Глава 4. Гермиона

      Создается впечатление, что в один момент все начинает разваливаться, подобно тому, как вы не замечаете, насколько поношенным стал ваш любимый свитер, пока внимательно не приглядитесь к швам. Неожиданно обнаруживаются маленькие дырочки, торчащие нитки и истончившиеся, потерявшие форму участки ткани, потрепанные временем.       Комфортно ли носить его после выявления дефектов? Да, но неизбежно запускается обратный отсчет до момента, когда вещь окончательно распадется на части.       Гермиона чувствует, что данная метафора идеально подходит для описания ее жизни на данный момент.       Когда она ощутила физические и эмоциональные изменения, то не поняла, что происходит. А когда разобралась, не пожелала вникать. Война закончилась, они победили. Гермионе хотелось наконец-то пожить нормальной, спокойной жизнью. Становиться омегой не входило в ее планы.       Первое время она пребывала в полном недоумении, поэтому Молли, Артур, Чарли и остальные Уизли поделились с ней лишь базовыми сведениями. Небольшие крупицы информации, с которыми Гермиона могла свыкнуться, и обещание, что они ответят на все вопросы, как только она будет готова. Этого хватило, чтобы продержаться достаточно долго и объяснить наиболее заметные симптомы.       Она и Рон предпочли притвориться, что ничего не изменилось. Гермиона принимала подавляющие препараты и преодолевала течки, стараясь жить полноценной жизнью. Ей удалось скрыть статус омеги, чтобы он не определял ее.       А теперь зелья почти не действуют. Ее отношения завершились. Гермиона живет рядом с Малфоем, который пахнет лучше, чем любой альфа, с которым ей доводилось сталкиваться, и знает больше, чем она, и, похоже, без проблем воспользуется этим преимуществом против нее.       Если у нее и оставалась призрачная надежда на спасение, то та окончательно развеялась, как только она погрузилась в исследования. После прочтения трех жалких книг, которые Гермиона успела купить в книжном магазине, прежде чем их сожгли, ситуация стала лишь более удручающей.       Малфой, к сожалению, оказался прав. Книги противоречат друг другу. Они изобилуют устаревшей информации о «новейших» подавляющих препаратах, которые с тех пор сняли с производства из-за непредсказуемых побочных эффектов, а также безумными теориями о том, что близость с альфой способна пробудить в бете омегу.       Кроме того, Малфой все утро пакостит ей, несомненно, в отместку за то, что она вторглась в его драгоценный район и специально перестала принимать подавляющие препараты. Честно говоря, Гермиона совсем не удивлена его поведением.       Сперва он обошел ее звукопоглощающие чары, включив самую громкую и непонятную музыку, которую она когда-либо слышала. Потребовалось три заклинания Недосягаемости, чтобы Гермиона смогла вновь обрести способность мыслить здраво, но тем не менее она продолжает ощущать слабые вибрации, проникающие сквозь смежную стену.       Затем появились запах. Тошнотворный, резкий аромат протухшей рыбы распространялся с такой силой, что казалось, будто Малфой засунул в дымоход целый мешок сгнившей скумбрии.       Очевидно, что он пытается выжить ее, но, к сожалению для них обоих, ей совершенно некуда идти. Возвращаться к Рону не хочется, в квартире Гарри нет комнаты для гостей, а проводить течку в Норе не представляется возможным, даже если бы они согласились ее приютить.       К полудню Гермионе кажется, что она начинает заболевать. Утомление давит на плечи, мышцы ноют и слабеют, а в висках пульсирует головная боль.       Однако вместо того, чтобы накричать на Малфоя, как велит душа, она открывает окна и накладывает столько очищающих чар, сколько может.       Затем Грейнджер делает то, что давно откладывала. С помощью каминной сети она связывается Джинни, которая выходит из зеленого пламени спустя всего несколько мгновений. — Привет, Гермиона. Рада тебя видеть. — Джинни тянется, чтобы заключить ее в объятия, но застывает, как только обхватывает руками. — Ого. У тебя..? — Почти, — отвечает Гермиона, отпрянув от нее. Пульсация зарождается внизу ее живота. С тех пор как она перестала принимать подавляющие зелья, становится только хуже. — Прости, я должна была предупредить тебя. У меня выдалась интересная неделя. — Не сомневаюсь, учитывая концентрацию твоего аромата и слабый запах рыбы. — Джинни приподнимает брови. — Рассказывай.       Несмотря на то что омеги не могут почувствовать собственный запах, они различают ароматы других омег, пусть и не столь отчетливо. От Джинни пахнет корицей и гвоздикой, что неизбежно напоминает Гермионе о Норе. И добавляет нотку горечи в затхлый воздух гостиной. — Непременно. Но сперва я хотела задать тебе несколько вопросов, — говорит Гермиона и ведет Джинни к дивану, чтобы расположиться поудобнее. — Слава Годрику. Давно пора, — облегченно произносит Джинни, усаживаясь на подушки.       Гермиона не ожидала подобной реакции подруги, поэтому в ее груди разрастается досадное сожаление. — Знаю. Я просто…       Джинни быстро находит нужные слова. — Я понимаю. Это слишком. Тебя не готовили к этому с самого детства. У меня были годы, чтобы смириться с неизбежным. Однако даже сейчас многие сведения покрыты пеленой тайны.       Гермиона кивает и садится на свободное место, не заваленное бесполезными книгами. — Могу я быть с тобой откровенной? — спрашивает Джинни. — Разумеется.       Выражение лица Джинни смягчается. — Не знаю, зачем ты так долго оставалась с Роном.       Из горла Гермионы вырывается смешок — короткий, резкий и полный самоуничижения. — В последнее время я задавалась тем же вопросом. — Поначалу я еще могла вас понять, но в долгосрочной перспективе отношения между омегой и бетой практически невозможны. Рон должен был знать об этом.       