Часть 9 недо кот?

примерно как я могу охарактеризовать данную главу смешались кони люди и залпы тысячи орудий огромное количество шизы и 8 часов работы кстати данную главу заканчиваю в 5 вечера lte блокнуто пришел в кафешку дабы опубликовать бошка не варит за ошибки в тесте каюсь но поделать сними не чего не могу голова не варит пропустил пару раз через ии дабы он исправил ошибки стало получше но не особо если кто захочет может помочь бета публичная так что сырая но надеюсь долгожданная 9 гл даной шизофрении хех приятного чтения! Минутный ступор. Плач? Нет. Это было что-то глубже — ледяной паралич, охвативший их обоих при виде того, что они натворили. Они были уверены. Совершенно уверены, что он мёртв. Резкий, хлюпающий, булькающий кашель Кела прозвучал как взрыв в этой гробовой тишине. Его тело дёрнулось, из разбитого рта выплеснулась алая пена, смешанная с дождевой водой. — Арго… он… он жив, — прошептала Эсра, и в её голосе не было облегчения, только новый виток животного ужаса. Жив — это было хуже. Потому что теперь он умирал на их глазах, медленно и мучительно, и они были этому причиной. — Эсра! Тащи аптечку и принтер! — голос Аргемии прозвучал не как приказ, а как сдавленный, хриплый крик, вырвавшийся из самой глотки. В её глазах, широко раскрытых за треснувшим визором, метались паника, отвращение к себе и та самая холодная, клиническая решимость, что вела её через годы службы. Эсра, не раздумывая, бросилась к «Стреле». Её собственная нога горела адской болью, но адреналин и чувство вины заглушали всё. Она выдернула из крепления компактный, но увесистый кейс с многослойной аптечкой и швырнула его в сторону Аргемии. Потом принялась отстёгивать крепления портативного биосинтезатора — того самого принтера, что печатал всё, от пищи до медикаментов. К этому времени дождь прекратился, оставив после себя мёртвую, зловещую тишину и давящие свинцовые тучи, которые, казалось, придавили весь лес к земле. С трудом, припадая на одну лапу, Эсра потащила тяжёлый агрегат по мокрой земле. Аргемия, поймав аптечку, молниеносно расстегнула защёлки. Внутри, в стерильных ячейках, лежали инструменты и препараты, никогда не предназначенные для человека. Формулы, молекулярные структуры, рассчитанные на ариральскую биохимию. Использовать это было безумием. Не использовать — приговором. Её взгляд упал на узкий картридж с бирюзовой жидкостью — сывороткой «Ксилон-7», которую она сама синтезировала пару дней назад на том же принтере. «На всякий случай», — сказала она тогда Эсре. Препарат должен был катализировать клеточную регенерацию на катастрофическом уровне, заставить тело залечивать себя в часы, а не дни. Побочные эффекты? Отторжение тканей, системный шок, мутация. Он ни разу не был протестирован. И уж точно не на человеке. Но это был единственный шанс. Его лёгкие хрипели, жизнь утекала вместе с кровью из той ужасной раны. Дрожащими, но точными движениями она ввела иглу картриджа с «Ксилоном» в инжектор. Параллельно другим, тонким скальпелем-пробоотборником она взяла образец тёплой, почти что горячей крови из края рваной раны на его плече. Она не была уверена, что это чистая человеческая кровь — помнила, как пара капель её собственной, из пореза на голове, упала на него. Но времени на стерильный забор из вены не было. Каждая секунда на счету. — Эсра! Синтезировать и напечатать кровь! По этому образцу! Быстро! — бросила она подруге пробирку, даже не обернувшись. Пока Эсра, зацепившись за «Стрелу», судорожно загружала образец в анализатор принтера и выбирала программу экстренного гемосинтеза, Аргемия взяла в руки другой инструмент — гибрид лазерного коагулятора и хирургического сшивателя. Аппарат жужжал в её лапах, излучая слабое синее свечение. Она начала с краёв чудовищной раны, которую сама же и нанесла. Луч прижигал лопнувшие капилляры, запаивая их с лёгким шипением и запахом палёного мяса. Потом микроскопические, почти невидимые щупальца-манипуляторы стали стягивать края разорванной кожи и мышц, сшивая их биоразлагаемой нитью. В глубине раны, сквозь липкую массу, местами виднелся неестественно белый отблеск — кость. От этого зрелища её снова затрясло, и в горле встал ком. Её тошнило. Тошнило от того, что она делает. Тошнило от того, что она зашивает. Это была не полевая хирургия. Это было зализывание ран, нанесённых в слепой