Дело первое. Глава 2, в которой Джейн подаёт пример, а Марк хочет повесить на неё фонарь

      Жонсьер, очевидно, терять не собирался ни секунды. Ручку входной двери, отделяющей кабинет главы администрации от коридора, он чуть было не выломал, но, увидев за столом женщину, стал совсем капельку мягче.       — Инквизиция.       Представляться, по всей видимости, мужчине не нравилось. Он уселся за стол, грохнув о его поверхность папкой, и потребовал компьютер с кучей документов. Потом был допрос — достаточно быстрый, но от его интенсивности у Джейн немного закружилась голова.       Сначала дознаватель был более-менее спокоен.       — Кто передавал сведения?       Ош работала сосредоточенно. Запоминала имена, связи людей друг с другом. Она сразу поняла, почему начать было решено именно отсюда — в администрации знают всё население, кто где работает, кто с кем дружит. Скорее всего, Жонсьер возьмёт данную информацию на вооружение, чтобы поймать подозреваемого на лжи.       «Или… про него такое говорят… Да ну. Не станет же он угрожать покарать родных?»       Два пальца на шее — будто считает пульс, но на самом деле ей нужен лишь телесный контакт. Джейн всегда становилась чуть сбоку, чтобы и лицо свидетелей было видно. Раньше, во время обучения, читать по нему эмоции запрещалось – нужно было использовать только пси. Сейчас выражение глаз становилось подспорьем, да и не нравилось девушке, как кто-то содрогается, когда она сзади подходит. Пожалуй, это даже было первостепенной причиной.       — Боится. Пытается сохранять спокойствие. Вины не чувствует. Открыта. Не лжёт.       Все как один — напуганы, но на вопросы отвечают честно.       «Кажется, подменщик данных прячется не здесь».       Голос начальника становился звонче, злее.       — Следующего!       — Сэр, я не понимаю, почему…       Ладони хлопают о столешницу.       — Молчать! Отвечать, когда спросят!       Веки прикрыты. Так легче «принюхаться».       — Страх. Честность.       Шуршание страниц.       — Мне нужно вас коснуться. Я не сделаю вам больно.       Солнце вошло в зенит. Джейн опустила жалюзи.       — Что, и имя Сессилии Уолш ни о чём не говорит? — цедит сквозь зубы. Джейн инквизитора, конечно, не трогает, но ощущает презрение — оно холодное и склизкое. — А у меня имеются другие сведения на этот счёт.       Кофе — дрянь дрянью, но девушке не принципиально. Скрип отодвигаемого стула.       — Фарук, Ош. Едем.       Марк оставался напряжённым — казалось, что и пулю голой рукой сможет перехватить в таком состоянии. По дороге в больницу Фарук ничего не спрашивал и мелодий не насвистывал. Джейн тоже молчала.       Учреждение выглядело ровно так, как можно было себе представить с учётом его местоположения и численности населения. Попытки придать современности успеха не принесли: дешевая пластмассовая облицовка стен положение не спасла, а мебель выглядела так, будто вот-вот развалится. Диагностическая техника на таком контрасте выделялась особенно сильно. Запаха здесь не было. Совсем. Никакого. Ни аромата перевязочного материала, из-за которого воздух кажется сухим, ни сладковатого смрада гноя, ни паров расплавленного пластика, как в больнице у Якоба. Это удивляло, вызывало желание посильней шмыгнуть носом, сбивало с восприятия картины. Персонала мало: пробежала мимо медсестра да охранник крутился за стеклянной дверью, в коридорчике с тест-аппаратом. Жонсьер проследовал к ресепшену жестким шагом. Джейн и Фарук держали расстояние; эмпатичка ощущала себя секьюрити какой-то важной персоны.       Первое, что бросилось в глаза, — часы. Большие, настенные, с разрисованным выцветшими подсолнухами циферблатом. Они смотрелись чужеродно среди бледно-зелёных стен приемного покоя; стрелки их были состарены под медь. Возможно, искусственно, но, скорее всего, самим временем. Последний раз механические часы Джейн видела ещё в детстве. Такие устройства являлись редкостью в нынешнем электронно-цифровом мире, ведь тратить ограниченные запасы металлов или даже пластика на производство пружин и шестеренок было бы расточительно.       «Наверное, с доштормовых времён остались».       — Она сейчас ведёт приём пациентов, — сообщила регистраторша Жонсьеру. — Пригласить других докторов? Можете расположиться в ординаторской.       — Мы подождём, — решил он.       «Ему важно начать именно с этого врача», — догадалась Джейн. — «С ответственного за генетический контроль в этом подразделении».       