Он не виноват в их разрыве. Просто со стороны Гермионы было бы неправильно продолжать принуждать его и требовать непосильного. Они слишком долго игнорировали очевидную несовместимость. — Думаю, никто из нас не хотел этого признавать. И чем дольше отрицание проблемы продолжалось, тем сложнее стало признать, что мы ошиблись. Или что мы не можем преодолеть трудности. — Это тяжело, — вздыхает Джинни. — Как он? — Гермиона чувствует, что обязана спросить, учитывая то, как хорошо все отнеслись к их расставанию. — Рон не выходит из дома. Попросил оставить его в покое, но в основном, я думаю, он просто хочет, чтобы мама отстала от него.       Наступает тягостное молчание. Джинни нарушает его первой. — Итак, что ты хочешь узнать? Я готова предоставить тебе ответы подобно открытой книге.       Гермиона берет паузу, чтобы собраться с мыслями, пытаясь отсортировать и упорядочить вопросы от наиболее до наименее важных. — Что ж, — осторожно начинает она. — Какой у тебя опыт общения с альфами?       Джинни хмыкает. — Что ты имеешь в виду? В целом или в спальне? — Да, и то и другое. — Когда до течки далеко, или я приняла подавляющие препараты в ее преддверии, то мне плевать на их запах.       Слава богам. Значит, по крайней мере, столько бурная реакция считается нормальной. — Но было несколько… — Джинни продолжает, обмахиваясь рукой. — Не совпадение по запаху, но все равно восхитительно. — О чем ты? Разве не все альфы и омеги совпадают по запаху, если нравятся друг другу?       Гермиона надеется, что в ее реакции на Малфоя нет ничего особенного. Другие альфы, такие как Чарли, Джордж или даже Невилл Лонгботтом, пахли совершенно нормально. Даже хорошо, но не особенно. — Боже, нет. Совпадение запахов — это нечто совсем иное. Старинная магия, понимаешь? Раньше считалось, что это самая истинная пара, которую только можно найти. Большинство до сих пор так думает. — Истинная пара? — сдавленно произносит Гермиона.       Подобное кажется невероятным. — О да. Запах альфы и твой настолько сочетаются, что даже если бы ты захотела, то не смогла бы отрицать притяжение. Оно происходит на биологическом уровне.       Гермиона прочищает горло, одновременно улавливая легкий намек на аромат Малфоя. Либо запах витает в воздухе, потому что тот вернулся домой, либо он сохранился на ее одежде. В любом случае Джинни ничего не замечает. А Грейнджер физически ощущает изменения. Пульсация возбуждения внизу живота усиливается, отчего Гермиона вспоминает тот момент в книжном магазине, когда почувствовала абсолютную потерю самоконтроля.       Нет, нет, нет, нет. Она не хочет даже думать об этом. Ей требуется мгновение, чтобы сосредоточиться, услышав скрип половиц за стеной и ощутив остаточный запах рыбы.       Желудок скручивается, к горлу подступает тошнота. Гермиона тяжело сглатывает. — Значит, если ты с кем-то совпадаешь по запаху, у тебя нет выбора? Ты просто… полностью теряешь самостоятельность? — произносит она, вдыхая ртом, а не носом.       Все это уже слишком. — Вовсе нет. — Джинни кривит лицо. — Просто ваши тела устанавливают связь раньше, чем разумы. Однако я не слышала ни об одном совпадении запахов, которое в итоге не оказалось бы идеальным.       Гермиона впивается пальцами в юбку, стягивая мягкую ткань. Она чувствует, что ее внутренности скручиваются так же туго. — Об этом не упоминалось ни в одной из книг, которые я нашла. — Я не удивлена. Это редкость. Мои родители подходят друг другу, но такое случается… раз в поколение. Может, два. А священные чистокровные богатеи не любят делиться. И тем более говорить о подобном. — Это нелепо, — фыркает Гермиона, чувствуя, как на затылке выступает пот. — Почему? — Потому что иначе придется признаться всем знакомым, что ты не можешь контролировать то, как сильно хочешь кого-то трахнуть, — смеется Джинни и качает головой, посылая в сторону Гермионы волну своего пряного аромата, но на сей раз более концентрированного. Он обжигает ноздри и вызывает покалывание в носовых пазухах. — К тому же, я думаю, многие чистокровные семьи считали это еще одним символом статуса. Нечто особенное и священное, чего не имели все остальные. Если запахи совпадали, то связь подтверждалась почти сразу. Они не мешкали, понимаешь?       Гермиона задерживает дыхание, в разуме всплывают воспоминания о том, как Малфой осторожно поглаживал внутреннюю сторону ее запястья, но его обжигающий взгляд противоречил нежному прикосновению. Словно он хотел поглотить ее целиком и ненавидел за это. У нее кружится голова, но не из-за недостатка кислорода. — Ого. Ты в порядке? — Джинни подается к ней.       Только тогда Гермиона понимает, что ее трясет. — Думаю… Думаю, мне нужно просто прилечь. — Голос слабеет, Грейнджер чувствует резкий упадок сил, словно она подошла к крайне точке. Или Малфой ее подтолкнул.       Осмысливая полученную информацию, Гермиона утопает в ней все сильнее и сильнее. Зрение затуманивается, глаза щиплет от переизбытка эмоций и гормонов. — Конечно, я пойду, — говорит Джинни и поспешно поднимается с дивана, а следом за ней и Грейнджер. — Если у тебя начинается течка, то тебе необходим отдых. Заглянуть к тебе через несколько дней, чтобы проведать?       Гермиона еле стоит на ногах и хватается за спинку кресла в поисках опоры. — Спасибо, но в этом нет необходимости.       Возможно, с ее стороны глупо отказываться от помощи, но ей невыносимо думать о том, что кто-то увидит ее в таком состоянии. Паника сдавливает горло. Конечности наливаются свинцом. В комнате витает неловкость. — Ты уверена? — колеблется Джинни. — Да, — отвечает Гермиона, делая глубокий вдох в надежде, что сможет унять колотящееся сердце. Но делает только хуже: запах Джинни и аромат Малфоя смешивается, превращаясь в нечто неприятное. Странное ощущение проносится по ее венам. — Не волнуйся за меня. Я справлюсь.       К счастью, Джинни улыбается и скрывается в разгорающемся зеленом пламени. Грейнджер ждет, пока оно рассеется. Делает глубокий, судорожный вдох. И падает на пол, потеряв сознание.

