Эпизод второй

      Лани придумывает себе развлечение, к которому прибегает, когда ей становится совсем паршиво: пытается понять, кто из её наставников ещё больший садист. Трудно выбирать между попытками Анны её утопить в ванной комнате и Дазая, ставящего её зачастую в неоднозначные и дискомфортные ситуации.       Обычно сложновато решить, кто её из них ненавидит больше, но сегодня Кайлани останавливает свой выбор на Осаму, потому что отправлять её со способностью, которую нужно использовать, оказываясь в непосредственной близости с человеком, быть приманкой для двухметрового мужчины с даром, позволяющим его превращать свою кожу в камень — отвратительно. Нисимуре нужен физический контакт, а ещё нужна поддержка (желательно в виде людей), но Дазай заверяет, что она справится и вручает такое короткое и открытое платье, что даже шлюхи в борделе Юки Като-Морган в своих пеньюарах кажутся ей монахинями по сравнению с ней.       Лани с ничем не выражающим лицом берёт наряд, мысленно ударяет Осаму и отправляется переодеваться. Словно издеваясь, он ещё и тяжёлое колье к платью отдаёт.       Она отчаянно пытается понять, почему до пяти лет её жизнь была нормальной, а дальше начался какой-то кромешный пиздец.       — Это не смешно! — невзирая на своё внутреннее состояние, Кайлани уверенно шагает на высоких каблуках, вдавливая каждый свой шаг в ворс ковра, устилающего коридор. Пройдя половину пути, она замедляется, понимая, что шею сдавливает, и, сделав несколько шагов, останавливается, тянет руку назад и пытается нащупать застёжку колье. — Если ты хочешь умереть, суицидник недоделанный, то я — нет, — Лани редко позволяет себе срываться на Дазая, это любимое занятие Чуи, она не претендует, он в этом мастер, но сегодня такой случай, когда Осаму просто невыносим. — Двухметровый каменный мужик — прямо по моей способности, да?!       Истерить и кричать — прерогатива Триш, но Лани никому не желает, даже Анне, пережить те мучительные пятнадцать минут в комнате один на один с мужчиной, от которого волосы на затылке дыбом встают.       Для Нисимуры становится полной неожиданностью вместо Сего Такамото в борделе увидеть его телохранителя — Тору Сао. Неприятно, когда ты готовишься к одному, а получаешь то, что совсем не ожидал. Нет, она знает, что Тору без ума от Сего, Триш говорит, что он дрочит на него, не иначе, они — тайные любовники, но чтобы тащить такую гору мышц с собой в даже в бордель, когда вы и так каждый день вместе… Тору у него, конечно, сказочный — либо ебанутый, либо загадочный.       Ладно, Мори нужен кто-то из них двоих, сегодня у них в меню Тору Сао.       Но приходится одёрнуть платье (которое даже платьем назвать-то нельзя, Дазай, вот ведь сука), проверить, крепко ли сидит парик, не съехал ли он, и, улыбнувшись, подсесть за столик к Тору.       Если завяжется драка (а она не сомневается, что у них она будет), то придётся изрядно попотеть. С его даром обращать кожу в камень, будет нелегко подобраться и коснуться шеи. Значит, надо как-то сделать это до того, как он активирует способность.       Но вот как — неизвестно. Лани сегодня решает надеяться на удачу.       Когда Тору закрывает позади неё дверь, отрезая от шума в коридоре, Нисимура на мгновение теряется. Тору Сао — опасный противник, и придётся из кожи вон лезть, чтобы одолеть его.       — Раздевайся, — бросает Сао, обходя её и устраиваясь на кровати.       — Погоди, ну я так сразу не могу, — Лани ставит бокал на столик и хихикает. — Может, поговорим для начала? Узнаем друг друга?       — Чё? — Тору хмурится, и она буквально видит, какую боль причиняет ему мыслительный процесс, что она запустила своими двумя предложениями. — Ты — шлюха, давай, сказал, раздевайся.       — Уже бегу и падаю, — отрезает грубо Нисимура. — Что ещё скажешь? Принести документы Мори? У него не всё украли?       — Чё? Ты кто такая?       — Не узнал меня?       — А чё, должен?       — Может, так станет понятнее?       Пока Сао переваривает её вопрос, Кайлани поднимает руку и срывает с головы парик, отбрасывая его в сторону и показывая, что волосы у неё на самом деле чёрные. Глупость из взгляда исчезает, она уступает место ненависти, и теперь она вперивается в Тору глазами цвета хвои, демонстрируя хоть какую-то эмоцию, и прищуривается.       — Давай, Сао, напряги свои две извилины.       — Нисимура.       — Бинго.       — Мне всё ещё раздеваться?       Тору встаёт с кровати и, активировав способность, бросается к Лани, хватает ту за шею и пригвождает к стене. Она ногами отрывается от пола и начинает хрипеть, когда Суо сжимает пальцы на нежной шее.       — А теперь — покричи для меня. Или это только для босса? — издевательски тянет он, кладя ладонь ей на грудь, а после, спустившись ниже, задирает подол (даже смешно это подолом назвать) платья.       — Да чтобы, — хрипит Лани, — тебя Анна пытала, ублюдок.       — Кричи.       — Дазай!       Раздаётся выстрел — Осаму стреляет в замок на двери и вваливается в комнату.       — Какой чудесный вечер для прогулки, — начинает нарочито ласково Дазай и заканчивает таким тоном, что кровь в жилах стынет: — Не будь идиотом, отпусти мою ученицу.       — Дазай! — теперь уже кричит Сао. Швырнув Лани на кровать, он надвигается на Дазая, но Лани, вскинувшись, доведённая до ручки, бросается Осаму на помощь. Вдвоём они с ним возятся и с трудом одолевают, когда Лани, наконец, добирается до его шеи, чтобы выкрикнуть:       — Спи!       Дазаю, идущему по её следам, взвинченное состояние своей подопечной нравится. Ухмыльнувшись, говорит:       — О, Лани-чан, ты у нас не безэмоциональная кукла.       Лани хочет развернуться и сделать приятное — ударить Дазая по лицу, желательно, по губам, чтобы ещё кольцами по зубам попасть, но понимает, что ничего не может сделать, когда ощущает его пальцы на своих обнажённых лопатках. Пальцы скользят выше, нащупывают злосчастную застёжку, и в два движения Осаму освобождает её шею из плена колье.       — Я была одна, — цедит она, удивляясь, как хорошо себя держит в руках, — и он начал меня душить.       — Я был рядом, стоял за дверью.       — Дазай…       — Я бы не позволил причинить тебе боль.       — Боль? — Лани всё же не выдерживает — резко поворачивается к нему на каблуках, смотря в глаза. — То, что он делал, значит, не больно было?!       Нисимура охает — взгляд Дазая меняется из добродушного в тот, от которого у врагов обычно подкашиваются ноги. Он хватает её за плечо и толкает спиной в стену. Она охает ещё раз — от соприкосновения уже со стеной. Лани замирает, не двигаясь, а Осаму швыряет колье в сторону, после, подняв руку, касается отметин в виде чужих пальцев на её шее, наливающихся синим.       Лани начинает дрожать.       Дазай всё понимает.       — Тебя что, кто-то к этому принуждал?       — Разве это важно?       — Важно.       — Почему?       — Потому что о таком нельзя молчать.       — И с кем мне об этом разговаривать? — Лани приподнимает брови. — С Анной? Или, быть может, с тобой?       — Может, и со мной, — огрызается он. — Я, всё-таки, на минуточку, твой наставник.       Звучит ведь абсурдно — и сам должен понимать, что нет у неё желания с ним откровенничать, Дазай вывернет всё так, как будет удобно ему, и сочувствия от него не дождёшься, если у него язык не поворачивается сказать Акутагаве, отлично выполнившим задание, пару ласковых слов, то что уж на неё распыляться. Её боль — способ повеселиться и понаблюдать за человеческими страданиями.       