Стекла очков женщины за стойкой бросали блики в такт размеренному подниманию и опусканию головы. Джейн стала чуть поодаль от Марка, приняла более расслабленную позу. После плохого кофе, вопреки концепции его действия, клонило в сон.       Кто-то дёрнул край пиджака вниз. Псионичка распахнула начавшие было слипаться глаза, опустила. Обнаружила синюю ткань в захвате маленького кулачка.       — Тётя, — доверительно прошептала девочка лет пяти. — У тебя колготки порвались…       Джейн окинула себя взглядом, вытягивая ноги немного вперёд. Действительно, у шва юбки с левой стороны виднелась маленькая дырочка, от которой по капрону уже ползла «стрелка». Захотелось прикрыть глаза рукой и саркастично ухмыльнуться. Глупо было не проверить состояние одежды после падения в автомобиле.       — Спасибо, милая, — ладонь легла между лопаток, прямо поверх белобрысых косичек с розовыми заколочками на концах. — Ты мне очень помогла.       Сотрудница КС испытала сожаление от того, что не носила с собой конфету или какую-нибудь красивую побрякушку — хотелось как-то поблагодарить малышку. Та поманила её согнутым мизинчиком, призывая наклониться.       — У меня лак для ногтей есть, — указывает на поясную сумочку, украшенную рисунками пони. — Мама у меня его просит, когда надо колготки починить. Она их к ноге приклеивает!       Джейн выпрямилась, не переставая улыбаться девочке. Жонсьер просматривал свои заметки, чуть барабаня пальцами по столешнице.       — Месье, могу отойти на минуту?       Марк махнул кистью, не оборачиваясь, — будто муху прогонял. Девушка посчитала это за утвердительный ответ.       — Ты знаешь, где здесь туалет?       — Я всё знаю! — сообщает охотно. — Моя мама тут главная!       Жоньер дёрнул подбородком в сторону Джейн. Они пересеклись взглядами.       «Если то, что говорит девочка, правда, по её настроению можно будет что-то понять. Обычные нервы от ребёнка постараешься скрыть, но если ты виновна — тут и до истерики порой доходит. Её сдержать сложно. Это отразится на состоянии…»       — Как тебя зовут, моя спасительница?       — Лекси! Лекси Арджент!       — Очень приятно, Лекси Арджент…       Силы в кулачке Лекси немало — она чуть не ломает Джейн палец, пока тащит за собой. Походка у неё смешная, прыгает с пятки на носок. У эмпатички горят щёки от непрекращающейся череды своих конфузов, но она пока на это не отвлекается. Читает.       «Настроение хорошее. Места, людей здесь не боится. Доверчивая слишком… Да вроде бы ничего такого».       — Сколько тебе лет, красавица?       Девочке приходится отпустить Джейн и сложить цифру на пальцах для пущей убедительности.       — Мне шесть с половиной!       — Ух ты, такая взрослая!       Дверь в уборную Лекси отворяет сама, хоть ручка и находится у неё на уровне лба. Идёт к окну, забитому пластиковыми панелями, и пытается взобраться на подоконник.       — Помочь?       — Я сама!       Джейн не спорит, но готовится ловить храбрую покорительницу вершин в случае чего. Не приходится — она всё-таки залезает, чуть пыхтя, устраивается поудобнее и принимается болтать ножками. Девушка мягко опускается рядом.       — Скоро в школу пойдешь?       — Ага, — звук детского голоса перекрывается громким «Вжик!». Это открывается молния на сумочке.       — Не боишься?       — Неа…       Джейн ловит себя на мысли, что любуется усердным выражением лица, с которым она перебирает фломастеры и какие-то маленькие баночки, её косичками и розовыми щечками. Одежда девочки не самая новая и модная, но чистая и по размеру, да и поведение Лекси указывает на то, что растёт она в любви.       «У неё, видимо, хорошие родители».       — Держи!       Пузырёк с лаком протягивает, белозубо улыбаясь. Глаза её прищурены, а во рту не хватает одного резца. Джейн приходится подавить умилительный смешок.       — Спасибо, принцесса.       Жидкость почти прозрачная, с перламутровым отливом. Колготки и так не матовые, поэтому можно надеяться, что ремонтных работ не будет видно.       — А ты преступников ловишь? — любопытствует малышка, наблюдая за процессом.       Джейн водит кисточкой по бедру промакивающими движениями.       — Редко, — отвечает, на её взгляд, честно. — Преступников вообще очень мало.       — Круто, — маленькие кулачки сжимаются у груди. — Я тоже хочу, когда вырасту! Ой, нет, я же буду играть на пианино, как Анна…       На личике проступает глубокая задумчивость. Псионичка закручивает крышку лака и машет ладонью рядом с зацепками на капроне, чтобы «клей» быстрее высох.       — Анна?       — Моя старшая сестра, — отчего-то грустнеет она. Впрочем, всего лишь на мгновение.       — Понятно, — девушка осматривает бедро и приходит к выводу, что основную прореху можно прикрыть, натянув юбку пониже. А вот «стрелка» потянулась вниз уже достаточно приличная. — А я думала, ты станешь врачом, как твоя мама.       Лекси согласно кивает; косички прыгают по плечам туда-сюда.       — Я и то, и то хочу!       — Твоя мама самая главная в этой больнице?       — Да, — горделиво задирает подбородок. — Самая-самая!       — Здорово.       Она возвращает лак хозяйке и наблюдает, как та прячет его в боковой кармашек. Маленькие светлые волоски торчат из причёски; Джейн хочет заправить их за ухо. Почему-то такое проявление ласки внутри у неё ассоциируется с материнским жестом. Она протягивает руку, но останавливается, отчего-то испугавшись…       Лекси сама подставляется под дрогнувшие пальцы. Псионичка осуществляет задуманное, затаив дыхание.       «Как шёлк…»       Оказывается, гладить ребёнка по голове очень приятно.       Девочка жмурится, как кошка на солнце, а потом смотрит снизу вверх хитро. Опять манит мизинчиком.       Джейн повинуется; на её макушке оказывается маленькая пятерня. В груди колет.       — Ты такая рыжая, — шёпотом дразнится Лекси. — Рыжая-бесстыжая!       Эмпатичка смеётся, закусив губу. Под веками начинает пощипывать.        — Что это? — Крошечный ноготок царапает запястье прямо по клейму. — Туту?       Простой жест трогает ещё сильнее. Мало кто может перебороть брезгливость в отношении псиоников, а уж потрогать знак — вот так, без опаски…       — Ага, — девушка прижимает ладонь к нежной щеке. — Туту.       — У тебя красивые веснушки, — Лекси приближает свой нос почти вплотную к носу Джейн, пытливо вглядываясь. — И глаза. Как шоколадки! Только помада какая-то дурацкая…       Ош смеётся в голос. Солёная дорожка сбегает вбок, по скуле, из-за того, что голова немного наклонена. Малышка ловит серебристую капельку пальцами.       — Не плачь, — расстроенно просит она. — Прости, что я сказала гадость! Я тебе свою губ... губнушку дам, хочешь?       Успокоения не действуют. Тепло бежит по кончикам пальцев, а под лёгкими печёт, и плакать хочется сильнее. Но Джейн уже давно умеет сдерживаться. Первая слезинка остаётся последней.       Брови напротив начинают хмуриться. Смену эмоций эмпатичка ощущает ассоциативно — солнце заслоняют тучи, поднимается неприятный колкий ветер, в глаза летит песок и хочется зажмуриться, отвернуться. Так выглядят неприятные воспоминания. Боль, тоска смыкаются над головой, подобно толще тёмной морской воды.       — Что случилось, Лекси?       Она утыкается лбом в пиджак, прямо туда, где к форме приколот значок витрувианского человека. Девушка переживает из-за того, что ребёнок может поцарапаться.       — Моя сестра тоже плакала, — глухо бормочет где-то возле плеча. Женская рука обнимает, кладя ладонь на затылок, поверх косичек, а предплечье устраивая между лопаток. — Я ей и порисовать предлагала, и поиграть…       Чувства девочки сильнее давят на пси-рецепторы Джейн, и она обнимает её крепче.       — Ты умница, что попыталась поддержать её. Уверена, она очень тебя любит и не хотела расстраивать…       — А она всё равно ревёт, даже ночью! А мама домой не приходит…       Джейн разозлилась на главного врача, сама того не желая. Она находится в опасном положении, но её дочери так нуждаются в ней сейчас…       Чувство потекло к ребёнку, как по сообщающимся сосудам. Девушка взяла над собой контроль.       «Спокойно, спокойно. Мне нельзя…»       — Это наверняка в музыкалке ей наговорили гадостей! — Лекси слабо взмахивает ручками, обуреваемая обидой за близкого человека. — Да я им!..       — Тихо, милая, тихо, — шепчет, осторожно гладя по спине. Капли умиротворения сочатся из кончиков пальцев. Джейн действует очень аккуратно, как и положено при работе с детьми.       — А ещё, — первый всхлип. Псионичка не почувствовала намокания формы, но та всё равно была слишком плотной. — Ей платье порезали. Мама купила новое, с кружевом…       Пришлось отстраниться, чтобы взять маленькое лицо в ладошки.       — Лекси, — волны воздействия стали более упругими, — с Анной всё будет хорошо. Я обещаю тебе.       Она верит — Джейн чувствует это.       — Правда?       — Конечно, — ей и самой становится легче.       — Откуда ты знаешь? — заглядывает в глаза. Светло-карие радужки под невыплаканными слезами похожи на бусины.       — Я же, — припоминает недавние слова сотрудница КС, — ловлю преступников. И если твою сестру кто-то обидел, я их поймаю. Но иногда люди плачут без причины или потому, что не могут сделать чего-то, и тогда они сами успокаиваются через время.       — Как? — девочка спешно потирает веки кулачком. Ош обращает внимание, что на её ногтях нанесены блёстки.       — Находят выход. Или просто проблема перестаёт их волновать.       — Ладно. Я нахожу конфеты, когда мама их прячет! Значит, и выход смогу.       — Конечно, сможешь. Ты замечательная. Посмотри, как ты помогла мне сегодня.       — Потому что людям надо помогать, — чуть влажные щёки уже подсыхают, и настроение малышки вновь начинает улучшаться. — Так папа говорит, и мама, и тётя Жанна из соседней квартиры, когда просит мусор вынести…       Джейн ласково гладит белобрысую макушку на прощание, отгоняя непрошенную грусть. Впереди работа, и необходимо сохранять чистоту мыслей и чувствительность рецепторов.       «Ладно ребёнок расстроился», — думалось ей. «А я-то чего?»       — Пойдём, милая, — девушка спрыгивает с подоконника и бережно спускает с него Лекси. Протягивает ей руку. — Мне уже нужно возвращаться.       Она хватает выставленный указательный палец и послушно семенит следом. Джейн кажется, что звук шлепанья детских туфель отражается от кафеля более гулко, чем раньше.       — Жа-а-алко, — вздыхает Лекси. — Мне понравилось с тобой сидеть!       — И мне с тобой, — искренне отвечает девушка. — Но я и так задержалась. Мой начальник — страшная бука, он будет ворчать на меня и оставит без сладкого…       Джейн отворяет дверь.       Ей доводится на собственном опыте узнать, что врезаться в человека, которого ты только что обсуждал, — не очень приятно ни с физической стороны, ни с этической. Псионичка ростом доходит до подбородка Марка, а потому лоб начинает гореть от столкновения с его челюстью. Но мужчине, наверное, ещё менее приятно.       — Ош, — у него дёргается губа. — Рад, что вы наконец-то решили заняться делом.       — Простите, м-мсье…       Это их первый физический контакт. Джейн читает его бессознательно; злости не обнаруживает. Напряжение — сильное, что лоб с левой стороны болит холодной пульсирующей болью. Неизвестно точно, лишь ментальная она или Жонсьер испытывает её на самом деле, но эмпатичка воспринимает это состояние так. Вернее, так бы она его описала, если бы кто-то попросил. Корректнее выразить ощущения невозможно.       Что-то ещё…       «Прыгучий шаг, костяшки, сжатые до побеления… Ноздри раздуваются. Бежит, бежит. Зубы сжимает до скрипа. Напал на след, и больше его не потеряет».       Так в картине мира Джейн обычно «пахнет» рвение.       Марк Жонсьер, конечно же, стремится выполнить свою работу. И сделать он хочет это хорошо.       — Отпустите ребёнка, Ош, и следуйте за мной. Будете столбом стоять — фонарь на вас повешу, чтоб хоть какая-то польза была.       «Раздражения к себе не вижу. Любитель поязвить, что ли? Или напряжение так сбрасывает?»       Он уходит, сложив руки на пояснице.       — Беги, Лекси.       — Пока-пока!       Машет на прощание смешно, и так сильно, что трясётся всё туловище. Джейн складывает ей сердечко из пальцев — последняя вольность, которую она позволяет себе, прежде чем вернуться в образ сосредоточенной на работе сотрудницы Корпуса Содействия.       Смотровая комната маленькая и впечатление производит удручающее. Обивки на кушетках местами продырявлены, на стенах старая, местами сколотая плитка. Видавший виды стол. Стульев только два, и на одном из них сидит врач, нервно покусывая губу. Марк входит в помещение мягко, крадучись, как гепард на охоте. Джейн хочется почесать ногу. Засохший лак ощущается неприятно.       — Инквизиция.       — Клянусь…       Она, конечно, знает, зачем они пришли.       — Я ничего не делала…       Жонсьер выдвигает сиденье из-под стола и почти неразличимым жестом предлагает сесть девушке. Сам становится за её спиной; поза его выглядит так, будто он собственник кабинета. Джейн перехватывает взгляд женщины в белом халате — зрачки огромные, радужка прячется за тонкой прозрачной пеленой слёз. Достаточно молодая и уже уставшая, напуганная… Невольно вспоминается Якоб.       «В такие моменты я понимаю, почему ты так ненавидишь свои пси хилера. Пашешь, подставляешься, но получаешь копейки и визиты церковников…»       — Ош, — отрывистая команда. — Прошу.       