ярости. Закончив сшивать «тушку Кела» — это циничное определение промелькнуло в голове и вызвало новый приступ тошноты, — она нанесла на швы густую, перламутровую пасту — экспериментальный регенеративный гель. Затем, стиснув зубы, принялась вправлять вывихи и обломки костей. Каждый тихий щелчок и хруст под её пальцами заставлял её вздрагивать. Она ввела вторую сыворотку — на этот раз проверенный, хоть и сильнодействующий, стимулятор остеосинтеза. — Арго! Готова! — Эсра, бледная и вся в поту, подтащила к ней два тёплых, упругих пакета с тёмно-красной жидкостью — синтезированной кровью по ДНК-отпечатку Кела. Руки Аргемии дрожали так, что она дважды промахнулась. Вена на его уцелевшей руке была спавшейся, плохо различимой под кожей. Наконец, игла вошла. Она подключила пакет и нажала на механическую помпу, заставляя чужеродную, но идеально подходящую ему кровь вливаться в тело, вытесняя холод и белизну смерти. Они работали молча, в полном симбиозе отчаяния, под сенью непроглядных туч. Две инопланетянки, всего час назад бывшие незримыми призраками, а теперь своими окровавленными лапами отвоёвывавшие у смерти человека, которого сами же и приговорили. Стабилизировав его состояние настолько, насколько это было возможно в полевых условиях, Аргемия осторожно, с почти болезненной бережностью, подняла тело Кела. Оно было неестественно тяжёлым и безвольным в её лапах. Каждый его вдох, хриплый и прерывистый, отдавался в ней внутренним содроганием. Она перенесла его в свою «Стрелу», уложив на узкое, но технологичное медицинское ложе, которое мгновенно активировало сенсоры и стабилизационные поля. — Следи за ним, — бросила она Эсре, и в голосе сквозь ледяную собранность пробивалось напряжение. — Каждый параметр. Частоту, давление, нейроактивность. Если что-то изменится хоть на децибету — кричи. Эсра молча кивнула, припав к мониторам, её глаза бегали по бегущим строкам данных, отражая бледный свет экранов. Аргемия же отвернулась к аналитическому блоку корабля. Её пальцы, всё ещё в крови — и его, и её собственной, — летали по интерфейсу. Она загрузила данные с портативного сканера, сделанные во время того первого, панического забора образца. Того самого, который они уже влили ему в вены. Она запустила глубокий спектральный и генетический анализ, отфильтровывая возможные загрязнения. Результат появился на экране с холодной, безжалостной чёткостью. Состав образца: · Вода атмосферных осадков (H₂O): 0.004% (погрешность). · Кровь человека (Homo sapiens): 43%. · Кровь арирала, подтип «Тал-воин» (генетический отпечаток соответствия: Аргемия): 56.996%. Она уставилась на цифры. Сначала мозг отказался их обрабатывать. Потом — выругалась длинным, шипящим ругательством на родном языке, полным ярости и неверия. Шансы. Она мысленно пронесла расчёт, как мантру, пытаясь найти ошибку. Шанс на то, что те капли с её пореза на голове попали на человека — минимален. Шанс, что они попадут именно в открытую рану — исчезающе мал. Шанс, что, тыкая скальпелем в кровавое месиво, она умудрится зачерпнуть материал именно из той микроскопической точки, где две крови смешались, а не из чистой человеческой — стремился к нулю. А вероятность получить в образце такие пропорции — 43 на 57 — была… абсурдной. Статистическим невозможным событием. Фантастическим совпадением, против которого восставала вся её логика. «Но вон как фартануло», — пронеслось в голове циничной, ошеломлённой мыслью. Однако следующее осознание ударило сильнее цифр. Оно было леденящим и парадоксальным одновременно. Кел всё ещё был жив. И это было… невозможно. Даже если допустить чудо смешивания, его иммунная система должна была среагировать мгновенно и катастрофически. Белки в её крови, клеточные маркеры, сама основа биологии ариралов — всё это было чужеродным, враждебным, токсичным для земной жизни на фундаментальном уровне. Их телесные выделения — пот, слюна, а уж тем более кровь — считались биологическим оружием класса «Омега» для ксеносов с неподходящим индексом совместимости. Контакт должен был вызвать мгновенный анафилактический шок, массовый гемолиз, отказ органов на клеточном уровне. Человек должен был умереть не от ран, а от её присутствия в его крови. Но мониторы «Стрелы» показывали другое. Его сердце билось — слабо, аритмично, но билось. Лёгкие пытались дышать. Стабилизаторы фиксировали активность