Остановка 20 — «Что-то потерять и что-то обрести»

      Проснулась я в месте, в котором не должна была просыпаться: в архиве Токийской Школы Магии. В бескрайнем хранилище, где стеллажи из черного дерева уходили в бесконечность, уставленные свитками, пыльными фолиантами и книгами. Короче, всей накопленной мудростью, глупостью и болью моих нескольких лет работы ассистенткой. И всё это великолепие прямо сейчас благополучно разваливалось на части: по стенам ползли трещины, книги рассыпались в пепел ещё до того, как падали, а кое-где уже бушевали пожары, пожирая отчёты о миссиях первокурсников с аппетитом голодного о́ни.       Я вскочила, пошатываясь, и рванула вперед, куда глаза глядят – точнее, куда не падали горящие обломки. Бежала сквозь дождь из пепла и искр, прикрывая голову руками, и спустя время, показавшееся вечностью, мой взгляд выхватил нечто странное посреди всего этого хаоса: знакомый деревянный стол и стул, а на нём… Сатору. (Вот уж сюрприз!)       Узнала по затылку. Сердце знакомо заколотилось. Я рванула к нему, спотыкаясь о летящие обломки свитков с отчетами о вылазках второго курса. Когда вплотную подбежала, увидела, что маг спокойно листал книгу: «Руководство по уходу за бонсаем». Странный, конечно, выбор литературы, но на фоне всего происходящего это не казалось таким уж необычным.       — Годжо! — крикнула я, едва не падая. Он медленно поднял голову. Лицо у него было полное спокойствия, будто видел меня только вчера и вокруг не рушился основополагающий порядок. — Что происходит? Где мы? И почему я вообще здесь?       Годжо отложил книгу с усталым вздохом.       — Мы? Мы в очень интересном месте, Нана. А знаешь почему? Потому что я проиграл тебе и ему. И ладно тебе, но ему... — он снова вздохнул. — И тут, знаешь, мы оба оказались правы. Я в том, что я такая же часть мира, как остальные, а ты в том, что я абсолютно смертен, как и все живущие в нём. Я наивно полагал, что я выше этого, но оказалось, что я такая же часть игровой доски, обыкновенная фигура, которой при определённых обстоятельствах довелось примерить на себя роль золотого генерала. И все же я чертовски рад — рад и благодарен тебе за то, что вовремя смог почувствовать себя живым человеком. Блин, как-то слащаво прозвучало, нет?       — Ты фигню не неси, я спрашиваю не про твой экзистенциальный кризис, я спрашиваю: что происходит? Конкретики мне, будь добр.       — Ммм, конкретики хочется? — Он причмокнул. — Ну, короче, Король Проклятий победил. Я не смог его остановить, оставив разгребать последствия… детям. Как-то не очень хорошо получилось, н-даа. А вот для него наоборот... Все сошлось, как в хорошем дифференциальном уравнении: мое чсв плюс его сила равняется вот этому прекрасному хеппи-энду. Ну не мог в мире существовать такой, как я. По крайней мере, слишком долго. Пратитья-самутпада, детка. Цепная реакция причин и следствий.       Внезапно гул возобновился и превратился в рёв. Гигантская трещина, рассекла «небо» над нами. Часть потолка рухнула вниз. Я рефлекторно рванула под стол, а вот Годжо даже не шелохнулся.       — Это нормально, по-твоему, философ-недоучка?       — Ты спрашивала, почему ты здесь? — его голос пробился сквозь грохот, странно четкий. — Потому что ты захотела меня увидеть. Вот, любуйся. Я вроде такой же красивый.       — Дружно перестанем обращать внимание на то, что у нас потолок рушится и всё горит?       — Это у меня, Нана, всё рушится и горит... каждый раз, когда я тебя вижу. Сердечко пошаливает.       — Вот вообще не смешно.       — Еще бы!       Захотелось ему врезать. Или обнять. Я пока ещё не решила.       — Да какого чёрта ты такой спокойный? Какую такую весёлую таблетку ты проглотил?       — Да ладно, не кипятись ты, — он махнул рукой. — Я спокоен, потому что мне уже нечего бояться и терять. Я достиг той точки сингулярности, за которой мне почти комфортно. Принял. Принял, что «Нет ни «я», ни «мое»». А это... просто фон. Декорации твоего персонального ада. Или рая? Зависит от точки зрения. Моя точка зрения, например, говорит, что сидеть прикованным к стулу в сознании бывшей ассистентки — это довольно забавная форма расплаты.       — Так мы… мертвы? — спросила я, чувствуя, как холодеет внутри.       Он пожал плечами:       — Ну слушай, в смерти тоже нет ничего плохого. И здесь тоже, в твоей милой головке. Уютный такой апокалипсис, не находишь?       — В моей голове?       — Ну типа, — его голос внезапно потерял всю иронию, став усталым. — И я как-то сомневаюсь, что тут что-то можно изменить. Да и мне пора уже. Меня там ждут. Мои товарищи. Кое-кто уже давно ждёт. И мои косяки меня тоже ждут. А ты… выкатывайся отсюда. Проживи нормальную жизнь, найди мужика попроще, заведи котёнка там, вся фигня. Всё как ты и говорила, в отличие от магов у людей есть время на такую роскошь. Как там её… любовь, да? Ну вот, короче, будь счастлива, Нана. Я заклинаю тебя. Или проклинаю… тебя на безграничное счастье. Выбирай, чё круче звучит. И катись. Хочешь начать с чистого листа – иди на север. Хочешь вернуться к своей старой жизни – иди на юг. В общем, нужная дверь найдётся, когда ты будешь готова её увидеть. Ну или когда она будет готова тебя проглотить.       Его слова повисли в воздухе. Я сделала несколько шагов на север, туда, где хаос казался чуть менее плотным, однако внутри всё сжалось в комок. Убежать, конечно, хотелось, но не без него, без него вообще никуда не хотелось. Я осторожно обернулась:       — А ты чего со мной не идешь?       Он грустно усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем за все предыдущие минуты.       — Потому что я связан, Нана. Буквально. И не очень.       И только тогда я увидела. Увидела то, что раньше почему-то не замечала. Он не просто сидел. Он был прикован к стулу. Миллионами тончайших верёвок малинового цвета.       — Что это…       — Я ж говорил, что прикован. И не абы чем, а собственной значимостью, чужими ожиданиями и грузом решений. Стандартный набор для тех, кто решил поиграть в бога. Получается как-то не очень смешно.       Во мне что-то ёкнуло. Я почувствовала не страх, а ярость, ярость на всю эту несправедливость и на что-то ещё, чему я в моменте не смогла найти подходящего слова. Ведь я, увы, не какая-то там сильная героиня, даже ни разу не шаманка, я — ассистентка. И даже если уже бывшая, но его ассистентка. И сдаваться я не собиралась. Нет. Я не Годжо Сатору, я не собиралась внезапно и красиво проигрывать, поэтому в следующий же миг бросилась под стол, к основанию стула, где клубился самый плотный узел этих мерзких верёвок. С силой вцепилась в них, пытаясь рвать, потом даже грызть, потому что первое не помогало; а они были почему-то очень холодными, но всё равно сильно жгли пальцы; растягивались, но, сука, не рвались ни в какую.       — Нана, вот что ты делаешь, а?       — А что обычно делают с верёвками?       — Это бесполезно. Это же не верёвки, это... последствия.       — Не мешай, а?       Я продолжила свое дело — внеплановую операцию по спасению своего мира, то бишь Годжо Сатору. А когда остановилась, чтобы быстренько перевести дыхание, наши взгляды неожиданно встретились. Годжо улыбнулся. Едва-едва, но этого хватило, чтобы мои щёки предательски обдало жаром.       — Хотел бы я, конечно, смотреть на тебя с такого классного ракурса, но немного в иной ситуации.       — Да замолчи ты уже.       Но он снова перебил:       — Нана, скажи честно, зачем?       Я снова подняла голову, глядя на него снизу вверх. Вдруг всплыли его слова, сказанные когда-то давно: «Я спасаю тех, кто хочет быть спасенным». Эти слова с того самого момента не выходили у меня из головы, преследовали. Хорошие слова, на самом деле, которые сгодились бы для крутого статуса в KakaoTalk. К счастью, я такими вещами не пользуюсь.       — Мне показалось… — мой голос был неуверенным, — что ты хочешь быть спасенным. Хоть немного. Хоть иногда.       Он ответил только через несколько секунд:       — Чё, жить без меня не можешь, да?       Слеза покатилась по щеке, смешиваясь с сажей, но я не стала её смахивать.       На языке вертелось «могу, но не хочу», однако вслух я произнесла:       — Иди к чёрту.       Его улыбка стала нежнее, почти блаженной.       — Хорошо.       — Нет в этом ничего хорошего.              — Хорошо… — его голос вдруг изменился. — ...потому что ты скоро очнёшься, дурочка.       И в тот же миг, когда он произнес «очнёшься», я действительно и очнулась, но его уже не было, а вот я — была, в месте, в котором пахло старой древесиной, лекарствами и немного мисо-супом.       — О, с пробуждением, — прозвучал чужой голос. Голос был низким, вибрирующим, точно струна старого шамисэна. — Эй, не надо на меня так смотреть, как на призрака, я в свои года вполне себе еще ничего.       — Что? Где Годжо?       — Аа? Какой ещё Годжо?       