Они оба замолкают, стоят настолько близко, что грудью Лани практически соприкасается с его грудной клеткой, их разделяют жалкие миллиметры, которые окончательно исчезнут, стоит ей сделать вдох глубже, но Нисимура не обращает внимание на положение их тел. Она опускает голову и облизывает нижнюю губу, смотря на свои стопы, обутые в модные чёрные лодочки.       В коридоре они теперь не одни — появляется Триш, что несёт на руке сложенное пополам пальто. Давай отстраняется и говорит, когда блондинка подходит ближе:       — Я сам доложу обо всём Мори-сану. Можешь быть свободна, Нисимура.       Лани кивает, не возражая. Не возражает и тогда, когда Триш буквально натягивает на неё пальто, взаимодействуя с её руками сама, без помощи Нисимуры. Лишь когда Дазай скрывается за поворотом, ноги у Лани подкашиваются. Она непременно бы рухнула на пол, если бы не вовремя подхватившая её Сирасу. К глазам подступают слёзы, и Лани всхлипывает:       — Он… Он меня… Он хотел меня…       — Знаю, — мрачно заверяет её Триш. — Мы слышали. Сао ведь не…       — Не успел.       Лани плачет, и Сирасу становится страшно — сломали всё же девочку, изверги. Когда Триш хочет коснуться её плеча, чтобы утешить, Нисимура неожиданно прекращает плакать, словно кто-то щёлкнул тумблером, и тут уже Триш становится страшно по-настоящему от такой перемены. Кайлани вытирает слёзы и во взгляде у неё — полное безразличие.       Патрисия отшатывается.       — Спасибо за всё, Триш-чан. Мне уже лучше. Всё в порядке.       Ебанутая, думает Триш, провожая её взглядом, вот это они замечательно с Дазаем подобрались, такие пары на небесах не создаются, они точно из ада.       Чуя мыслит примерно в том же направлении, и Триш фыркает — вот это у них единение в адрес Лани и Осаму, такое единение бы им в работе, лучше бы они не тратили время на ругань, но, что есть, то есть.       — Приглядывай за ней, — говорит Накахара, когда Сирасу ставит перед ним стаканчик с кофе. — Я не люблю напрасные жертвы. Одной суицидальной скумбрии нам вполне достаточно.       — Но я ведь не нянька, — Триш теряется и лепечет.       — Но мы все в одной лодке.       — Тебе она нравится, что ли? С чего такая забота?       — Нет. По-человечески жалко — и так ученица этого мудака, а тут ещё…       Да, видимо, Кайлани Нисимура в свои пять лет где-то перешла кому-то дорогу, раз на неё такое сыпется, а рядом — Дазай. Триш замолкает, делает глоток кофе и возвращается на своё место за столом.       Что-то есть во взгляде Дазая на Лани. Он начинает к ней присматриваться, краем глаза наблюдает за ней, когда она сидит напротив него на собраниях; неизменно оказывается рядом (ладно, раз, но два и более — это уже закономерность) и теперь вмешивается, когда Анна слишком уж звереет и хочет приложить Нисимуру затылком о дверной проём.       Лани не прельщает быть под прицелом дазаевских глаз и того, что он к ней испытывает. Но, видимо, плохо она его знает: если правая рука Мори что-то хочет, он это получает. Не зря же Огай его опасается, как говорит Юки: «Дазай может занять его место, если захочет».       На радость Мори, Дазай не хочет власти.       Пока он хочет Лани.       Нисимура далеко не глупая. Глупая бы в мафии долго не протянула, да и Анна бы быстро прикончила — больше всего Коно не выносить тупость людскую, а с Анной приходится проявлять чудеса изобретательности, чтобы увиливать от её тяжёлой руки и наказаний. Но в ситуации с Дазаем Лани со своим гибким и острым умом ничего не может поделать. Своего наставника она не превзошла и вряд ли превзойдёт, но это ей и не нужно, а таким, как Осаму, нужно родиться.       