в стволе мозга. Жизнь, хрупкая и искалеченная, цеплялась за существование. И делала это с её кровью в своих жилах. — Арго? — тихо позвала Эсра, отрываясь от показателей. — Что там? Аргемия не ответила. Она смотрела то на экран с роковыми цифрами, то на бледное, искажённое болью лицо человека в медицинском коконе. В её голове, привыкшей к чётким схемам и предсказуемым реакциям, рушилась аксиома. Страх перед их собственной биологической опасностью для этого мира был одним из краеугольных камней их осторожности. И этот камень только что рассыпался в пыль. Это меняло всё. И делало ситуацию в тысячу раз опаснее и сложнее. Потому что если её кровь не убила его… то что она с ним сделала? Аргемия медленно обернулась от экрана. Её лицо в тусклом свете кабины было похоже на маску — бледную, с тёмными тенями под глазами и тонкой струйкой запёкшейся крови от раны на виске. Она смотрела на Эсру, но взгляд её был где-то далеко, будто она всё ещё видела перед собой не груду мяса в медицинском коконе, а столбцы цифр, которые не желали складываться в понятную картину. — Эсра, — её голос прозвучал негромко, монотонно, как зачитывание протокола. — Анализ пробы, которую мы влили ему обратно. Результат. Она сделала паузу, давая подруге подготовиться к удару, который сам для неё ещё не до конца оформился. — Пятьдесят семь процентов. Моей крови. Сорок три — его. И следы дождевой воды. Эсра моргнула, её уши дрогнули. —Как… Ты же сказала, забор был из раны… Его раны… —Да. Из его раны. В которую попали капли моей крови с головы. И я, — Аргемия произнесла это с ледяной, самоуничижительной чёткостью, — сумела воткнуть скальпель именно в тот миллиметр плоти, где они смешались. Вероятность этого события стремится к статистическому нулю. Но оно случилось. Она видела, как Эсра пытается переварить информацию, как её взгляд скользит к неподвижному Келу, к пакету с синтезированной кровью, который теперь казался зловещим памятником их ошибке. — Но это ещё не всё, — продолжила Аргемия, и её монотонный голос наконец дал трещину, в него прокралось что-то тяжёлое и неверующее. — Он жив, Эсра. И это… это абсурд. Она резко ткнула пальцем в панель управления, вызвав на центральный экран не данные Кела, а другую программу — симулятор биологической совместимости. На экране материализовалась вращающаяся трёхмерная модель человеческого тела, подсвеченная сетевидной структурой иммунной системы. — Любой другой человек, — сказала Аргемия, и теперь её слова звучали как приговор, как аксиома, которую она заучила на первом курсе ксенобиологии, — любой другой человек в радиусе десяти галактик от нашего сектора, получив в кровоток даже микролитр ариральской биомассы, скончался бы быстрее, чем успел бы это осознать. Наши белки — чужеродный антиген высшего порядка. Наши клетки несут маркеры, которые земная иммунная система должна воспринимать как сигнал тотального вторжения. Это не аллергия, Эсра. Это… немедленный и полный отказ. Распад на клеточном уровне. Как если бы в двигатель внутреннего сгорания залить чистый кислород под давлением. Взрыв. Тишина. На экране модель человека сменилась. В виртуальную вену ввели красную каплю, помеченную знаком биологической опасности. Иммунная сеть вспыхнула алым пожаром. Модель засекла «патоген». Затем — каскад реакций: виртуальные органы начали покрываться чёрными пятнами некроза, сосуды лопались, лёгкие заполнялись жидкостью. Через три виртуальные секунды тело на экране превратилось в инертную, помеченную красным крестом массу. Симуляция завершилась. Надпись: «Результат: летальный. Время до терминального состояния: 2.8 секунды. Рекомендация: карантин Omega». — Я перепроверила, — тихо сказала Аргемия, глядя на экран, а не на Эсру. — Трижды. С разными параметрами, с разными предположительными вариациями земной биохимии. Результат один. Любой человек. Должен был умереть. Мгновенно. Просто от того, что моя кровь попала ему в рану. А мы… мы влили ему её прямо в вену. Пятьдесят семь процентов. Она наконец повернула голову к Эсре. В её глазах, поверх усталости и боли, горел холодный, почти клинический ужас исследователя, столкнувшегося с невозможным. — Он не умер, Эсра. Его тело не отвергло мою кровь. Оно… — она запнулась, подбирая слова, которых не было в её лексиконе, — оно её приняло. Пока что. И я не знаю, что это значит. Я не