Остановка 21 — «Болото любви»

      — Её звали Сакура, и свое имя она в каком-то смысле даже оправдывала: была очень миловидной, но такой нежной, что осыпалась от малейшего дуновения ветерка. Вечно в царапинах и синяках ходила, ни секунды не сидела на месте, а еще была плаксой; но на удивление плакала не тогда, когда падала или обжигалась. Нет. Лила слёзы, когда видела бродячую кошку под дождем, закатывала истерику, если в доме кто-то повышал голос хотя бы на полтона, а уж если терялась любимая игрушка — наступала просто вселенская трагедия. Мир рушился, и восстановить его могла только точно такая же хреновина. На новую игрушку никак не соглашалась и просто оплакивала старую. В общем, такая вот странненькая шестилетка, страдавшая от несовершенства материального мира.       Старушка сделала паузу, и ее взгляд утонул в серой дымке за окном. Из сада на неё и Нану смотрели голые, заиндевевшие ветви вишен. Она продолжила, но голос её стал каким-то уставшим:       — Да, ей было всего шесть, и её... загрызла собака. Обычно псинка никого не трогала, но, видимо, правду говорят, что если у кого-то есть зубы, тот рано или поздно пустит их в ход.       Вспышка в памяти. Не собачий оскал, а нечто иное, куда более чудовищное — проклятый дух, сотканный из самой черной, липкой грязи и отчаяния жильцов печально известной Хирошимы. В руке Хигаши сжимала талисман, который покойный муж завещал вскрыть лишь в случае нечеловеческой опасности. «Воспользуйся, если встретишь проклятие», — говорил он, предчувствуя свою скорую кончину.       — Мне вдруг взбрело в голову затеять уборку и забраться на чердак, оставив шестилетку играть одну там внизу. Пока я разгребала старые вещи мужа, услышала детский крик... — Она достала из рукава платок и откашлялась в него сухим, надрывным кашлем. — И я тут же побежала на звук. Боже, как я тогда бежала... Кажется, никогда в жизни не бегала быстрее. А потом вдруг споткнулась, — по храму раздался сухой, короткий смешок. — О чёртову коробку с посудой.       Но Хигаши не споткнулась. Хигаши дрожащими от ужаса пальцами сорвала печать с талисмана, когда увидела на пороге существо с кривыми рогами и волосатым телом гнилостно-зеленого цвета. Оно было облачено в грязные лохмотья, волосатый рот был перекошен в форме жуткой улыбки, а руки заканчивались острыми ядовитыми когтями, достаточно сильными, чтобы парализовать мелких животных или ребенка.       — Но, как ты, наверное, уже поняла, было уже поздно.       Талисман сработал. Из него вырвался ослепительный сноп энергии, испепеливший проклятие дотла, обратив его в пепел и прах. Оружие сработало безупречно, оно уничтожило угрозу, вот только Сакуру не спасло. Хигаши вцепилась в ее маленькие плечи и проревела так, обнимая труп внучки до самого утра.       — Однако самое страшное ждало меня ещё только впереди... Когда приехала моя дочь, мать Сакуры. Конечно, она плакала, так сильно и горько плакала, что я даже удивлялась, как у бедняжки не заканчивались слёзы. А потом вдруг перестала. Да, вот так вот внезапно, — Хигаши бегло провела языком по пересохшим губам, прежде чем продолжить. — В поминальный день она спросила: «Почему это все вокруг плачут? Разве кто-то умер?» И улыбалась при этом... такой жуткой неестественной улыбкой, что я сразу же всё поняла. А потом отправила дочь в больницу, и уже оттуда её в психушку перевели. Сказали, психика не выдержала. Ну а я не стала спорить, ведь моя дочь только и делала, что улыбалась и спрашивала, когда же наконец станет матерью. Ее муж не вынес этого ужаса и ушел через пару месяцев. Но я его не виню, по крайней мере, не так сильно, как могла бы. Во-первых, его вины тут не было. Во-вторых, тяжело терять сразу двух женщин, которыми дорожил, а в-третьих, он очень помог мне финансово. Но вот что меня по-настоящему бесило, так это то, что он ни разу так и не приехал к дочери на могилку. Ни разу.       