Остановка 19 — «Счастливого Рождества»

      Когда поезд тронулся, я положила голову на холодное стекло. За окном преимущественно поджидали заснеженные поля, но иногда на их смену приходили небольшие деревушки. На выезде одной из них я заметила двух ребят, которые с усердием долепливали снеговика, зачем-то укутав его в красный шарфик. Вокруг них кружились снежинки. Да и не только вокруг них. Снежинки эти медленно опускались вниз, чтобы потом припорошить темные крыши домов, а их собратья беззвучно падали на землю, создавая маленькие сугробы. Время от времени мой взгляд, уставший от белизны, возвращался обратно к вагону, чтобы осмотреть попутчиков: женщину с ребёнком, пожилую пару и делового мужчину, который то и дело проверял время на своих наручных часах. Когда я снова посмотрела на ребенка, меня вдруг поразило то, насколько же он был крошечным: его рука, сжатая в кулачок, казалась размером с мой большой палец; щеки были пухлыми и розоватыми, напоминали персиковый мо́чи. И я призадумалась: неужели мое тело тоже способно произвести на свет нечто подобное? Такое крошечное, такое уязвимое и живое. Теоретически — да. Могла. Как могла и Хикари. Почему-то сразу подумала о ней. Наверное, потому что дети всегда липли к ней, как пчёлы к меду, да и сама она как будто расцветала в их обществе. А вот меня мысль о детях пугала до чёртиков. Так уж сложилось.       Мое размышление было прервано ощущением чего-то тёплого, прикоснувшегося к моему локтю.       — Ой, девушка, простите! — раздался приятный женский голос. — Ну, кажется, вы ей понравились. — Её короткий смешок тут же спрятался за миниатюрной ладонью, и на фоне довольно молодого лица ладонь женщины выглядела гораздо старше. Но больше всего меня расстроили её ногти: местами обломанные, где-то неровно отросшие. Я быстро нашла этому логичное для себя объяснение, ведь материнство всегда плотно ассоциировалось у меня с нехваткой свободного времени, особенно на себя. — Юки, солнышко, не надо трогать чужие волосы! Юки! Кому говорю! — Она мягко оттянула ребёнка от моих волос, а потом виновато вздохнула: — Вы уж простите. Она у меня просто очень своевольная особа.       — Да ладно вам, всё в порядке, — чуть улыбнулась я, поглядывая на Юки, чьи глаза горели от любопытства. — Дети они такие, познают этот мир через касания. Пока я дискомфорта не испытываю, так что в целом не против поучаствовать в ее маленьком исследовании.       Больше слов между нами не прозвучало. Я притворилась спящей, снова привалившись головой к прохладному стеклу, а потом эта маленькая ложь плавно перетекла в настоящий сон. Проснулась я лишь тогда, когда мы оказались в городе. Юки застенчиво помахала мне на прощание. Я ответила тем же и по подсказке её усталой, но добродушной матушки села на нужный трамвай. Вообще до этого мне всегда казалось, что в городе с такой трагической историей должна быть гнетущая и минорная атмосфера, но реальность подкинула сюрпризов: Хирошима оказался светлым, по случаю праздника украшенным гирляндами мегаполисом и с хорошо развитой трамвайной сетью. Можно было сказать, город буквально заново восстал из пепла; по пути мне даже встретились иностранцы, которые фоткали там каждый столб и памятник, а я, перепроверив в десятый, а то и в двадцатый раз адрес, написанный на листочке, направилась в сторону яркого двухэтажного здания. Как только подошла ближе, мои глаза уловили жёлтую вывеску с надписью «Happiness». Глядя на весь этот неоновый рай и какой-то гламурно-кричащий антураж, меня охватило ощущение, что я по ошибке забрела в любовный отель. «Хотя кто его, блин, знает», – подумала я и толкнула дверь. Внутри меня сразу же встретила сладковатая смесь дорогого табака и восточных благовоний, от которых даже слегка закружилась голова. Тишина там была не просто отсутствием шума, а как будто абсолютным вакуумом, и пусть людей было много, но все они вели себя тихо. Рядом со входом красовался деревянный стенд. Я наклонилась, чтобы прочитать.