знаю, что он такое, если он может это пережить. И я не знаю, что с ним будет теперь, когда в его жилах течёт наша… наша чума. Тишина в кабине «Стрелы» стала густой, как смола. Давление фактов, не укладывающихся в рамки, давило на них сильнее свинцовых туч снаружи. Они спасли его от смерти, которую сами же и принесли. — Ну, смотри, — голос Эсры прозвучал тихо, но твёрдо, разрезая тяжёлую тишину. Она не отрывала глаз от монитора, где пульс Кела вырисовывал неровную, но упрямую линию. — Жив — жив, а это главное. И как я вижу, подыхать не собирается. А в том, что там течёт твоя кровь… Не поебать ли? Главное, что жив. Хер поймёшь как, но жив. Её слова повисли в воздухе — не как утешение, а как констатация самого примитивного, животного факта. Всё остальное — страх, анализ, чудовищные вероятности — отступало перед этим простым чудом: сердце ещё бьётся. Спустя час пристального наблюдения ничего катастрофического не произошло. Не было взрыва клеток, не начался некроз. Наоборот, показания датчиков медленно, но неуклонно улучшались. Давление стабилизировалось. Частота дыхания выравнивалась. Ужасающая рана на плече под слоем геля и синтетической кожи, похоже, не просто затягивалась — края её слегка подтянулись, будто регенерация шла с неестественной, пугающей скоростью. Тело боролось. И, вопреки всем законам биологии двух миров, побеждало. — Он стабилен, — наконец произнесла Аргемия, и это прозвучало как приговор. Не радостный, а тяжёлый, обременённый новыми вопросами, на которые у неё не было ответов. Стабилен — с её кровью в жилах. Стабилен — вопреки всему. — Угу, — отозвалась Эсра, отводя взгляд от экрана. Её собственная нога ныла тупой, изматывающей болью, а в глазах стояла свинцовая усталость. Не физическая даже, а та, что проникает в самые кости после слишком долгого адреналина и ужаса. Она помолчала, глядя на бледное лицо Кела за прозрачным полем медицинского кокона. —Ладно, — просто сказала она и, прихрамывая, начала собирать разбросанное оборудование. Биосинтезатор, пустые картриджи, окровавленные салфетки. Всё это она молча вынесла из «Стрелы» Аргемии. Ночь была тихая, мёртвая после дождя, и только тяжёлые тучи, зацепившиеся за пики, напоминали о недавней ярости стихии. Она забросила всё в грузовой отсек своей «Стрелы» и, не раздеваясь, рухнула на узкое спальное место. Сознание отключилось почти мгновенно, погрузив её в чёрную, безсновидную пустоту. Аргемия ещё минут сорок пялилась в приборы, пытаясь найти хоть какую-то аномалию, хоть намёк на надвигающуюся катастрофу. Но графики были ровными, показатели — в пределах нового, странного «нормального». Её веки стали невыносимо тяжёлыми. Боль в виске пульсировала ровно и навязчиво. Разум, перегруженный неразрешимыми уравнениями и чувством вины, наконец сдался. Она не пошла на своё спальное место. Просто опустила голову на руки, сложенные на панели управления, и провалилась в сон прямо там, в кресле пилота, под мягкое гудение систем жизнеобеспечения. Ночь прошла в гудящей, неестественной тишине «Стрелы». Ариралы спали тяжёлым, беспробудным сном — один от физической боли и морального истощения, вторая — от перегруза аналитического ума, наконец отключившегося. А тело доктора Кела работало. Работало с тем безжалостным, чужим усердием, которое внедрила в него сыворотка Аргемии. Рваная плоть на плече и груди стягивалась не рубцами, а новой, розовой кожей. Сломанные кости срастались не за недели, а за часы, с тихим, поскрипывающим зудом глубоко в тканях. Его метаболизм, подстёгнутый инопланетным катализатором, бушевал, как реактор, сжигая ресурсы тела на эту безумную регенерацию. И, как это часто бывает в природе, когда процесс идёт слишком быстро и без чёткого плана, система начала давать «сбои» — или, точнее, искать новые точки равновесия с чуждым биоматериалом, циркулирующим в крови. К рассвету все раны затянулись. А попутно, чуть выше висков, сквозь тёмные волосы, пробилась и сформировалась пара высоких, очень пушистых, чутких ушей. Ушей, покрытых коротким чёрным мехом в тон его волос. А у основания позвоночника, под окровавленной и порванной одеждой, изменилась структура — позвонки удлинились, обросли мышцами, связками и тем же чёрным мехом, сформировав длинный, гибкий хвост, который сейчас лежал неподвижно, как тёмная змея. \-\-- Утро у ариралов началось с тихого кошмара. Аргемия