Переваривая слова старухи вместе с остатками обеда, Нана надеялась, что та не поднимет на нее взгляд, но, по закону подлости, она это сделала — посмотрела ей прямо в глаза, и в них Нана прочла бездонную, неизмеримую усталость всех этих долгих лет одиночества.       — А я, как видишь, осталась тут одна. Мне советовали уехать, начать все заново, и в этом, конечно, был смысл, но вот скажи мне, как можно взять и начать все сначала? Я вот не знаю. Мы с мужем каждый камень здесь вдвоем клали, — она обвела комнату грустным взглядом. — Спустя годы я решила заняться каллиграфией. Вроде бы даже успокаивает. Сидишь, горбишься, старательно выводишь иероглиф «покой» раз за разом, а вот внутри всё бурлит, и покоя нет никакого, потому что со временем не становится легче. Теперь же просто пытаешься делать вид, что совсем не тяжело тягать эту телегу с камнями своих неверных решений. Потому что будь я тогда хоть чуточку внимательнее, этих ужасов бы никогда не случилось.       — То, что я хочу сказать вам, я скажу не потому, что хочу вас успокоить и чтобы мы поскорее покончили с этим, потому что мне стало неловко. Я хочу поделиться тем, во что сама верю, и тем, что помогает мне самой временами, — тихо сказала Нана. — Мне кажется, никто никогда не может знать заранее, какой выбор окажется правильным. Да и правильных выборов, на самом-то деле, не существует. Мы только выбираем наиболее оптимальный из всех паршивых вариантов, а потом пожинаем последствия. — Она осторожно протянула руку и накрыла ею бледную ладонь Хигаши, испещрённую прожилками. — И в конечном итоге нам лишь остаётся принять тот факт, что мы все состоим из плоти и крови, и что мы не застрахованы от ошибок.       — Хоть это никак не оправдывает тяжесть моих поступков, — уголки губ Хигаши дрогнули в подобии улыбки. — Твои слова звучат достаточно убедительно.       — Они не совсем мои, но согласна, слова и правда хорошие.       — А чьи? Философа какого-нибудь?       Нана слегка рассмеялась, и её смех, согретый воспоминаниями о Сатору, превратился в нежную и тёплую улыбку.       — Ага, непризнанного гения.       — Я так и думала, — Хигаши снова откашлялась в платок. — Послушай, раз уж я тут тебе поведала о том, что у меня на душе, может, ты тоже поделишься?       — В смысле?       — В прямом. С тобой какая трагедия приключилась?       — А почему вы уверены, что у меня что-то случилось?       — Потому что когда я тебе пыталась ввести обезболивающее во время операции, ты вдруг крикнула, чтобы я резала тебя наживую. Ты, мол, заслужила. Вот я и подумала: чего ж такого должно было случиться у молодой женщины, чтобы такими словами разбрасываться? Да пусть может и в бреду.       Нана нервно сглотнула. Слова, которые все это время хранились в ее голове и прокручивались на бесконечном повторе, вдруг показались ей несуразными, лишенными смысла и уж слишком сопливыми. Хигаши любезно предоставила ей время, верно угадав, что оно ей будет необходимо. Но когда молчание затянулось, она не выдержала:       — Да давай уже, я вся во внимании. Ну, почти что.       — Дело в том, что... — начала Нана, сжимая в кулаках ткань брюк. — Моя бабушка покончила с собой. И я даже не знала, что с ней что-то происходит, потому что редко приезжала и потому что была по уши в работе. Классика жанра, да? А когда мать позвонила, сказала, что бабушке рак подтвердили, я тут же сорвалась с места. Вот только по приезде бабушка вела себя так, будто ничего не происходит. Шутила, дерзила, и я, как дура, подумала: а может, врачи ошиблись? — она поджала дрожащие губы. — Сейчас понимаю, что просто-напросто не хотела мириться с неприятной правдой. А наутро её потом не стало. Все решили, что это от болезни — может, из-за возраста, может, диагноза, не знаю. Но это вообще не важно, важно только то, что у меня... У меня дороже бабушки никого и не было никогда. — Её руки сильнее сжались на брюках. — А потом на прошлой работе из-за меня, во многом, погиб человек. Потому что я… даже не знаю… испугалась и опоздала? — вопрос, адресованный, по-видимому, самой себе, повис в воздухе. — Да на самом деле все мои проблемы целиком и полностью от того, что я вечно чего-то боюсь и куда-то опаздываю.       В тот момент Айзава и сама удивилась, насколько она оказалась эмоциональнее, чем думала изначально. Снаружи завыл ветер, заставляя старые ставни жалобно скрипеть.       — Да, никто опаздунов не любит, особенно жизнь. И я правда не знаю, как справляться со всем этим, но, наверное, правда, самое худшее, что мы можем сделать, — это винить себя и закрываться от всего вокруг, в том числе и от чего-то хорошего.              — Да, я давно уже подозреваю, что так оно и есть. Спасибо вам. И за то, что поделились, и за то, что выслушали.       — Ну-ну, говоришь это с таким лицом, как будто мы скоро прощаться будем.       — По правде говоря, я действительно не могу больше злоупотреблять вашей добротой, так что в ближайшие дни я вас всё-таки покину.       — Нет, не торопись. Погода сейчас никуда не располагает, так что уедешь тогда, когда она устаканится, — заметив возражение в глазах Наны, Хигаши добавила нарочито строгим голосом: — А ну, не спорь со старшими!       — Ладно, спасибо, — улыбнулась Нана, не найдя веских причин для отказа. А потом её тело вдруг внезапно обмякло, предавшись легкой сонливости. И прежде чем она успела это осознать, голова её сама нашла опору на коленях пожилой женщины, как будто бы это было самое безопасное место на свете. Хигаши не возражала, и чуть позже её ладонь легла на спину Наны и принялась мягко похлопывать её, как когда-то похлопывала свою внучку.              В глубине души Айзава понимала, что в нынешних реалиях погодные условия не стали бы преградой для её поездки, однако в конце концов все равно сдалась и приняла решение задержаться еще на неделю-другую.       Проснувшись рано утром, она застала старушку сидящей за низким столиком у окна. Поза её была неестественно прямой, словно её позвоночник впитал выдержку этого храма. В правой руке Хигаши сжимала кисть, левой же прижимала к столу стопку рисовой бумаги. Нана аккуратно присела на краю татами, не решаясь нарушить покой, и завороженно наблюдала, как кончик кисти, пушистый и послушный, касался бумаги и скользил по ней — то оставляя жирный, уверенный мазок, то взмывая тончайшей, почти невесомой линией.       — Я тебя вижу, нет смысла подкрадываться, — не поворачивая головы, проворчала Хигаши. Голос её был суровым из-за сосредоточенности. Нана тут же подобралась ближе.       — Круто получается.       — Годы тренировок, конопатая. — Закончив, Хигаши отложила свиток и потянулась за чистым. Потом повернулась к Нане. — Как там тебя... Айзава, да? — Не дожидаясь ответа, она уже макала кисть в тушь. — А как пишется? Типа «товарищ по болоту»?       — В целом можно и так, но мне больше нравится вариант с, где ай это «любовь», а зава — «болото». И именно так написано у меня в документах.              — М-м-м, «болото любви», выходит?       — Ну, что-то такое, да, — Нана неуверенно кивнула. А потом добавила: — Честно говоря, любовь иногда действительно немножко как болото. Тоже внезапно теряешь почву под ногами, а потом тебя также внезапно засасывает. — Когда Хигаши отложила кисть и подняла на нее пронзительный взгляд, она смутилась. — Ч-чего вы так смотрите? Слишком пафосно прозвучало?       Старушка покачала головой.       — Нет. Может, ты и права, — и её немного голос смягчился. — Если так подумать, то мой муж... — она запнулась, подбирая слова, которые можно было бы выговорить вслух, не заплакав. — Когда я его встретила, то действительно как будто потеряла почву под ногами и как-то не особо потом старалась вылезать из этого состояния. Знаешь, в его присутствии даже воздух становился другим. Очень его не хватает временами.       — Кажется, в моей жизни тоже был такой человек, — почти шепотом призналась Нана, поглаживая шершавый шрам на внешней стороне ладони. — Временами он, конечно, был невыносим, как заноза в зад... в сердце. Но без него как-то пусто и ноет вот тут вот... в груди.       Хигаши снова взяла кисть и начала выводить иероглиф «любовь», однако на этот раз рука её двигалась не с прежней воинственной уверенностью, а с какой-то особой нежностью.       — Ладно, когда покинешь это место, возвращайся к этому человеку. Нет у меня больше права тебя задерживать.       И следуя её словам, на следующий день Нана отправилась домой.       Поезд, уносящий её от Хирошимы в Токио, был стерильно чистым и бездушно тихим. За окном мелькали серые пригородные пейзажи, сливавшиеся в однородную, унылую полосу. Нана уставилась в стекло, не видя ничего, кроме смутного отражения собственного искаженного лица.       Сначала это был просто сдавленный комок в горле, потом первая слеза скатилась по щеке и упала на сцепленные пальцы. Тихие рыдания перешли в судорожные спазмы, от которых содрогалась вся ее стройная фигура. Она пыталась сдержаться, зажимала рот ладонью, но волна слёз была сильнее. Она плакала так, как не плакала на похоронах бабушки, как не плакала после гибели Рена и даже Шона. Это был долгий вопль, который копился в ней годами, и наконец вырвался наружу.       — Девушка, что с вами? Вы себя плохо чувствуете? — Голос, как будто доносящийся из-под воды, пробился сквозь нарастающий гул в ушах.       Нана резко вскинула голову. Перед ней стояла незнакомая женщина, а её лицо, искаженное тревогой, казалось расплывчатым пятном.       — Все... Все в порядке. Я просто... просто очень устала.       Женщина что-то ещё говорила, но слова терялись в нарастающем гуле. Нана снова уткнулась лицом в ладони и задавалась вопросами: «Разве от усталости так плачут?», «Из-за чего же я так сильно плачу?»       И тогда, как удар под дых, пришло осознание.