      «Искал счастье в небесах далёких —

      Оказалось... в луже под ногой.

      Дождь прошёл. В воде, как в зеркалах высоких,

      Улыбнулось небо надо мной.»

      Стих вызвал у меня кривую усмешку, но, развернувшись, я тут же врезалась во что-то высокое, теплое и пахнущее лавандой.       — Ой, аккуратней! — прозвучал голос, немного низковатый для дамы. Передо мной возникла красивая женщина неопределенного возраста. Её медные волосы, спадавшие неестественно правильным водопадом до плеч, отливали поддельным блеском дорогого парика. Черты лица были резкие, но глазу приятные.       — Прошу прощения! — выпалила я, склоняясь в поклоне. Потом вспомнила цель визита. — Э-э, простите за столкновение, но я ищу… — залезла в карман за злосчастным листком, — Хираоку Кими…таке. Не подскажете?..       Её брови взметнулись вверх, а широкий рот растянулся в улыбке, одновременно обольстительной и жутковатой. Она задумчиво вздернула подбородок, и в этом движении я сумела разглядеть большой кадык. Кадык… (Ну да, бывает, наверное…?)       — Кимитаке? А, да, есть такой, — ответила она и внезапно схватила за локоть. — Следуйте за мной, дорогая! И держитесь за рукав, а то в этой толпе запросто потеряетесь.       Выбора не оставила, и я последовала за ней сквозь густую толпу. При ходьбе дама слегка касалась стен длинными пальцами. Мы поднялись по узкой, скрипучей лестнице, прошли по темному коридору и резко остановились у двери. (Я едва не впечаталась в её широкую спину!) Ключ с целым набором звенящих брелоков (слон, карпы, лотос и чаша) легко нашел замочную скважину. Она открыла дверь, впуская меня в маленькую комнату, пахнущую обойным клеем, воском и все той же удивительно навязчивой лавандой.       — Прошу, располагайтесь, дорогая гостья, — её рука, выскользнув из рукава синего шёлкового платья, снова скользнула по стене, будто читая её фактуру как шрифт Брайля. — Освежить горлышко не желаете? Могу предложить вам матчу, банчу, сэнчу, вакочу, кукичу, камбучу, генмайчу, кокейчу, гёкуро…       — Просто воды, пожалуйста.       — Ах, водичка... И такое есть, да. Прозрачная, как истина, и чистая, как помыслы младенца. Кстати, надеюсь, вас не смутил наш рождественский наплыв гостей? — Она подошла к кувшину, наливая воду с удивительной точностью, не глядя. — Знаете, люди так любят искать счастье в чужой луже в праздники, особенно когда своя пересохла.       — Не смутил, — отмахнулась я, следя за тем, как её высокая фигура движется по комнате. — Однако… Не хотела бы показаться слишком грубой, но я тут по конкретному делу, и временем я очень дорожу, поэтому, извините за прямоту: Хираока Кимитаке — это ведь вы?       Она (он?) замерла, но затем медленно повернулась.        — Ой-ёй-ёй, так быстро меня раскрыли? — голос начал фальцетом, но к последним словам упал вниз, обретя бархатистый, однозначно мужской баритон. — Эх, а я так хотел побыть для вас загадочной леди еще немного… Но да, внучка госпожи Ниши, вы абсолютно правы. Хираока Кимитаке, к вашим услугам.       — Откуда вы узнали, что я её внучка?       Он рассмеялся.       — Такой взгляд мог принадлежать только ей… Или её дочке, ну или внучке.       — Странно. Глаза у нас совершенно разные, даже цвет… — Я запнулась, вспомнив.       — О, милая моя, я же ничего не говорил про глаза. Я сказал — взгляд, взгл-я-яд. Мои собственные глаза, хоть и очень красивые, увы, не работают, так что цвета для меня — лишь поэтические образы. А взгляд я чувствую, он ложится на кожу… холодком, теплом, давлением. Твой — чуть тяжелый, оценивающий, с легкой примесью скепсиса. Но это всё в хорошем смысле, конечно. Прямо как у твоей старушки, когда она… Ой, ты ведь не против, что на «ты»?        — Не против, — я пожала плечами       — За-ме-ча-тельно! — Он хлопнул в ладоши. — А теперь давай лучше говорить на моём любимом языке — языке музыки.       С этими словами он подошёл к проигрывателю, запустил пластинку, затем погрузил руки в стопку дисков, стоявшую на низком столике. Его пальцы заскользили по винилу, ощупывая этикетки, царапины, саму фактуру. Он перебирал пластинки с почти религиозным трепетом, нюхал их, прижимал к щеке, шепча что-то невнятное, как какой-то шаман. «Шаман», — повторила я у себя в голове, и это сравнение показалось невероятно точным. На пятнадцатой секунде первой мелодии он замер и поднял голову:       — Ну-у? Узнала песню?        — Что? Э-э, может... Билли Холидей? «Solitude», наверное?       — Ого! Все верно! — Он мгновенно снял иглу и ловко, одним движением, подцепил другую пластинку. Винил закружился снова. — А этот голос узнаешь?       Я ответила автоматически:       — Элла Фицджеральд.       — Офигеть! Ну тут и ДНК-тест не нужен — ты точно внучка госпожи Ниши, — Он широко улыбнулся, и в этой улыбке была какая-то нежность. — Вообще-то, когда-то вся эта сокровищница принадлежала ей, а мне вот, представь себе, выпала честь быть её хранителем. Безмерно рад, чтоб ты знала.       Я не ответила, и он кивнул, уловив, что я ничего не добавлю, и снова сменил пластинку.       — Ну, эту ты обязана знать.       — Аструд Жилберту? — попробовала я. — Аруанда… Ну, что-то про Аруанду, да?       — «Take me to Aruanda!» — он добавил, понизив голос до шепота: — Её самая любимая.       И я вдруг вспомнила: бабушку, однажды застывшую в кресле, слабый свет от проигрывателя и странное выражение на её лице, как будто та вспоминала первую любовь или как будто тосковала по месту, в котором никогда не была при жизни. Господин Хираока вырвал меня из размышлений:       — Так о чем же ты, собственно, хотела поговорить, м?       Я снова достала из кармана уже истрепанный по краям листок и начала читать вслух, четко, стараясь не дрогнуть голосом, а когда подняла голову, заметила, что лицо господина Хираоки изменилось. Оно не просто стало серьезным, оно будто осело, погрузилось в тень, хотя в комнате свет никак не менялся. Даже вся его театральщина испарилась. Его незрячие глаза уставились куда-то в пространство за моей спиной, и он как будто ударился в воспоминания.

***

      — Но вы не подумайте, я хоть и щеголяю в парике и платьях, но мужчинами ни разу не интересуюсь! Это чистой воды эстетический бунт против скучных и неудобных пиджаков и брюк!       — Да мне, знаешь ли, алмазно насрать, в кого ты влюбляешься: в мужчин, женщин или в собственное отражение в зеркале. Как человек ты омерзения у меня не вызываешь, забавляешь даже, так что плевать я хотела на то, в какие такие тряпки ты при этом одеваешься.       Кимитаке замер.       На его накрашенных в цвет переспевшей вишни губах медленно расползлась улыбка – настоящая, не наигранная. Этот странный комплимент от женщины, едва знакомой и старше его лет на двадцать, что-то в нём пробудил. В конце концов его друзья морщились, родители не принимали, а какая-то пожилая шогистка спокойно плюнула на его платье и макияж. И так же спокойно он вдруг разглядел красоту в её тонкой коже и мелких морщинах, к которым ему удалось прикоснуться.       Как он узнал, Ниши, устав от очередного турнира по шоги, сорвалась в спонтанное путешествие по городам Японии. Её зацепило название чайной: «Загляну на часик», — подумала она. Однако «часик» растянулся на две недели, и каждый день она приходила в «Happiness», погружаясь в аромат матчи и вагаши.       — Не желаете сыграть, госпожа Ниши? — спросил он однажды. Его пальцы нежно поглаживали края шогибан, читая резные грани фигур.       — С тобой-то?       — А почему бы и нет? — Он улыбнулся, ощущая кожей тепло дерева доски. — Я не так уж и плохо играю. Или вы боитесь, что проиграете слепому мне?       — Ага, как же. Мне ж потом от такого позора и в водах самого святого онсена не отмыться, — фыркнула Ниши. — Ну, ладно, от игры не откажусь. Ценю, так сказать, любой шанс поставить мужчину на место.       — А я и не против быть поставленным на место такой женщиной, как вы.       — Свой хреновый флирт прибереги для персон, подходящих твоему возрасту, пожалуйста, — отрезала она, уже расставляя фигуры с привычным спокойствием. А потом добавила: — В жизни есть две вещи, которые я больше всего не переношу: холодный рис и неуместную лесть.       — Я абсолютно серьёзен.       — Серьёзен? — усмехнулась она, подавляя румянец. — Ну и вкус у тебя, конечно. Ладно, горе-эстет... Короче, смотри сюда: выиграешь меня — подарю тебе любимую пластинку свою, хотя сомневаюсь, конечно, что тебе даже такой стимул выиграть поможет.       Рот Кимитаке раскрылся, и все его существо вдруг охватил жгучий азарт, и дело было не в победе над кем-то там, дело было в том, что́ после победы можно было присвоить. Присвоить кусочек её прошлого, кусочек её сокровенного. Того, что было важно её сердцу, которое, как ему казалось, было заперто на тысячу замков.       Игра продлилась двадцать минут. Двадцать минут напряженного молчания, прерываемого лишь щелчками фигур и громким дыханием Ниши. Когда последняя её значимая фигура повержена, она замерла, а потом молча потянулась к сигарете в попытках осмыслить разгром. Тишину нарушил Кимитаке:       — Как думаете, госпожа Ниши, почему королева пала? Вы ведь её так берегли.

***

      Когда я закончила, господин Хираока знакомо вскинул подбородок, веки его сомкнулись, на скулах выступил настоящий, живой румянец, никак не связанный с косметикой. Передо мной уже был не пятидесятилетний мужчина в платье, а влюбленный мальчишка. И увидев это, мне захотелось отвернуться, как будто я застала что-то очень пошлое.       — Я провожу тебя, Нана-чан, — сказал он уже на лестнице. И я не выдержала:       — Что вас связывало с бабушкой?       Его спина чуть дрогнула, но он даже не обернулся и ответил:       — Кроме сомнительной чести однажды обыграть её в шоги, увы, солнышко, ничего. Ровным счетом ничего.       «Ну, значит, тут была любовь», — пронеслось у меня в голове. Значит, весь этот квест — всего лишь осколки несостоявшегося романа моей бабушки, её неспособности распахнуть «замки» на сердце перед этим странным человеком. Про таких обычно пишут книги: истории о детях, которых даже пятый и даже шестой десяток не научил быть взрослыми.       — Спасибо, что пришла, Нана-чан. И счастливого тебе… Рождества.       — И вам… счастливого, — откликнулась я, сделав неглубокий поклон. Слово «счастливого» повисло в морозном воздухе горьковатой иронией. Я быстро перебежала дорогу. В голове, как назойливая мелодия на поврежденной пластинке, крутилась одна мысль: стал ли господин Хираока таким после бабушки? Или еще до неё он имел привычку носить парик и платья? Потому что мне показалось, будто после её ухода он не просто тосковал, он совершил тихое, изощренное воровство: украл её внешность, её запах, музыкальный вкус. Он как будто бы обрядился в лоскуты личности бабушки.       