проснулась первая — от ноющей боли в виске и привычного инстинкта проверить пациента. Она протёрла глаза, подняла голову с панели управления и взглянула на показатели. Всё в норме. Лучше нормы. Слишком хорошо. Её взгляд скользнул к самому Келу, лежащему в коконе. Сначала мозг отказался воспринимать. Потом — холодный удар осознания. — Бл*... — вырвалось у неё тихого, бесцветного шепота. Она вскочила, прильнула к прозрачному полю. — Как… Как, чёрт возьми, это произошло? Её аналитический ум, ещё затуманенный сном, заработал с бешеной скоростью, отсекая невероятное, цепляясь за факты. Сыворотка. Её кровь. Непредсказуемая рекомбинация на генетическом уровне у вида с неизученной биологией. Катализатор регенерации, лишённый специфичного целевого шаблона, мог исказить процессы клеточного деления, взять за образец доминирующую, чужеродную ДНК в системе… её собственную. Не полную трансформацию, нет. Локальные фенотипические проявления. Атавизмы? Нет. Новообразования. Признаки её расы. — Моя экспериментальная сыворотка, — прошептала она, и в голосе звучала не столько догадка, сколько приговор самой себе. — Вот в чём причина. Не только кровь. Сочетание. Поэтому он выжил от такого состава… и приобрёл… это. — Арго? — сонный голос Эсры донёсся из переговорного канала. — Ты звала? — Иди сюда, — коротко бросила Аргемия, не отрываясь от зрелища. — Посмотри на… на что-то. Эсра, хромая и морщась, протиснулась в кабину «Стрелы» Аргемии. Она потёрла глаза, зевнула — и замерла, уставившись на Кела. — Ась? — выдавила она, моргая. — Это… как? — Не знаю, — глухо ответила Аргемия. — Сыворотка. Моя. Комбинация факторов. — Она говорила отрывисто, словно отчитывалась перед невидимым трибуналом. Эсра притихла на секунду, её глаза бегали от чёрных пушистых ушей, подрагивавших во сне, к длинному хвосту. И вдруг уголки её рта дрогнули. —А… а что, прикольно ему идёт, — произнесла она, и в голосе прозвучала та самая, слегка истеричная, но искренняя веселинка, с которой она встречала большинство абсурдов жизни. Аргемия посмотрела на неё, потом снова на Кела. Строгость в её взгляде дрогнула, сменившись на что-то растерянное и почти нежное. —Ну-у-у… — протянула она нерешительно. — Выглядит… мило. Они стояли так несколько мгновений, осознавая всю чудовищную нелепость ситуации. Потом Аргемия, всё ещё в роли учёного, добавила, больше для самоуспокоения: —Мутаций новых произойти не может. И слава Богу. Процесс, судя по всему, стабилизировался. Это… конечная точка фенотипического выражения. Но теория теорией, а перед ними был живой, тёплый факт. И любопытство, сильнее страха и разума, взяло верх. Осторожно, как археологи, прикасающиеся к артефакту, они начали изучать. Аргемия, стараясь быть объективной, аккуратно провела подушечкой пальца по краю одного уха. Оно дёрнулось, повернулось к источнику прикосновения с невероятной чуткостью. Мех был невероятно мягким, бархатистым. —Чувствительность повышенная, — констатировала она шёпотом. Эсра же, не мудрствуя лукаво, дотянулась до хвоста. Она осторожно взяла его в лапы, погладила по длине. Хвост был сильным, гибким, с едва уловимыми мускульными подрагиваниями даже в бессознательном состоянии. —О, смотри, он тёплый! — прошептала она, умиляясь. — И мех такой густой… У нас, наверное, такой же. — Биологически — схож, — кивнула Аргемия, уже полностью погрузившись в исследование. Она легонько надавила на основание хвоста, изучая структуру позвонков. — Адаптация неполная, но удивительно гармоничная… С точки зрения механики, нагрузка на позвоночник перераспределится, возможно, потребует… — Да брось ты свою механику, — перебила её Эсра, нежно перебирая чёрный мех. — Просто посмотри. Он же… свой почти. Ну, знаешь. Не совсем чужой теперь. Они переговаривались полушёпотом, активнее гладя и исследуя новые придатки Кела. В этот странный, сюрреалистичный момент ужас от содеянного, груз ответственности и неразрешимые вопросы отступили перед простым, почти детским удивлением и странной, зарождающейся… нежностью. Он был жертвой их ошибки, живым доказательством их чудовищного вторжения в саму суть его существование. Но теперь он также носил на себе их отметину. И в этом было что-то глубоко, первобытно связующее. Они не заметили, как под их прикосновениями, под тихий шепот их голосов, веки Кела дрогнули. Глубоко в бессознательном, в