Джейн улыбается, излучая успокаивающие волны, мягкие, как развевающаяся на ветру юбка. Протягивает руку навстречу допрашиваемой.       — Меня зовут Джейн Ош, — представляется она. Хочется развернуться к Марку и посмотреть многозначительно — пусть поучится. — Я посвященная Корпуса Содействия…       — Дайте ей руку, — встревает мужчина. В ответ ему раздаётся короткий резкий всхлип.       — Я псионик, мад… Мадемуазель? Мне нужно посмотреть ваше настроение. Гарантирую, это абсолютно безболезненная процедура.       — Я знаю, — шёпот. Джейн задумывается о том, какое качество лечения было оказано её пациентам несколько минут назад. — Мой муж тоже… из ваших. Его способности на людей не действуют, но говорил, что эмпатия — это безопасно.       Она неловко протягивает раскрытую ладонь; пальцы дрожат. Джейн отмечает про себя, что почти во всех случаях, когда контакт с объектом у неё случался за руку, невиновные протягивали её таким способом.       Кожа ледяная. Так бывает часто — физиологическое проявление страха. Определялась слабость, дрожь в ногах, словно ты идешь очень-очень давно и скоро упадешь замертво.       «Дыра… края раны как ошмётки. Потеряла кого-то близкого недавно».       — Эмоциональное истощение, — Джейн стыдно от того, что ей приходится тревожить душевное. — Боится очень. Это последние силы забирает.       Разрешения немного «напитать» докторшу с помощью пси она не спрашивает, решив, что это её поле деятельности и чистый здесь плохой советчик. Девушка понимает, что хотела бы допросить её сама, и тут же удивляется своей дерзости. Пока жонсьеровские методы ведения дел остаются для неё загадкой — непонятно, разрешит или нет. Единственная закономерность, которую удалось выявить Джейн, заключалась в том, что с женским полом Марк вёл себя более вежливо.       Она скосила глаза вверх и вбок. Инквизитор положил твёрдый планшет на сгиб локтя и теперь делал какие-то записи.       «Пока пишет, задавать вопросы? В своё русло направить диалог? Не справлюсь. Я и помогала-то в таких делах всего несколько раз, а чтоб сама…»       — Соболезную, мадам. Когда это случилось?       — Месяц, — сглатывает, — месяц назад.       — Мне очень жаль, что вам пришлось это пережить. Почему вы не стали брать отпуск? Мы получили график дежурств, и там нет замен.       — Я сама… С головой в работу…       Пытается говорить спокойней, но слушать всё равно тяжело, да ещё и держа за руку — у эмпатички самой начинает сердце болеть.       — Может быть, воды?       «Наверное, предлагать кому-то воды на его же рабочем месте некрасиво… Но что поделать».       Врач мотает головой. Выпрямляет спину.       — Спрашивайте, пожалуйста, и я пойду. Работы много.       — Ваш муж-псионик скончался недавно, — Марк говорил из-за спины Джейн, и такое положение дел ей было непривычно. Вдоль позвоночника пробежали холодные мурашки. — Расскажите, как это произошло.       «Горячо, жжёт. Как ножом полоснули. Злая боль. До горечи и тоски ещё далеко… Они появляются, когда время проходит».       — На работе. Задавило.       — Подробнее, мадам. Пожалуйста, — нажим в интонации всю вежливость убивает. — Вытягивать клешнями — не наша стезя. Пока говорим спокойно, доверительно, не хотите — передаём дальше. К менее любезным людям.       «Жонсьер… Перебивать не надо было, если подробнее хочется».       — Здесь рядом поля контроля, вы должны были их проезжать… Он всё время там. Техника старая, новую сюда не выделяют особо. Что-то сломалось — залезает, крепления снимает, а потом пси спускает. Прессует иногда. Или комбайн, трактор вытащить.       — Вытащить комбайн? — пораженно раскрыла рот девушка. — Невозможно…       — Один раз заставили самому справляться, — Джейн опять почувствовала несуществующее лезвие, режущее убитую горем женщину. — Не потянул, ещё и две недели почти не видел. Уж как я только за ним… Думала, всё. Но выходили. Теперь только помогает, мужики толкают тоже.       «В настоящем времени говорит. Не принимает потерю».       — Мотив понятен. Стало обидно за мужа, решила в память о нём спасти девочку, сведения подменить. Так и пишу.       — Что? Я не…       — Кто ещё имеет доступ к компьютеру с данными о псиониках?       — Ими только я занимаюсь… Мсье, клянусь…       Пульс на запястье, которое держала Джейн в своих ладонях, частил. В горле у самой девушки пересохло. Чей это страх? Кого из них? Она обещала себе, что через секунду откроет рот и твёрдо попросит начальника передать инициативу в беседе ей, но…       — Все клянутся без страха перед Единым. Работу эту взяла, чтобы мошенничеством заниматься?       — Надбавка…       — Скольких ещё отмазала? Сколько ещё убьют одноклассника или родственника? Обрушат здание? Устроят пожар?       — Прошу…       Марк говорит всё выше, звонче и быстрее; докторша не успевает дышать, псионичка не может вставить ни слова.       — У кого есть ключи от твоего кабинета? Ты, главный врач, регистратор?       «Успокойся. Успокойся. Медленнее… Как для тебя выглядит защита?»       Джейн воспроизвела внутри чувство, когда тебя кто-то обнимает за плечи, и толкнула его вперёд через кончики пальцев.       — В регистратуре только. И мои…       — Она не лжёт, мсье, — всё-таки вмешивается псионичка.       — Ложь — не эмоция, — склоняется ближе Марк. Всего на пару сантиметров, но исходящие от него волны предупреждают Джейн об угрозе, и та опять покрывается мурашками. — Ложь — это выбор. Если мадам изрыгает враньё по десять раз на дню, вы, мадемуазель Ош, этого не ощутите.       Она не находится с ответом. Было бы славно вскочить на ноги и уверить его в обратном, сказать, чтобы он отстал от женщины и вообще вёл себя человечней, и что Джейн в нём разочаровалась, ведь до этого он был более вежлив с противоположным полом да и в целом, и что не надо смотреть на неё свысока только потому, что у неё некрасивая помада и рваные колготки…       — Где найти охранника Филипса?       — Возле пункта контроля, м-мсье…       Дознаватель закрыл обложку записного планшета с хлопающим звуком, зацепил ручку в специальной выемке. Джейн не знала, можно ли орать и писать одновременно, но понадеялась, что у мужчины хотя бы ушло на это много сил.       — До свидания, мадам. Ош, на выход.       Выдох громкий, судорожный, словно изменяет микроклимат в комнате. У эмпатички болью скручивает кисть, до онемения — это врач сжимает её слишком сильно. Дверь Жонсьер закрывает аккуратно. Джейн встаёт из-за стола, продолжая опираться на него. Выпрямиться почему-то тяжело; ножки стула противно скрипят.       — Всё хорошо будет, — уверяет она. — Простите, что вам пришлось это вытерпеть… Мне очень жаль.       Женщину хочется обнять, но она подозреваемая, хоть и бывшая, да и не принято это. Отголоски её переживаний всё ещё покалывают пси-рецепторы иголочками. Дышать… неприятно. Джейн осматривается, ища кувшин с водой, но ничего подобного не находит. Вспоминаются слова Якоба о том, что принимать пищу и напитки в больнице можно только в специально отведённых местах.       «Никто не хотел бы есть или пить, снимая пропитанную гноем повязку… Хотя Якоб пытался угостить меня своим хот-догом, когда лечил зуб. Ну он не от мира сего. Единый, какая же ерунда в голову лезет…»       Джейн не поняла как, но очутилась за спиной, обтянутой белым халатом. Она не смогла заставить себя перебить Марка, но дать напоследок поддержку потерянному человеку в силах, верно?       «Вдруг она боится чужих прикосновений? Это ведь не то же самое, что нюхать… Или спросить разрешения? А если она скажет «нет» или «не трогай», то что делать?»       — Спасибо, мадемуазель. Идёмте? — Встаёт; видно, что стоять на ногах ей сложновато. Вибрации голоса напоминали звон разбитого стекла. — Мне нужно в другой корпус, забрать инструменты.       Джейн выдохнула, обхватила подрагивающие плечи напротив и скрестила руки под чужими ключицами. Крепче, чем ожидала. «Вы справитесь. Вы сможете», — внушал этот жест. «Уже не так больно, видите?»       Тремор уменьшился. Эмпатичка не знала, для кого она сделала это в первую очередь — для врача или для себя. Они простояли так с минуту в абсолютной тишине, а затем Джейн рысью полетела к выходу. Не прощаясь, но с чувством облегчения под рёбрами.       

***

      Джейн опять очутилась за столом, только на этот раз в больничном кафетерии. Сюда её привёл Фарук сразу после последнего допроса. Марка с ними не было. Фарук сообщил, что тот отправился допрашивать охранника, друга отца юной псионички. Ош оставалось только теряться в догадках, почему он не пригласил с собой её.       «Возможно, посчитал, что мне лучше этого не видеть. Плохо справляюсь… На размазню смахиваю. Работа знакомая, а у меня эмоции скачут туда-сюда».       — Вот, держи, — опустился перед ней металлический поднос в форме прямоугольника. — Марк велел взять тебе молока.       