Триш говорит, что даже по движениям головы Дазая можно понять, что он — ублюдок. Такой надкусит и не подавится.       У него ведь только свои интересы — важная вещь.       Нисимура невольно ёжится в кресле и, подняв руку, проводит ладонью по загривку, ощущая на себе взгляд Осаму.       Лани смеётся, запрокидывая голову, а после встречается с ним глазами, проводит пальцем по скуле, касается губ, подбородка и останавливается на выступающем кадыке, а после берётся за ворот его рубашки.       Эмоции в ней плещутся, переливаются через край, и это то, чего Дазаю в ней в жизни не хватает. Он склоняется к ней, целует жадно, вышибая воздух из легких, притягивает к себе и, подхватив под ягодицы, подкидывает так, что Нисимура обвивает его пояс бёдрами, жмётся-жмётся, отвечая на поцелуй.       Потом она протяжно стонет, когда Дазай, отстранившись от её губ, впивается зубами в шею, зализывает укус и, поднявшись выше, целует в местечко за ухом, чувствуя, как Лани сильнее скрещивает ноги и судорожно выдыхает.       — Гусыня велела переделать, — Триш с грохотом швыряет папку ну свой стол. Оба — Дазай и Лани — вздрагивают едва, но по разным причинам. — Мы, блядь, в мафии или устроились клерками в компанию?       — Это полезно.       — Чем? Игрой на нервах?       — Мозг тренирует, — говорит Осаму. — Напряги извилины и сделай так, как просит Коно-сан, наш лебедь. Если не можешь справиться — попроси Чую, вдвоём уж точно одолеете бумажки.       Лани без труда догадывается, что читается во взгляде Патрисии — та мысленно чертыхается и четвертует Дазая. Кивнув и прижав к груди папку, она уходит, видимо, решив, что не выдержит она работать в его присутствии.       — Нисимура, — тянет Дазай.       — Нет.       — Я ничего не сказал.       — Ты хочешь меня достать, а я занята.       Дазай встаёт со своего места и направляется к Лани. Оказавшись сзади неё, он склоняется и через её правое плечо смотрит на разложенные на столе бумаги.       — Убийства и резни за последние пятьдесят лет тебе интереснее меня?       Лани вздыхает и поворачивает голову.       — Что ты хочешь, Дазай?       — Выпьем сегодня в «Люпине»?       — Сегодня не могу. Нужно сделать отчёты.       — Я помогу с отчётами. Пойдём, Лани-чан, — тянет он, и она не может отказать, невзирая на все усилия, что прилагает. Получив кивок, Осаму от неё отходит, а Нисимура возвращается к интересующим её документами.       Вечером они, как и договариваются, встречаются в «Люпине». Лани надевает узкие синие джинсы, серый джемпер, из-под которого выглядывает ворот белой рубашки, и чёрные кроссовки, а волосы оставляет распущенными, и Дазай впервые за всё время знакомства её такой видит. Она в таком образе кажется ещё моложе, чем есть, и бармен имеет полное право засомневаться, не слишком ли она юна, но они в «Люпине», где все свои. Дазай заказывает себе и Лани виски, невзирая на протесты последней. Он знает, что она не пьёт крепкие напитки, поэтому просит бармена налить ей чуть меньше половины стакана — для первого раза пойдет.       — И всё же, Лани-чан, ответь на вопрос: зачем интересуешься резнёй и убийствами? Хочешь что-то попробовать на Анне-сан, когда она тебя окончательно достанет?       Лани язвит, на что он ухмыляется, делая глоток виски:       — Хочу обрадовать Чую — смотрю, что можно предложить тебе.       — Ты разбиваешь мне сердце такими жестокими словами, Лани-чан.       Лани не делает глоток, она болтает жидкость в стакане, задумчиво произносит:       — Не верю, что ты не углубился в то, чем я занимаюсь. Ты ведь должен контролировать ситуацию. Всегда.       — Решил сначала услышать твою версию событий. Но ты меня хорошо знаешь, — хвалит он её.       — Ты ведь мой учитель. Это моя работа.       Она собирается со словами. Дазай не торопит, зная, что она расскажет. Он заказывает нарезку к виски, и перед ними ставят тарелку с нарезанным на тонкие куски фрукты: дыня, груша и яблоки. Кайлани берёт ломтик яблока, прожёвывает его и говорит:       — Я хочу найти своих родителей. Узнать, что с ними. В какой-то степени завидую Триш — она знает, что с родителями.       Дазай кивает.       — Да, отец — наркоман, а мать — проститутка. Всё пытаются её в разные годы продать по разной цене.       — Она хотя бы знает, что они живы и где их искать. Если, конечно, не произойдёт передоз. А вот у меня нет ничего. Мне было пять, когда я попала в приют, в пятнадцать оттуда сбежала. Я ненавидела свою жизнь там. Сначала просто ненавидела, потому что помнила, что до пяти лет у меня была мама, а потом стало ещё невыносимее из-за дара.       — Мне нравится твоя способность.       — Ты так говоришь потому, что сам манипулируешь людьми. Ты всё обыгрываешь так, чтобы оставаться победителем и получать то, что хочешь. Даже сегодня — я не хотела идти в «Люпин», но ты меня уговорил.       — Ты сама согласилась.       — Вот видишь. То, о чём я говорила — искусный манипулятор. Ты не такой уж сложный или загадочный, Дазай.       — Ох, ты тоже не подарок, Нисимура.       — Но ты меня хочешь, — заключает она будничным тоном, и Дазаю хочется сделать что-нибудь такое, чтобы она хоть что-то почувствовала и проявила эмоции.       — Хочу.       — Это в тебе говорит азарт. Получишь желаемое и быстро наскучит.       — Ты мне нравишься, Кайлани.       — Пожалуйста…       — Я говорю так, как есть. Я не буду ничего предпринимать, пока ты сама этого не захочешь.       Лани, наконец, отпивает виски.       — Мне было четырнадцать, а ему — семнадцать. Он хотел меня так, как Сао. Я не давала ему покоя, да и просто не давала, — она хмыкает. — Я старалась жить не отсвечивая. Никогда не тянулась к популярности, кучкой друзей не стремилась обзавестись. Я просто хотела, чтобы меня не трогали.       — Ты с ним что-то потом сделала?       — Ну, как Анна, в ванную, конечно, не окунала, но, да, сделала. Велела ему забраться на крышу и сломать обе руки. Я… Плохо поступила?       — Думаю, он получил то, что заслужил. И потом… Не бывает хорошего и плохого, всё это субъективно. Как и понятия «добро» и «зло». С какой стороны посмотреть. Я на твоей стороне.       — Спасибо, Дазай.       Они допивают виски и уходят. Дазай решает побыть джентльменом и отвозит Лани к ней на квартиру. Он выходит из такси, хотя не понимает, собственно, зачем — проводил и можно отправляться к себе, но оставить её почему-то не может. Рядом со входом в многоквартирный дом растёт вишнёвое дерево, к которому Лани и направляется вместо подъезда. Она застывает ладони в задние карманы джинс и негромко говорит, зная, что Осаму стоит за её спиной и слышит каждое слово:       — Иногда я представляю, что у меня есть дом, а рядом с ним растёт сакура. Дом — необязательно как дом, квартира тоже сойдёт, но обязательно должно быть такое дерево.       Дазай шагает ближе, обходит и, оказавшись перед ней и подняв руку, скользит пальцами по очерченной скуле, касается губ, проводит по шее и поправляет ворот рубашки — он у неё немного задирается.       — За тобой глаз да глаз нужен, Нисимура.       — Дазай…       — Дева в беде, — усмехается он и будто бы ненароком касается шеи, — у тебя бешеный пульс.       — В беде, — повторяет она, — я в беде.       