коконе из боли, странных снов и чужеродного тепла, разливающегося по жилам, что-то начало пробиваться к поверхности. Первый смутный островок ощущений в море тьмы — это было тепло. И странное, щекочущее, повсюду разлитое чувство… прикосновения. Кел проснулся. Это было не мгновенное, резкое возвращение, а медленное, тягучее всплытие из тёмных, болезненных глубин. Сначала — осознание дыхания. Потом — слуха: тихое гудение аппаратуры, собственное сердцебиение в ушах... и приглушённые голоса. Потом — осязание: он лежал на чём-то жёстком, но неудобство перекрывалось волной странных, новых ощущений. Лёгкий зуд у висков. Непривычная тяжесть у основания позвоночника. И тепло. Повсюду тепло. Он помнил всё. Холод дождя, ярость, удар камня, невидимые силуэты, сокрушающую боль, хруст собственных костей и ту самую, всепоглощающую тьму. Он должен был быть мёртв. Логика, медицина, простой здравый смысл кричали об этом. Но он дышал. И перед его глазами, в слегка расплывчатом ещё поле зрения, нависали две фигуры. Не монстры, не призраки. Две... девушки? Одна с густыми, огненно-рыжими волосами, собранными в беспорядочный хвост, и острым, умным лицом, на котором застыла смесь вины и пристального внимания. Другая — с фиолетовыми, отдающими в синеву прядями и широко раскрытыми, испуганно-любопытными глазами. Красноволосая — Аргемия. Фиолетовая — Эсра. Имена пришли сами, словно были всегда где-то на периферии памяти. — Арго, он проснулся, — прошептала фиолетово-синяя, Эсра, слегка в шоке, отпрянув на пару сантиметров. — Да, вижу я, Эсра, вижу, — ответила Аргемия, её голос был ровным, но в нём слышалось напряжение струны, вот-вот готовой лопнуть. Картина перед Келом слегка колебалась, плыла. Он попытался что-то сказать — спросить, крикнуть, ругнуться. Из его горла вырвался лишь хриплый, невнятный звук. — С покойствие, — произнесла Аргемия, и в её интонации было что-то неуклюже-формальное, будто она цитировала фразу из плохо переведённого руководства. — Только спокойствие. Как говорил один киборг на вареньевой тяге... из ваших мультфильмов. Кел медленно моргнул. Какие, на хуй, мультфильмы? — Всё в порядке, — тихо, почти заискивающе вступила Эсра. Она явно пыталась улыбнуться, но получилась гримаса. — Мы тебе не навредим. Больше не навредим. Обещание прозвучало настолько неуверенно, что в иной ситуации Кел бы расхохотался. Но сейчас он лишь перевёл взгляд с одной на другую, чувствуя, как сознание наконец цепляется за реальность. Он не был мёртв. Он лежал в тесном, технологичном пространстве (корабль? капсула?). Его тело... его тело болело, но это была странная, фоновая, мышечная боль, как после тяжёлой тренировки, а не сокрушающая агония раздавленного организма. Он не чувствовал той сломанной ключицы, не чувствовал зияющей раны. Значит, они его... починили? Значит, убивать сейчас точно не станут. Пока что. Он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло, и на этот раз голос послушался, вышел хриплым, но членораздельным: —Бл*... опять со мной происходит просто феерически пиздец. Он не кричал. Не пытался вскочить. Просто констатировал. Аргемия и Эсра переглянулись. В этом не было ни страха, ни агрессии. Было лишь глубочайшее, почти философское принятие абсурда. А потом Кел попытался приподнять голову. И в этот момент он почувствовал. Не только мышцами шеи. Движение сопровождалось лёгким, но отчётливым смещением центра тяжести... и едва уловимым шевелением за спиной. Что-то мягкое и пушистое коснулось его предплечья. Он замер. Его глаза медленно, с предельным недоверием, скользнули вбок, туда, где к его руке прижалось нечто длинное, гибкое и покрытое коротким чёрным мехом. Тишина в кабине стала абсолютной, гулкой. Кел очень медленно, как во сне, поднял свободную руку и потянулся к собственному виску. Пальцы наткнулись не на привычную кожу и волосы, а на нечто высокое, треугольное, невероятно чуткое и... пушистое. Оно дёрнулось от его прикосновения. Он опустил руку. Посмотрел на Аргемию. На её высокие, чуткие уши, торчащие сквозь рыжие волосы. Потом на Эсру. На её уши. Потом снова на свою руку и мысленно — на то, что сейчас лежало у него за спиной. Его лицо оставалось абсолютно неподвижным. В глазах не было паники. Был лишь бездонный, всепоглощающий вопрос, обращённый ко Вселенной, судьбе и этим двум странным существам перед ним. — Объясните, — тихо, но очень чётко произнёс он. — Объясните мне вот это всё. С самого начала. И особенно... — он мотнул головой, и новое ухо на виске отозвалось лёгким движением, — ...