Брови Джейн поднялись сами собой. Комментариев к происходящему подобрать не получилось, поэтому она просто наблюдала, как Фарук усаживается за стол. За день, кажется, он делал это впервые. На допросах всё время стоял и позу на более расслабленную — оперевшись на стену, например — не сменил, однако, судя по виду, все неудобства ему были безразличны.       — Спасибо, мсье. Приятного аппетита.       Поднос цельный, с несколькими выемками, разделёнными перегородками. Джейн видит два кусочка кукурузы, яйцо и какое-то коричневое пюре со стаканом молока. Неплохие обеды нынче оплачивает КС.       — И тебе, — мужчина машет рукой, подхватывая ею ложку. В его кулаке она выглядит игрушечной. — Зови меня на «ты», без «месье». Долго это всё выговаривать.       Кивает согласно. Фарук производит положительное впечатление.       — Здесь полегче?       — В смысле?       Джейн цепляет кружочек овоща. Горячий, но её пальцы, многократно потыканные иголками и спицами, боль уже чувствуют не так ярко.       — Марк сказал, что в больницах эмпатикам находиться тяжелее. Негатива много, — он громко прихлёбывает свой напиток. — Дети плачут, взрослые ругаются, все болеют, кто-то теряет близких. Разными… путями.       Быстрый взгляд на её клеймо девушка расшифровала как окончание мысли. Фарук говорил логичные вещи, о которых вещали и в интернате, но Джейн побоялась ему поверить. Вдруг под её случай это не подходит, и это будет лишь жалкая попытка оправдать непрофессионализм?       Но находится в столовой и вправду было не так тягостно.       «А может, моё настроение улучшилось после того, как принесли еду…?»       — Вы часто работаете с такими заданиями? — Джейн взяла в руки стакан молока и опасливо его покрутила. Цвет показался приятным, кремовым. — Ой, то есть ты. Часто работаешь?       — У меня другая специализация, — тарелка его стремительно пустеет, но говорить с набитым ртом он себе не позволяет, успевая прожевать, пока Джейн задаёт вопрос. — В командировочном листе меня нет. Марк позвал выходной скрасить и фермерских продуктов заехать купить.       Эмпатичка обрадовалась, что пить пока не стала. Точно подавилась бы. Если она расскажет в корпусе, что кто-то добровольно соглашается провести время с Жонсьером, её точно за душевнобольную посчитают. Ну или за лгунью.       — Думаешь, как я сам согласился поехать туда, где мне не заплатят? — хохотнул мужчина. — Марк нормальный мужик, хорошо дела раскрывает и по карьерной лестнице идёт.       Приборы то тут, то там стучали по металлическим блюдам. Этот звук немного успокаивал бесконечный бег мыслей в голове.       — То есть, если я хочу развиваться в своей области, Марк… Прошу прощения, то есть, мсье Жонсьер будет хорошим примером для подражания?       — Это вряд ли, — его краткие басовитые смешки уже начинают нравится Джейн. — Разные у вас специфики.       — Но вот взять, например, ведение допросов. В мои компетенции тоже входит. А я бы сделала всё по-другому.       — Никто и не говорит, что всегда надо по одной схеме идти. Мы всегда… как это? «На местности ориентируемся».       Джейн понюхала напиток. Запах показался нежным, и девушка рискнула, наконец, поднести сосуд с жидкостью к губам.       — Неплохо, — констатирует, облизываясь. — Надеюсь, у меня не будет аллергии на эту штуку.       — Никогда не пила молока? Тогда роли киношного злодея тебе не видать. Злодеи в фильмах всегда его пьют.       Весь его внешний вид — короткая борода, телосложение, глаза, лысина — сразу внушали уважение, но последнюю реплику мужчина произносит так авторитетно, как ничего до этого.       — Интересно, — Джейн бьёт яйцо об уголок миски и обнаруживает, что сварено оно всмятку. — Какая взаимосвязь?       — Оно выступает как символ семьи, дома, очага. Детей, — он в шутку салютует ей своим, если так можно сказать, бокалом. — А когда антагонист пьёт молоко, складывается ощущение, что он ворвался в чужой дом, раскромсал хозяйку…       Белок лопнул в резко сжатой руке Джейн; желток закапал на столешницу.       — …наступил на любимую куклу маленькой девочки и уселся на диван, где все любили посмотреть вечером добрый, слезливый сериал. Понимаешь?       — Тебе… только книги писать.       — О, прости, — странно видеть, как такому большому человеку становится стыдно и неловко. — Наверное, не к трапезе разговор.       — Нет-нет, всё в порядке, — поспешила заверить девушка. Она очень хотела съесть яйцо, но не слизывать же остатки с ладони? — Это я сегодня собраться не могу.       — Надо. Впереди ещё самое сложное.       Ей стало немного холодно.       — Писать отчёт, — многозначительно произносит Фарук, наклоняясь немного вперёд. — Это такая нудятина…       — Больше всего я боюсь ошибиться, — Джейн определяет судьбу несчастного куриного яйца и кидает его на поднос. — Сколько людей просканировала сегодня, а виновных не чувствую. Пропустила? Не распознала? Все боятся, косятся на меня. Им неприятно, когда их трогают псионики.       — Тем не менее, — глаза напротив щурятся, — одного из них… из вас кто-то пытался спрятать. Девочка мелкая ещё, значит, не из выгоды. Душевные порывы, убеждения какие-то, получается. Так что не греби чистых и нестабильных под одну гребёнку. Мне вон можешь хоть в нос побибикать, я только посмеюсь.       Джейн фыркает после небольшой паузы, когда доходит смысл сказанного. Приятно, когда почти незнакомый человек тебя подбадривает.       «Это не посёлок, а какая-то горячая линия с психологом».       — Спасибо за поддержку, — улыбается она. — Могу спросить? Про детали работы.       — Давай.       — Нормально ли врываться в кабинет к уставшей женщине, работающей здесь врачом почти круглосуточно, потерявшей своего возлюбленного, и оказывать на неё психологическое давление этим фактом? Разве это гуманно? Не лучше ли успокоить, спросить по порядку все вопросы, отмечая уточняющие детали, ведь человек в состоянии стресса и при таком порядке процесса может неправильно понять вопрос?       — Тебе не положено осуждать действия начальника, — качает головой. Солнечный свет бликует на его лысине. — Марк знает, когда прикрикнуть, когда проявить сострадание, а когда…       Он посмотрел в сторону.       — Этим он занимается сейчас?       — Насколько я могу судить, здесь не понадобиться. Но предугадать, конечно, сложно. По крайней мере нам, не-эмпатикам.       — Я сама еле успевала за ходом разговора, — пытается понять Джейн. — Ключи от кабинета, почему только она занимается тестированием… Я бы дала подумать, поделила бы вопросы на части. Спросила бы больше…       — И дала бы больше возможности выкрутиться. В интенсивном темпе человек отвечает, не задумываясь, у него меньше возможности подобрать слова.       — А у дознавателя больше возможности их перекрутить под свою пользу.       Ош вскидывает голову, ощущая, как волосы щекочут шею. Фарук ухмыляется по-доброму.       — У тебя кусочек кукурузы в уголке рта. Вот, салфетки…       Пока девушка сконфуженно протирает губы, он продолжает.       — Департамент проверяет данные о лицах, подлежащих генетическому контролю. Обнаруживает, что об одной из девочек сведения не внесены, хотя уже пора. Отправляет запрос в администрацию по месту проживания; пока те что-то ищут, неучтенный псионик делает инвалидкой одноклассницу. Дело уже на карандаше вверху, и не найти что-либо нам нельзя. Все будут пытаться выгораживать своих, все хотят кого-то покрыть. Либо, если есть какой-то общий неприятель — перекрутить так, чтоб мы на него вышли. Понимаешь? Нам нельзя медлить, нельзя ждать, пока один передаст другому, что там он наплёл на допросе, мол, версия такая, подтверди мои слова. Кто-то открыт, не юлит. Короче…       — Смотря что в анамнезе, как врачи говорят, — подытоживает она. — Но та докторша не юлила. Я считала это.       — Она главная подозреваемая, — он допил содержимое стакана в один глоток и опустил его с грохотом. — И что бы мы ей ни говорили, как бы ни успокаивали, она это понимает. Плюс усталость и личные трагедии. Её надо было ввести в состояние шока, иначе работать было бы невозможно.       Джейн поднесла молоко к губам, невовремя выдохнула — по поверхности пошли пузырьки.       «Я бы так никогда не поступила».       Но осуждения она не испытывала. Просто было обидно — за них за всех, — что такая ситуация сложилась.       — А кто допрашивает саму девочку?       «Спохватилась. Ещё б дома поинтересовалась этим вопросом».       — Это у мсье Жонсьера узнаешь, — он сминает в руках салфетку и бросает её в пустую выемку подноса. Упоминание инквизитора в формальном тоне подчёркивает тот факт, что совсем скоро они вернутся к своим непосредственным задачам. — Меня всё-таки на это дело не назначали.       — Фарук, — произносит неловко. — Ещё вопрос можно?       «Много же вам нужно», — прокомментировал неизвестно откуда взявшийся в голове голос Марка. Захотелось даже помахать рукой у своего виска.       — Можно, — он, кажется, любит иногда поболтать. — Но только последний. Перерыв у нас заканчивается.       — А про какой фильм ты говорил в машине?