштаб проблемы в моменте, будучи ребенком и будучи в состоянии алкогольного опьянения, что у меня была «возможность» собирать воспоминания по крупицам в самый рандомный момент жизни, а не носить их в своей черепной коробке на постоянной основе, возвращаясь к событиям снова и снова. Но даже если у меня и было право злиться на всех этих людей — я уже этого не хотела. Глупо злиться на тех, кто даже спустя столько лет не поймет причины моей злости, и глупо ругать маленькую девочку за то, что она не знала, как вести себя по-взрослому. Просто, наверное, нужно с детства учить мальчишек не воевать, а эмпатии. Но удалось бы минимизировать количество таких случаев, если бы мужчин не учили быть исключительно сильными, а женщин — исключительно слабыми? Изменилось бы японское общество, если бы нам всем в головы одинаково не вдалбливали одни и те же установки с раннего детства? У меня нет ответа на эти вопросы, но с тем опытом, что был у меня, я бы хотела пожить в такой утопичной Японии хотя бы немного.       После этих воспоминаний мне захотелось помыться, хорошенько так помыться. Мне было не впервой идти в душ на ночь глядя, так что, идя на поводу у своих мыслей, я почти сразу встала с дивана и поплелась в ванную. Одежда одна за другой падала на пол. Поднимать ее не было ни сил, ни желания. Я забралась в ванную и включила воду. Вода лилась то слишком горячая, то холодная, напор то слишком сильный, то слабый, но уже было все равно, главное — он смывал с меня остатки сегодняшнего вечера, пелену тревожных воспоминаний и тонкий слой пота. Я провела рукой по влажным волосам, собирая копну темных прядей на ладони.       Чёрт, снова линяю, как кошка.       Солидный клок волос эффективно заблокировал слив, почти как пробка. Я выбросила клочок, когда закончила, и взглянула в зеркало: там меня встретила женщина, которая выглядела на много лет моложе своего возраста, но при этом в ее взгляде считывалась глубокая старость. Взгляд спустился ниже и наткнулся на несколько шрамов от операций и от «чрезмерной любви к жизни». Я аккуратно провела пальцами по огрубевшей коже, словно пытаясь напомнить себе о том, что эти шрамы уже давно не болят. Пальцы пошли дальше, обводя выпирающие рёбра, сосчитав каждую. Мне всё еще доставляло удовольствие ощущать свои кости и чувствовать себя худой. А затем я обняла себя за плечи, имитируя чужие объятия. На мгновение собственные прикосновения принесли чувство покоя.       Но только лишь на мгновение.       Потом резко проснулась жалость к себе.       Позволяла ли я кому-то к себе прикасаться после того, что случилось со мной? Да, вполне. Впускала ли я кого-то в свое сердце? Сомнительно. Намеренно или нет, но я тушила любые чувства к любому другому человеку, как только они загорались. Однако так было не всегда, до поры до времени, до тех пор, пока я не встретила его.       Это было шестое мая прошлого года. После того, как я уволилась с прежней работы, я уже почти сразу была в активном поиске новой. Не то чтобы я сильно рвалась работать, тем более в учебном заведении, но одна деталь меня всё-таки привлекла — из-за неё я была готова терпеть практически любые условия.       В первый же день я опоздала. Веской причины для опоздания у меня не было: я не доставала кошку с дерева, не переводила бабушку через дорогу и даже не застревала в пробке. Я просто не была уверена, хочу ли я идти, и поэтому перед выходом из дома я застряла в прихожей, разглядывая помятый временем кусок бумаги, на котором кривым почерком было написано: «Если захочешь работать — просто не выкидывай» и адрес, прикреплённый снизу. Уже не помню, кто мне отдал это письмецо, но сомневаюсь, что этот кто-то сейчас был в живых.       Тогда я даже и не подозревала, на что соглашалась.       Переминаясь с одной ноги на другую, я тревожно ждала, пока меня впустят в нужный кабинет. Была уверена, что меня отчитают за опоздание и отправят домой и уже почти смирилась, но вопреки моему сфантазированному сценарию, в кабинет спокойно вошёл стройный мужчина пугающе высокого роста, приглашая меня. Он сгорбился, как вопросительный знак, чтобы осмотреть мое лицо, и спросил:       — Это ты у нас Айзава, да?       Я кивнула в ответ. Прочистила горло, заранее готовая выслушать упреки, и даже не успела нахмуриться в ответ на его тыканье (жуть как не любила, когда незнакомцы тыкают с порога, даже если они и старше).       — Пу-пу-пу, — он наклонил голову, изучая меня с головы до ног странным взглядом, как будто в самом моем облике содержались ответы на какие-то невысказанные вопросы. — Понятненько. Чаю хочешь?       