это. Что вы со мной сделали. И почему я, бл*, ещё жив. Началась длинная, подробная, местами сбивчивая тирада Аргемии. Она говорила о сигналах, о побеге, о Консилиуме, о мягкой посадке, о голоде, о краже креветок («Мы не хотели, мы очень голодные были, и они пахли…» — встряла Эсра, получая от Аргемии смертельный взгляд). Аргемия объясняла про стелс-броню, про их невидимость, про панику, когда он напал, про инстинктивную, ужасающую ярость, про лом, пробивший шлем… Голос её то срывался на шёпот, когда речь заходила о его ранах, то становился сухим и техничным, когда она пыталась объяснить биохимию сыворотки и невероятную генетическую совместимость, которой в принципе не должно было существовать. Она извинялась. Не оправдывалась, а именно извинялась — чётко, по пунктам, как зачитывает доклад о проваленной миссии. Эсра лишь кивала, иногда поддакивала, её фиолетовые глаза были полны сочувствия и вины. Кел слушал молча. Он и так уже знал их имена — они обращались друг к другу, да и в его памяти чётко отпечаталось: Аргемия — рыжая, строгая, Эсра — фиолетовая, импульсивная. Теперь он видел их полностью. Они не просто были высокими — они возвышались над ним больше чем на полметра. Их лица, хоть и обладали узнаваемыми чертами, были удлинёнными, с большими, чуть раскосыми глазами, в которых светился неземной интеллект. Над бровями и на скулах росли длинные, чувствительные усы. А их руки… Да, это были скорее лапы с длинными, ловкими пальцами, заканчивающимися не ногтями, а подобием мягких, но, как он теперь знал, смертельно опасных когтей, сейчас убранных. Они были одеты в обтягивающую, темную, технологичную одежду, скрывающую очертания тел, но по движениям угадывалась хищная, кошачья грация. Инопланетные кошки. Буквально. — Ну… вот как-то так, — закончила Аргемия, иссякнув. Она стояла, опустив голову, как провинившийся курсант. Кел долго смотрел куда-то мимо них, в серую стену корабля, переваривая. Потом тихо, без особой интонации, произнёс: —Угу. Мне бы лотерейный билет купить. Авось что-то выиграю. Тут, на всю эту ситуацию, шансы были отрицательные. А вот как-то вышло. Он медленно перевёл на них взгляд, снова отметив разницу в росте, эти усы, строение лап. —Эх… Чуял жопой, что предложение по этой работе странные. И ещё мне аукнуться. — Он горько усмехнулся, и его новое ухо на виске дёрнулось. — Я могу забыть о том, что вернусь домой. Меня просто не поймут. В историю не поверят. Даже если я пренебрегу принципом и всё же расскажу… — он махнул рукой, и движение хвоста за спиной снова напомнило о себе. — Охушь. Жизнь моя — жестянка. И в ней теперь, видимо, ещё и кошачий корм лежит. Металлический, бл*. Они молчали, давая ему выговориться. Потом Аргемия кивнула. —Наша история, вкратце… Мы — ариралы. С планеты, что вы бы назвали… далёкой и чужой. Мы были частью системы, которая… не терпит инакомыслия. Мы осмелились усомниться. Узнали лишнее. И сбежали. Долго искали тихое место, чтобы спрятаться. Нашли ваш сигнал, вашу планету. Она показалась… спокойной. Мы хотели просто наблюдать. Выжить. Никому не мешать. —Ага, а потом воровать креветки и ломать людям рёбра, — буркнул Кел, но беззлобно. Скорее констатируя факт. —Мы не хотели этого! — вспыхнула Эсра. — Ты сам… ты с ломом! А моя нога! — Она показала на свою забинтованную голень. —Знаю, знаю, — вздохнул Кел. — Я начал. Не спорю. Просто… контекст, бл*, интересный. Наступила пауза. —А ты? — осторожно спросила Эсра. — Как ты… тут один оказался? Кел откинулся на подушку (которая, как он теперь понимал, была частью инопланетного медоборудования) и уставился в потолок. —Я? Да так же, как и вы, наверное. Только без космического корабля. Сидел в душной коммуналке, без денег, без перспектив. Диплом астрофизика — бумажка для растопки. Потом пришло странное письмо. Предложение работы. Один в обсерватории. Деньги хорошие, но нельзя тратить, пока не отработаешь. Сигналы ловить, хеш-коды собирать. «Доктор Бао» руководит, дрон-доставщик привозит еду и загадочные посылки… — он кивнул в сторону, будто показывая на свой гараж. — Привезли мне робота-кота, Керфуром зовут. Милый, серверы чинит. А потом… потом начались