Трамвай постепенно увозил меня подальше от «Happiness» обратно к вокзалу. В промелькнувшей витрине маленького, затерянного бутика мой взгляд привлёк манекен. На нем была светлая короткая шуба и черное платье в обтяжку с вырезом на груди. Весь образ был помпезный и дорогой. Я никогда не надела бы чего-то подобного, и ни одна среднестатистическая японка не надела бы чего-то подобного, если только не на съемку какого-то фильма или что-то в этом роде. Но в тот момент меня пронзило иррациональное желание: захотелось сорвать, нацепить на себя этот кричащий наряд и спрятать под ним свою усталую, измотанную кожу (и душу). Почему? Да, наверное, потому что после встречи с господином Хираокой я вдруг поняла, что тоже хочу и могу, в том числе благодаря деньгам, оставленным бабушкой в наследство. Я выскочила из трамвая на мороз, перешла дорогу и буквально ворвалась в бутик.       — Извините! — прохрипела я, переводя дух, чувствуя, как горят щёки, но не только от мороза. Продавщица удивленно подняла голову. — Можно примерить эти… шубу и платье. Те, что с витрины.       Вышла я оттуда уже как будто бы другим человеком. Искусственный мех щекотал кожу, приталенное платье стесняло шаг, моя потрёпанная обувь с этой одеждой выглядела особенно жалко, но мне было как-то плевать, ведь я чувствовала себя нарядной и красивой, даже несмотря на испорченные причёску и макияж.       На улице сгустилась темень, которую безуспешно пытались разогнать мигающие гирлянды. Я свернула в узкий переулок между домами и зарылась рукой в мягкий карман шубы. Пальцы нащупали влажную от снега пачку сигарет и холодную зажигалку. Сделала пару шажков к мусорке, прислонилась спиной к деревянной стене, подняла воротник шубы, защищаясь не столько от холода, сколько от мира, и закурила. Дым смешался с морозным воздухом и поплыл клочьями в рождественскую ночь. Я закрыла глаза. Было тихо. Только шипение табака да приглушенные звуки праздника, который обошелся без меня.       Ну и слава Богу.       — Ты че, сука, сбежать удумала?! — раздалось где-то совсем уж близко.       Быстро сделав небольшую затяжку, я призраком скользнула к углу здания. За ним — два невысоких парня в кожаных куртках и трясущаяся девчонка, прижатая ими к стене. Я прислушалась (разговор, конечно, точно не о вязании крючком) и резко зажмурилась на долю секунды, когда блондин швырнул её так, что хлипкое здание слегка задрожало. Меня накрыло дежавю с привкусом рвоты. Я буквально кожей чувствовала её парализующий ужас, и это ощущение вытолкнуло меня вперёд. Хотела уже было затушить сигарету, но поняла, что та могла неплохо так пригодиться.       — Эй, вы чего это вы с моей сестрёнкой делаете? — я ужаснулась своему неубедительному голосу, но всё равно подошла ближе.       — Сестрёнку? — один, на вид лет девятнадцати, склонил голову. — Не-а, мимо. У этой сучки семьи нет. Но ничего, сегодня мы для неё побудем папочками, — его глаза-щелочки скользнули по мне и моим новоприобретенным вещам. — А ты-то кто? Тоже хочешь составить нам компанию? А мы не против, да, братан?       «Братан» закивал, а девчонка вцепилась мне в рукав шубы, шепча:       — Н-не надо… уходите, пожалуйста.              Но я не для галочки вышла туда. Почему-то показалось, что, помоги я ей сейчас, сумею плюнуть в лицо собственной трусости в прошлом. Я рассчитала нужный момент, стремительно бросилась вперёд и с силой воткнула сигарету рядом с глазом блондина. «Ай, падла!..» — тут же завыл он, хватаясь за своё лицо. Но эйфория от победы длилась микросекунду, ведь потом мое тело-предатель зашлось мелкой дрожью. Ну вот совсем не вовремя, потому что второй уже потихоньку доставал нож. Лезвие опасно сверкнуло в темноте. Я вжала голову в плечи, зажмурилась.       Темнота. Потом боль. Сильная боль. На адреналине я дёрнула руку вверх и подставила ладонь, а не другие важные места. Топорный приём, но живая же. Вот только нож вошел глубоко, но я опять же и не думала сдаваться: со всей дури пнула парня в пах и тем самым обезвредила; знала, что нежелательно, но рефлекторно выдернула нож, после чего кровь закономерно хлынула ещё сильнее. Я выругалась и тут же вцепилась в запястье девочки, крикнув:       — Бежим!       