***

      Они стояли на почти пустой платформе, пронизывающий ветер срывал с крыши последние крупинки подтаявшего инея и бросал его двум женщинам в лица.       — Не стоило, конечно, так много еды мне давать, но спасибо. Кстати, вы же не против, если я как-нибудь снова приеду? — она застенчиво улыбнулась. — Кажется, я пристрастилась к вашему мисо-супу.       — Не, не трать свое время. Через пару месяцев меня уже не будет.       — О, так вы планируете переезжать?       — Нет, я имела ввиду, меня не будет в живых.       — Всё-таки странное у вас чувство юмора. Мрачноватое.       — А я и не шучу, — и в глазах Хигаши действительно не было ни тени усмешки.       — В смысле? — в голосе Наны зазвенела тревога. И как по написанному сценарию, пожилая дама снова разразилась глухим кашлем. Вот только на этот раз платка под рукой у неё не оказалось, и она, сжав ладонь у губ, не успела скрыть от Наны несколько алых, ярких, как ягоды, капель, чудовищно контрастирующих с её бледной кожей.       Нане сделалось дурно, в глазах тут же потемнело.       — Нет, это не туберкулёз, — тут же объяснила Хигаши и вытерла кровь о рукав. — Всего-то порок сердца. Поэтому не переживай, никакую заразу ты от меня не подцепишь.       — «Всего-то порок сердца»? — сдавленно повторила Нана, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться в груди.       — Да, порок сердца, — подтвердила она, будто говоря о погоде. — Где-то около двух месяцев мне осталось, в лучшем случае. Так что навещать ты будешь скорее надгробную плиту.       После её слов воздух вырвался из легких Наны, словно от удара в солнечное сплетение. В ушах раздался звон, который теперь заглушал все остальные звуки мира. Они долго молчали, смотря друг на друга через эту внезапно выросшую между ними пропасть.       — Почему вы ничего...       — А какой в этом был бы смысл?       Нана тут же поджала губы, чувствуя дрожь по щекам.       — Может быть, я могла бы чем-то помочь... — и тут же почувствовала себя наивной, глупой шестилетней девчонкой, предлагающей пластырь для смертельной раны.       — Я в этом очень сомневаюсь. Да и повторюсь — в этом нет никакого смысла. Ты мне по факту никто, и я тебе, получается, тоже никто. Просто, наверное, женщинам проще понимать боли друг друга. Вот и все.       — И это действительно то, что вы думаете? — голос Наны сорвался. Она резко впилась взглядом в старческое лицо Хигаши, отчаянно пытаясь отыскать в нем хотя бы... чего угодно; но увидела лишь каменное, стоическое спокойствие, и от этого осознания внутри у неё всё оборвалось и рухнуло в бездну. Перед глазами тут же поплыли знакомые мертвые лица из прошлого, к которым теперь постепенно присоединялось ещё одно. — Нет, почему... Почему снова... — С каждой секундой ей было все труднее дышать. — Я-я не понимаю... почему вы все... так поступаете?...       — С кем это ты там разговариваешь? Я тут одна стою вообще-то, — в глазах Хигаши мелькнула боль, но тут же погасла, вытесненная привычной суровостью, ведь, залатав ей одни раны, она только что случайно вскрыла другие, и теперь горько сожалела об этом. Однако пути назад не было. Оставалось только довести всё до конца. — Не делай такое лицо, ладно? Не надо жалеть сейчас ни себя, ни меня. Я вообще только рада буду с внучкой встретиться. Мне бы только до цветения вишни дожить...       — Мы ведь... мы ведь можем вместе дождаться, разве нет?       Хигаши вздохнула.       — Нет, конопатая, заталкивай уже свой тощий зад в поезд. Пора прощаться.       Громкий, оглушительный гудок поезда разрезал морозный воздух. Нана, вся трясясь от обиды на весь мир, резко развернулась и, не оглядываясь, почти побежала к вагону. Конечно, она не видела, как Хигаши, проводив ее долгим взглядом, внезапно обмякла, и, закрыв глаза, несколько раз судорожно сглотнула, пытаясь протолкнуть обратно подступивший к горлу комок. И конечно, она не слышала тех слов, что слетели с ее губ очень-очень тихо. Слова, которые уже никогда не достигнут своего адресата:       — Прощай, Нана, и спасибо, что на несколько месяцев напомнила мне, каково это — быть чьей-то бабушкой.