странные сигналы. Ваши, как выясняется. А потом пропали креветки. А потом… — он замолчался, мысленно пробегаясь по цепочке событий, которая привела его сюда, в эту капсулу, с хвостом и ушами. — А потом всё завертелось. И вот я тут. Не человек уже, но и не кот. Какое-то промежуточное звено. Как экспонат для музея всякого пиздеца. Он замолчал, и в тесной кабине «Стрелы» повисла тишина, наполненная гулом machinery и тяжёлыми мыслями троих существ, чьи судьбы сплелись в один тугой, болезненный и совершенно невероятный узел. Узел из побега, отчаяния, одиночества, голода, ярости, боли и чудовищной научной ошибки, которая породила нечто новое. Что-то, чего не было ни на одной из их планет. Ну что могу сказать... Мяу, бл*, — произнёс Кел с горьковатой насмешкой, сам не зная, смеяться ему или плакать. — Мур-мур-мур, или как там... Ха-ха-х... Его фальшивый смешок сорвался, и он просто сидел, ощущая непривычную тяжесть на голове и спине. Новые уши нервно подрагивали, улавливая каждый шорох в тесной кабине, а хвост — этот чёрный, пушистый придаток — лежал на полу, словно отдельное существо, которого он ещё не решился признать частью себя. — Так... что делать будем? — спросил он, наконец глядя на них. — Хотя тут понятно. Ни хрена нового. Раз я теперь тут, в Альпах, прописан до конца жизни — буду дальше работать. Да с вами общаться. У меня обсерватория большая. Так что... притаскивайте пуфики и что там вам нужно. Будете жить вместе, если хотите. Делать мне то больше нехер, ток «Стрелы» сныкайте получше. А там уж... как-нибудь разберёмся. Он помолчал, потрогал кончиками пальцев одно из своих новых ушей. Оно дёрнулось, чувствительное и тёплое. — У... уши прикольные. Хвост тоже. Но всё равно это пиздец, — заключил он с философской прямотой. Аргемия и Эсра переглянулись. Потом, словно по незримому сигналу, они начали приближаться. Не как угроза, а как... как те самые кошки, которыми они отчасти были. Аргемия, более сдержанная, аккуратно обошла медицинское ложе и пристроилась сзади. Она осторожно, почти робко, положила свою голову с острыми рыжими ушами ему на макушку, между его двумя новыми чёрными ушками, и обняла его за плечи. Её движения были неловкими, но намерение было ясным — это было утешение, извинение, принятие. Эсра, не задумываясь, подошла вплотную сбоку, пристроила свою фиолетовую голову ему на уцелевшее плечо (то, что не было изуродовано её же когтями) и тоже обняла, прижимаясь всем телом. Её объятие было жарким, прямым, полным невысказанных эмоций. — Спасибо, — выдохнула Аргемия ему в волосы, и её голос прозвучал приглушённо. —И прости, — добавила Эсра, и её голос дрогнул. Кел сначала напрягся. Всё его естество, ещё не отошедшее от шока и боли, взбунтовалось против такой близости с теми, кто ещё вчера был невидимым кошмаром. Потом наступило непонимание — что это? Зачем? Но потом... потом по телу разлилось тепло. Физическое — от их тел. И другое, странное, психологическое. Одиночество, давившее на него месяцами, а может, и годами, вдруг отступило на шаг. В этой тесной, напичканной чужой технологией капсуле, с телом, превращённым в нелепый гибрид, он вдруг почувствовал необъяснимый... комфорт. Хрупкий, абсурдный, но настоящий. Он не ответил на объятия, но и не оттолкнул. Просто позволил им быть. Его хвост, лежавший на полу, непроизвольно дрогнул кончиком. — И, кстати, — пробормотал он, ломая паузу, — у меня их два. Уха. А то ты всё время говоришь — «ухо», «ушко». Их, бл*, пара. На всякий случай, чтоб ты знала. Аргемия слабо фыркнула, и её дыхание шевельнуло его волосы. Эсра тихо хихикнула, и её смех отозвался вибрацией у него в плече. Так они и сидели — трое в тесной кабине: человек-кот и две инопланетные кошки-девушки. Три осколка разных миров, сломанные жизнью и брошенные в одну кучу в глухих Альпах. Не семья. Не команда. Ещё нет. Но уже и не враги. Что-то новое. Что-то, чему даже названия не было. А на улице, над обсерваторией, тучи наконец начали рассеиваться, пропуская первый за долгие часы луч холодного альпийского солнца. Он упал на заброшенную гравийную дорогу, на сломанный квадроцикл, на следы крови и борьбы, и на две странные, полупрозрачные «Стрелы», которым теперь предстояло найти новое место стоянки. Уже не в глухом лесу. Жизнь, бесповоротно ставшая «жестянкой с кошачьим кормом», делала новый, невероятный виток.