Мои брови поползли вверх. Я не знала, как реагировать, все еще помалкивая несколько секунд, переваривая его слова, словно язык, на котором он говорил, был мне незнакомым, и мне нужно было время, чтобы перевести его вопрос.       — А можно?       — Можно, если осторожно, — улыбнулся он, — присаживайся.       Либо у него было что-то не так с головой, либо во мне было слишком много скептицизма, но мое недоверие к людям подорвалось в тот момент, когда он заговорил со мной.       Мы выпили чаю в сопровождении сладостей, которые завалялись в кабинете. Годжо (так его, оказывается, звали) обрисовал тонкости предстоящей мне работы, которая ждала впереди (я уже знала, что эта конкретная роль ассистентки была далеко не обычной, ещё когда впервые встретилась с автором того самого письма). И все же, несмотря на то, что у меня не было возможности проявить себя каким-либо образом, я по непонятной причине была в самом деле принята на работу. Видимо, им ну очень нужны были сотрудники.       После этого опаздывать я старалась реже, и Годжо замечал мои усердия. «Я и сам постоянно опаздываю, так что не мне тебя судить, Айзава», — говорил он. Но надолго моей пунктуальности не хватило, где-то спустя два месяца работы я начала опаздывать стабильно два раза в неделю, а в остальные дни приходить впритык, но жалоб со стороны Годжо как не было изначально, так и не появилось потом, чему я была несказанно рада. Было ли это потому, что я ответственно подходила к своей работе во всех других аспектах, и он не видел в этом никакой проблемы? Не знаю. И знать не особо хотела.       На пятом месяце работы я впервые крупно облажалась. Если на предыдущие мои промахи можно было спокойно закрывать глаза и можно было исправить их парой щелчков мыши, то в этот раз кто-то мог действительно лишиться жизни. И тогда я впервые осознала, насколько эта работа отличалась от других, насколько серьёзной и опасной она была на их фоне. Если на предыдущих я переживала за то, что мне бы пришлось вкладывать в кассу или сейф несколько тысяч йен или писать огромные письма с извинениями, то тут уже вставал вопрос о чужих жизнях. О безопасности людей и магов. Я была готова бросить работу в тот же миг, когда мне сообщили о моей ошибке. Я была готова выслушать все нелицеприятные слова в мой адрес, но вместо этого получила нотацию от Годжо о выборах и сожалениях и о том, как хрупка человеческая жизнь.       — Все люди растут путём совершения ошибок и извлечения уроков из них, ты не исключение, Айзава. В следующий раз ты будешь внимательнее, я знаю, что будешь.       — Знаете? Да? И откуда? Я не такая, как вы, Годжо. И не такая, как большинство всех, кто работает тут. Да даже близко не такая! И вот еще что: я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за того что я сделала неправильный выбор, который сделала из-за того, что я не такая.       Он вздохнул.       — Слушай. Никто никогда не знает заранее, какой выбор окажется правильным, и никаких правильных выборов на самом-то деле не существует, ты просто выбираешь наиболее оптимальный вариант из всех и сталкиваешься с последствиями своего выбора. Ни больше ни меньше. Ты можешь делать из этого вели-и-кую трагедию и уйти вот прямо сейчас, а можешь принять тот факт, что ты так же состоишь из плоти и крови, как и все, и тебе так же свойственно ошибаться. Достаточно просто, да?       Слова его лились спокойным и размеренным потоком, словно тихий ручеек, в то время как я чувствовала, как по моим щекам разливается неприятный жар, превращая меня из женщины двадцати с лишним лет обратно в школьницу из средней школы, которую отчитали за то, что она стала хуже учиться. Только вот вместо того, чтобы ругать, меня просто тыкали мордой в суровую реальность, словно котенка, которого надо было приучить к лотку.       — Хорошо, я поняла, — наконец выдавила я, когда поняла, что мое молчание слишком затянулось.       — Я надеюсь на это, Айзава! А теперь — за работу.       Мне оставалось только кивнуть.       Когда Годжо ушёл, я ещё долго повторяла сказанные им слова в своей голове. Мне хотелось верить, что он прав, что я действительно чего-то сто́ю, что мне следует перестать убегать с рабочего места сразу после первой большой ошибки. И этой «мотивационной» речи было достаточно, чтобы вызвать еще один резкий скачок доверия к нему.       Однако вместе с этим новообретённым доверием начал расти и мой интерес.       