За спиной слышались крики, маты, спотыкающиеся шаги, но для меня, конечно, громче был стук собственного сердца.       — Зачем вы меня спасаете?       — Беги и не задавай вопросов, пожалуйста. И не оглядывайся! — ответила я, чувствуя, как теплая струйка стекает по руке.       Когда ускорилась, девчонка рванула за мной, ничуть мне не уступая. А когда мы пробежали достаточно, миновав три поворота, я предложила ей разделиться.       — Обычно это ничем хорошим не заканчивается! — возразила она.       — Знаю, но, похоже, эти уроды от тебя не отстанут, а если будем бежать вдвоём, они легко нас догонят. Я ещё кровавый след оставляю, как дура, — нехотя перевела взгляд на руку. — Короче, так: ты — вправо, я — влево. И запомни, как выгляжу, потому что потом в полицию сообщишь. Поняла?       Она плотно сжала губы, явно сомневалась, но, взвесив все за и против, всё-таки побежала. И я с чистой совестью потащилась в другую сторону, хоть совершенно не знала местности.       Дома уплывали, сменяясь белым полем, и уже бы вряд ли догнали, но мое тело как будто забыло, как останавливаться. Силы кончались, и я уже не бежала, а шла, как самурай — без цели, для которого существовал один лишь только путь. Ладонь саднила; кровь обильно капала на снег, почти черная в темноте, однако, словно в ответ на все эти страдания, совсем скоро на горизонте мне показался храм. Его тёмные крыши выделялись на фоне светлой луны.       Интуиция подсказала, что мне надо туда.       Ветер словно рвал лицо ледяными когтями, но боль приходила и уходила, как помехи в эфире; слабые клубки от дыхания напоминали: ты еще дышишь, а значит, живая, хотя я бы поспорила. Снег забивался в сапоги и таял от жара моего тела, которое судорожно цеплялось за жизнь. Я сделала шаг. Еще один. Еще. И дальше ноги как будто становились тяжелее с каждым шагом. Резко захотелось рухнуть к бабушкиным коленям и сделаться девятилетней…       Храм казался всё ближе. (Это на самом деле так или это бред моего уходящего сознания?) Но, не успев как следует нарадоваться этой мысли, меня вдруг пронзила резкая боль в животе и в пояснице, и эта боль была настолько сильной, что казалось, будто бы меня, нахрен, разрезали напополам. Я тут же упала на снег, скрючившись и крепко схватившись за живот. Глаза заслезились от боли и несправедливости.       «Неужели я даже не успею истратить эти долбанные деньги? Неужели не успею добить дело до конца и помру в поле в чужом городе?»       Минутой позднее я с большим трудом перевернулась на спину и залезла целой (не порезанной) рукой в карман за зажигалкой. При попытках зажечь огонь сломала ноготь и содрала кожу с пальца. (Ага, вот тебе и разница: дорогая зажигалка со мной бы так не поступила.) Потом наконец затянулась, глубоко, будто хотела высосать весь никотин за раз, и тут же расплакалась. Слезы мои смешались со смехом, а смех — истеричный и пузырящийся — слился со стоном.       Стало интересно, как там мать и отец? Как там Хикари? Третья, наверное, во всю празднует Рождество и проклинает меня за то, что я её не поздравила. Сигарета вдруг предательницей выпала из рук и очень быстро потухла. И уже бы прекратилась вся эта боль, но что-то держало.             Хотелось увидеть его.       Сатору.       Я усмехнулась.       Ни о чем так сильно не желала, как об одной этой примитивной вещи.       Подо мной был снег, но холодно не было. Мысль о его глазах, о его губах, волосах, о его теплых руках и красивой улыбке, как костер из последних дров, грела и не давала отключиться. Превозмогая боль и стужу, я начала ползти в сторону храма.