Это всё, что она успевает произнести — после этого Дазай словно с цепи срывается и впивается ей в губы. Лани не помнит, как они добираются до её квартиры, помнит только, как Осаму поднимает её уже в помещении (удивляется, что Нисимура легче, как он себе представлял), и она скрещивает ноги у него на талии, а после её вжимают в стену коридора. Лани там избавляется от джемпера, а Осаму — от пальто, не отрываясь от чужих губ. Целуясь, они добредают до спальни, где Дазай совсем немилосердно опускает Лани на кровать, но даже это не вызывает в ней никаких сильных эмоций — она просто тянет, хватает его за ворот рубашки и утягивает за собой, обвивая его шею руками.       Она жмётся к нему, и Дазаю не очень понятно, в какой момент из ведомой Лани превращается в ведущую, и пусть ему нравится эта черта в Нисимуре (не знал, что она так умеет), уступать он ей не собирается. Дазай упирается коленом в постель между её ног, склоняется к Лани, припадая к шее, чтобы оставить очередной укус, и осознает, чем она пахнет: ежевика и нотки кедра, ощущается свежо и ярко, а после, расстегнув ей рубашку и спустив на одно плечо, впивается зубами в ямку между шеей и плечом. Лани без слов его понимает — нужно раздеваться, поэтому она убирает руки с его шеи и до конца расстёгивает свою рубашку, отшвыривая её в сторону и оказываясь перед ним в чёрном бюстгальтере. Никаких рюш и кружев, деталь нижнего белья под стать владелице, но Осаму уверен, что она и в них была бы хороша.       Тёмно-зелёные глаза лихорадочно блестят, но он так не срывает с её губ ни стона, ни слов — в общем, ничего, и это не обижает, не задевает самолюбие — Дазай знает, что умеет сделать так, чтобы девушкам с ним было хорошо, а ещё он знает, что Лани сама по себе такая. Да и будешь тут эмоциональной, когда все старательно говорят запечатывать свои чувства и держать их под контролем, впечатывая это годами.       Дазай сжимает острые тазобедренные косточки Лани, скользит ладонью по бедру, закидывая его к себе на бок. Он не думает о том, чтобы быть нежным или доставить ей удовольствие; Осаму — эгоист до мозга костей, поэтому первый их секс получается грубым, резким и болезненным. Он хватает Лани за волосы, сжимая чёрные пряди, тянет её назад, и она прогибается в спине. Ей это не нравится — невольно вспоминается Анна, которая тоже так делала, а после таскала по тренировочной комнате или тащила к ванной. Кайлани мыслями не здесь, не с ним, и Дазай это замечает: в отместку больно щипает за сосок, и она словно приходит в себя — взгляд зелёных глаз проясняется, и она встречается с ним взглядом, чтобы после впиться ногтями в спину.       — Кричи, — ласково шепчет Дазай ей на ухо, сжимая пальцами шею с отметинами, им же оставленными.       И Лани делает то, что он просит, потому что она послушная ученица.       С документами они, ожидаемо, проёбываются.       Анна кричит так, будто её режут, но впервые на своей памяти за всё время их знакомства Нисимура не чувствует себя виноватой перед Коно. Вместо скучных и набивших оскомину отчётов она выбирает Дазая, и ей кажется, что альтернатива очень даже неплохая.       — С тебя таблетки от головы, — бурчит ей Триш на ухо, когда Анна, закашлявшись, уходит, чтобы смочить пересохшее горло водой, — или что-нибудь выпить.       Лани улыбается, запрокинув голову, и сообщает ей: — Знаешь, мне плевать.       Триш прищуривает голубые глаза.       — Знаешь, мне плевать, — передразнивает её Сирасу, — если Мори тащится от твоей способности, а Дазай — трахает, но от документации тебя никто, блядь, не освобождает, — Триш грубо толкает её и, решив, что делать тут больше нечего, уходит.       В спину ей прилетает смех Лани, и Триш передёргивает.