***

      Поезд, набрав скорость, всё дальше несся прочь от старого храма, от безмолвных вишневых деревьев, от госпожи Хигаши. Нана вытерла лицо рукавом и, закрыв глаза, попыталась представить себе иероглиф «покой», который госпожа Хигаши так старательно выводила. Но перед глазами всплывала лишь непонятная несуразная клякса, и она понимала почему.       По возвращению женщина купила себе новый телефон, ведь её прошлый был успешно проёбан ещё где-то в заснеженном поле, а может, и того раньше. Нана чувствовала, что вернулась из этой поездки другим человеком, словно что-то важное, необъяснимо важное, выдернули прямо из ее нутра и похоронили там, где она больше никогда не сможет найти. Однако эта странная потеря почему-то показалась ей чем-то необходимым, тем, что должно было пойти на пользу, хоть она и не понимала, с чем такие мыслишки могли быть связаны.       Восстановить счёт оказалось довольно просто, а это означало, что сумма за неуплату коммунальных услуг за долгое время по приезде домой её уже не так сильно пугала. Однако дома ей все равно было невыносимо пусто, несмотря на то, что квартиру вряд ли можно было назвать просторной даже для одного человека. Она боялась звонить родителям и особенно Хикари. От одной мысли об этом ее накрывало волной панической тревоги.       Вдруг она возненавидела ее за то, что та снова пропала, ни о чем не сказав? А вдруг она вообще забыла о ней за все это время отсутствия? Нана не знала, чего она боялась больше — гнева или равнодушия. Она пролежала в своей квартире до самой весны, все сильнее погружая ее в сигаретный дым и запах пыли, со слезами доедая постепенно портившуюся еду, которую ей вручила на прощание госпожа Хигаши. Всё это время ей казалось, что, оставаясь в своей квартире, она будет чувствовать себя менее одиноко, чем если бы вышла на улицу, где было много людей.       До тех пор, пока не наступил день перед ее двадцатишестилетием.       Тогда она впервые за две недели вышла из дома, чтобы купить себе праздничный торт. Бабушка Ниши всегда твердила ей о том, что ненавидит свой день рождения, о том, как невыносимо наблюдать за тем, как увядает ее молодость, которой ей так и не удалось вдоволь насладиться. И маленькая Нана, пытаясь во многом подражать самому близкому человеку, украла ее идею ненависти к этому празднику. Заявляла налево и направо, что не любит подарки, не любит лицезреть эти маски лицемерия на лицах всех тех, кто ее поздравлял. Но на самом деле она врала. И больше всего врала самой себе. Потому что день рождения — это один из тех дней в году, когда можно хотя бы на мгновение почувствовать себя особенной, любимой и нужной.       Когда наступило следующее утро, Нана сидела за столом, бесконечно щелкая зажигалкой. В комнате было еще очень темно, и единственным источником света служил слабый, мерцающий огонёк той самой зажигалки, отбрасывающий на стены пляшущие тени. Была отличная возможность заявить о себе в свой день рождения, но Нана все еще боялась выдать кому-то свой новый номер.       Теперь-то ей точно никто не позвонит и не напишет, пока она сама этого не сделает. А она этого не сделает. Ответит, конечно, если будет такая возможность, но первая уже ни за что не напишет.       Она зажгла одну-единственную свечку в центре торта и загадала желание — короткое, примитивное и в то же время невероятно сложное. Задув наконец свечу, она долго таращилась на тонкую струйку дыма, размышляя, заслуживает ли она вообще того, чтобы ее желание исполнилось. А потом начала есть торт. Не вилкой, не ложкой, а руками, кусок за куском. Торт был сладким, почти приторным, но она не особо обращала на это внимание, вернее, заставляла себя не обращать внимания и продолжала поедать его с таким рвением, словно после сильнейшего голода, полностью измазав свое лицо в креме и чувствуя на языке противный привкус воска от свечки.       Однако секундой позже в её дверь кто-то постучал.       Нана тут же смахнула тыльной стороной ладони остатки крема, слизала сладость с уголков губ и помчалась к прихожей, чувствуя, как бешено колотится сердце.              — Кто? — спросила она, не глядя в глазок.       — А ты как думаешь? — донесся из-за двери знакомый голос.       Рот Наны приоткрылся от удивления. Потом по её лицу, всё ещё немного измазанному в креме, расползлась широкая улыбка, а уголки глаз увлажнились.