Поначалу его эксцентричность и нарочитая шумность раздражали меня. Он словно нарочно становился источником беспокойства для всего коллектива, и в особенности для начальства, играя роль этакого провокатора и самой большой занозы в заднице. Меня отталкивала та лёгкость, с которой он оказывался в центре внимания и — о Боже! — наслаждался этим, в то время как я привыкла глушить в себе малейшие проблески подобных желаний. Я не могла разгадать парадокс своего влечения к нему, ведь меня в основном тянуло к людям холодным, недоступным, чьё расположение приходилось завоёвывать кропотливым трудом, порою ценой немалых душевных усилий (за что, конечно, стоит «поблагодарить» родителей за усвоенные в детстве модели поведения). Однако чем больше мне удавалось с ним поговорить, тем отчётливее я понимала: я знала его ровно настолько, насколько он сам мне это позволял.       А он не позволял.       Годжо прятал свой взгляд за темной повязкой, а личность — за сотнями замков. Да, он чёртова загадка и вечные чёртовы противоречия. С ним как будто постоянно пытаешься перепрыгнуть через себя или наступить на свою тень. Как будто пытаешься укусить себя за локоть или поделить на ноль. Что бы я ни делала, он всегда находился где-то на расстоянии вытянутой руки и оставался недосягаемым, невзирая на любые попытки подобраться ближе. А я велась, как моль на источник света, стремилась к нему, как мужчина к власти. Понимала, что глупо, а всё равно ждала чего-то, трезво осознавала пропасть, но продолжала плыть навстречу, упуская из виду, что так и не научилась плавать.       И вот месяц спустя я столкнулась с осознанием того, что я действительно влюбляюсь. Да, возможно, в придуманный мною образ, да, возможно, в глупой попытке хоть как-то замотивировать себя просыпаться и идти на работу, но я была охвачена этим чувством: как наивная школьница, была очарована его дебильными шутками, заразительной улыбкой, которую мне хотелось запечатлеть, распечатать и носить с собой в кармашке; его слащавыми речами, обладавшими магической способностью делать мой день лучше, и теми чертами, которые сама же и дорисовывала, когда думала о нём перед сном. И вот тогда я крупно облажалась уже во второй раз. Но как будто в тысячу раз крупнее. Тем не менее, в конечном счете, единственное, на что мне хватило извилин — притвориться, что этих чувств не существует, и любить его издалека. Дать себе обещание не позволять этим чувствам разрастаться, чтобы не обрекать себя на ещё большие страдания.       А всё потому что... любовь ли это в самом? Или это проклятие? Может, глупая попытка избавиться от затянувшегося одиночества? А может, мужчины — это всё-таки не моё, и я на подсознательном уровне выбрала его, зная, что с ним ничего не выйдет? А может, это зависть к тому, кто по всем параметрам имеет преимущество передо мной, и поэтому я за него так отчаянно цеплялась?       Я не знала ответа и боялась узнать.       Следующее утро я начала с того, что ужаснулась своим опухшим векам. Вообще, они почти всегда были такими, создавая дурацкую асимметрию на и без того не самом гармоничном лице, но сегодня у этого еще была и причина, ведь вчера я проревела практически весь остаток ночи. Кое-как заставив себя почистить зубы и нанести макияж, я рванула в сторону своей станции. Когда уже добралась до школы, краем глаза заметила высокую фигуру. Тяжело было спутать блондина в этом вычурном, немного выбивающимся из его строгого образа леопардовом галстуке с кем-то другим — это был Нанами Кенто. Не часто я его видела, и, судя по чуть растрёпанной причёске и каплям крови на рубашке, маг возвращался с задания. Я аккуратно проскользнула вперёд, чтобы добраться до своего кабинета. Не хотелось бы, чтобы Нанами застал меня такую нарядную, с опухшими веками, да и вообще не хотелось кому-либо на глаза показываться в таком виде. Включив всю нужную мне оргтехнику, я позволила себе отвлечься на всплывающее уведомление — какая-то очередная странная статья от Хикари, которая заставила меня улыбнуться, пожалуй, впервые за этот день.       — Отлынивание от работы карается переработками.       От неожиданности я чуть не выронила телефон.       — Какого ху… — я остановилась на полуслове. — Как давно вы тут?       Я только сейчас заметила выглядывающую над монитором мордашку Годжо. Он сделал вид, что задумался, а затем пожал плечами, затем снова сделал задумчивый вид, разглядывая меня, и спросил:       — Чего это с лицом у тебя? Как будто всю ночь ревела. Обижал кто? — он улыбнулся. — Кто-то всё-таки напал на тебя вчера вечером, да?