Пожилая, совершенно мне незнакомая женщина склонила голову набок, изучая меня, как неаккуратный каллиграфический набросок. Не успев сообразить, что к чему, я тут же застонала от дикой боли в животе.       — Да, не дёргайся так. Швы ещё свежие, ниточки мои бедные порвутся.       Блять?       — Какие еще швы?!       — Какие-какие… От аппендицита. Я тебя прооперировала вчера.       Мои глаза полезли на лоб, а по спине прошелся холод. «Я что, в сюжете дешёвого ужастика, где бабка-злодейка практикует домашнюю хирургию на бедных и несчастных?»       — Что это значит?       — А то и значит. И что-то как-то криво у тебя выходит «спасибо», конопатая. Вижу, совсем молодёжь разучилась манерам.       Я не спешила разбрасываться «спасибами». Место вряд ли выглядело удачным для проведения операций.       — А у вас вообще есть лицензия проводить операции?       — Ну хочешь, я тебе обратно твой аппендикс засуну?       От этой перспективы меня чуть не вывернуло. Я отрицательно покачала головой, а потом огляделась и увидела странное место: и храм, и нет, вот что-то между. Глянула вниз и обнаружила, что на мне было черное хаори и бриджи такого же цвета. Сама пожилая дама была одета в тёмно-серый комон с мелкими неброскими узорами. Память потихоньку начала возвращаться. Я посмотрела на свою левую руку, через которую, как я помнила, когда-то прошёл нож, и удивилась, увидев её аккуратно завернутой бинтами. Стыд за свою грубость накатил внезапно и тотально, смыв всю браваду. Я резко подняла на старуху взгляд, и моё лицо само собой сложилось в самое виноватое выражение за последние годы.       — Спасибо… И простите... За грубость.       — Спасибо в миску с рисом не положишь, конечно, но твое я приняла. — Она с лёгкостью встала, даже как-то слишком легко для своего возраста; в мои двадцать пять у меня уже вовсю хрустели колени. — Ладно, хватит валяться, обед стынет уже. Силы хоть есть, чтобы до стола доползти?       Опираясь на здоровую руку, я кое-как поднялась. Мир снова поплыл, но я уперлась ногами в прохладный пол. Женщина, не предлагая помощи, наблюдала, готовая подхватить, но не желая показывать жалости. Я доплела до низкого столика и опустилась на подушку с ощущением, что только что пробежала марафон.       Запах мисо-супа стал гуще, навязчивее. Он пробудил что-то первобытное и одновременно вызывал привычную, тошнотворную тревогу. Еда... Снова эта вечная борьба между пустотой внутри и страхом её заполнить. Передо мной стояла простая керамическая пиала с дымящимся супом с аккуратно плавающими там кусочками тофу, водорослями и анчоусами.       Женщина спокойно уселась напротив и так же спокойно принялась за свою порцию.       — Чего так таращишься? Думаешь, я супчик отравила? — спросила она, аккуратно перемешивая содержимое миски палочками, и почти не обращая на меня внимания. — Или считаешь калории? С твоими-то костями, обтянутыми кожей, тебе не калории считать, а засовывать в себя всё, что плохо лежит.       Её слова прозвучали как-то слишком убедительно, потому я медленно, почти с церемониальной осторожностью, поднесла палочки к еде. Рука дрожала. Каждый кусочек тофу казался мне гирей, которую нужно поднять и проглотить.       А когда с едой уже было покончено (я победила, проглотив всё, и тут же возненавидела себя за эту победу), женщина унесла посуду, и мне осталось лишь лечь обратно, устремив взгляд в потолок, погружаясь в тревожные мысли, которые иногда прерывались от звука громкого кашля, доносившегося из другой комнаты. Через некоторое время женщина вернулась, вытирая руки о свое кимоно.       — А что это за место? — спросила я, осмелев. — Это ведь храм?       — Для кого как, — она пожала плечами. — Для тебя, может, храм, для меня это дом, для мышей на чердаке — целая вселенная. Короче, называй как хочешь, суть особо не изменится.       Дальше заводить разговор как-то не очень хотелось. Но потом она вдруг поинтересовалась:       — Тебя как звать-то? Могу, конечно, и дальше конопатой обзываться, но мне бы просто интерес свой утолить.       — Нана. Айзава Нана.       — Красивое имя. Но тебе не подходит.       Я набрала в лёгкие неприличное количество воздуха, пытаясь не сорваться на старую, движимая остатками благодарности за спасение.       — А вас как зовут?       — Госпожа Хигаши. Фамилии не надо.       Хигаши.       От такой иронии судьбы я чуть не засмеялась вслух. Выходит, «Запад» умер, а «Восток» спас мне жизнь?       — Хигаши… — повторила я шёпотом. — Как… «Восток»?       — Ну да, и что с того?       — Ничего, просто… у меня была бабушка. Её звали Ниши.       — Да что ты говоришь! — воскликнула она, и было непонятно, сказано это было с сарказмом или нет. Но уточнять мне совсем не хотелось.       Так и потекли дни. Швы постепенно затягивались, за окном падал редкий для Хирошимы снег, а госпожа Хигаши колдовала на старой печке, создавая нам завтраки, обеды и ужины. В один из таких дней я снова заявила, что не голодна, но мой предательский желудок ответил оглушительным урчанием, эхо от которого, казалось, покатилось по всем уголкам храма.       — Ну вот, опять за свое? — взъерошилась она. — Вчера от ужина отказалась — я смолчала, думала, может, стряпня моя не по нраву, а сегодня снова спектакль устраиваешь? Вот не надо мне тут еду переводить, ладно?       — Но я правда не хочу.       — А еще эти твои ритуалы! — фыркнула она. — Вечно щупаешь свои тонюсенькие запястья, в зеркало на себя косишься. Может, ты еще и пальцы в глотку суешь, а? Я тебя откармливаю не из-за своего скрытого фетиша, а потому что тебе, дурехе, после операции силы восстанавливать надо. Или ты из этих... из клуба самоубийц?       В глазах резко защипало. Эта грубая, неприкрытая правда обрушилась на меня, как обвалившаяся штукатурка, обнажая старые комплексы. Я вздохнула, взяла палочки и начала есть.       — Вкусно, — слово прозвучало очень тихо, а по щеке чуть позже покатилась горячая слеза.       — Еще бы. Ешь давай, и фигнёй не страдай. Я в твои годы наоборот была за любой кипиш, кроме голодовок. И красивая была, между прочим. За мной ухажеры толпами бегали.       — Охотно верю, — я слабо улыбнулась, снова вернувшись к рису с говядиной.       По мере своих сил я начала помогать госпоже Хигаши: мыла после себя посуду, вытирала пыль с полок, густо заставленных странными религиозными статуэтками и пожелтевшими свитками. А потом однажды забрела в комнату, которая обычно всегда была заперта. Мое любопытство оказалось сильнее любых страхов, и я тихонько зашла внутрь. С виду все было просто: спальное место, старый шкаф, тумба, на которой лежали таблетки, салфетки и фотография в простой деревянной раме. На снимке — госпожа Хигаши лет на двадцать моложе, и рядом — маленькая девочка в нежно розовой юкате с цветочными узорами. Даже на пожелтевшей бумаге было видно, какой красивой женщиной была госпожа Хигаши. Когда я перевела взгляд на рядом стоящую с ней девочку, мне показалось, будто бы я смотрела на саму себя же, но в более молодом возрасте, хотя в молодом возрасте я себя почти и не помнила. Девочка на фото так лучезарно улыбалась в камеру, что я невольно улыбнулась тоже.       — Ох и беспардонная ты всё-таки, — раздался за спиной голос. Без злобы, но я все равно вздрогнула.       — Простите. Хотела пыль протереть, не думала, что...       — Да ладно уж, помочь хотела — это я ценю. Но сюда лучше не ходи. Места хватает, где можно пыль собирать, целый храм ведь в распоряжении.       — Хорошо.       Но почему-то я так и не смогла выбросить образ той девочки с фото из головы, и уже за столом, когда наконец закончила свою порцию супа, не выдержала и спросила:       — Простите, что снова лезу… Та девочка на фото — это ведь внучка?       — Ага, — на удивление просто и без обычной язвительности ответила она. И по моим прогнозам, тишина вокруг нас затянулась. Я не решалась спрашивать дальше, хоть любопытство изрядно грызло меня изнутри. Но через время госпожа Хигаши сама нарушила молчание, уставившись при этом куда-то мимо меня, как будто за мной стоял чей-то призрак:       — Умерла она и давно уже, а ведь могла быть, наверное, как ты сейчас. Тебе сколько?       — Двадцать пять. Но скоро уже двадцать шесть будет.       — М-м, даже так, — её правая бровь слегка дёрнулась. — Одногодками бы были, выходит.       — Не хотите рассказать? — осторожно спросила я. — Выговориться иногда...       — Это длинная история, полная глупости и... глупости. Обычная человеческая трагедия, коих миллионы.       — Я никуда не тороплюсь, вы же знаете.       Она смерила меня скептическим взглядом, будто оценивая, достойна ли я подобных откровений, потом быстро достала ярко-красный платок из кармана в рукаве кимоно, тихо откашлялась в него и спрятала обратно.       — Ну ладно-ладно, расскажу, только не смотри на меня так жалобно и посуду лучше со стола убери, а то вдруг сшибу что-нибудь локтём в процессе своего рассказа.