***

      Ночь пролетает в приступах судорог и всплесках возбуждения. Моменты ясности мгновенно поглощаются витающим в воздухе гормональным облаком, и Гермионе остается только надеяться и ждать, когда оно рассеется.       Проснувшись в темноте, она ползет в ванную комнату и включает холодную воду, чтобы унять жар, распространяющийся по ее коже. Лишь после леденящего душа Гермиона находить в себе силы, чтобы встать на ноги. С ее обнаженного тела катятся капли, пока она роется в шкафчике с зельями.       Проглотив двойную дозу подавляющего препарата, Гермиона бредет к кровати.       Как только она падает на простыню, то стонет, охваченная очередной волной судорог. Температура ее тела то поднимается, то опускается, но никак не может нормализоваться.       Боль отдается в суставах. В голове пульсирует, как при приступе мигрени. Живот скручивается, тошнота подступает к горлу. Липкое и теплое возбуждение скапливается между бедер, которыми Гермиона покачивает и ерзает в поисках трения.       Подавляющие зелья больше не действуют. Уже слишком поздно, но Грейнджер знает, что для течки еще слишком рано.       Становится очевидно, что начинают проявляться побочные эффекты от многолетнего приема подавляющих препаратов — некоторые из них даже во время течки, чтобы полностью прекратить ее или уменьшить интенсивность.       Разум Гермионы блуждает между смутными видениями, которые кажутся сном, но они слишком поверхностны, чтобы считаться чем-то существенным.       Возможно, таким образом ее тело восстанавливается после стольких лет отрицания.       Или, может быть, во всем виноват Малфой.       Проблема не в том, что они совпали по запаху.       Просто он единственный альфа, с которым Гермиона общалась, не принимая подавляющих препаратов.       На его месте мог оказаться кто угодно.       Это было слишком импульсивно. Чересчур легкомысленно.

***

      Гермиона вздрагивает от прохладного дуновения и просыпается. Мурашки бегут по ее рукам, животу и ногам. Она прищуривается и смотрит на окно.       Оно закрыто.       Внезапно ее окутывает аромат свежести, присущий морозному воздуху зимней ночи — такой чистый, насыщенный и…       Гермиона шумно вдыхает носом, наполняя легкие кислородом.       Малфой.       Его запах пронзает ее словно нож. Проникая в глубины души. Прижимаясь острием к самой уязвимой и хрупкой части ее личности. Грейнджер начинает дрожать, но вовсе не от холода.       Она впивается ногтями одной руки в стену у изголовья кровати, а другой — шарит по кровати, ища что-то эфемерное. Но находит лишь прохладную штукатурку и пропитанную потом простыню.       Сильнейшая боль отступает на задний план, остаются только отчаянная потребность, снедающая ее. Грейнджер сжимает бедра и жалобно постанывает.       Этого недостаточно.       Но она не должна       Просто не может.

***

      Когда Гермиона вновь просыпается, солнечные лучи проникают в окно. Она сдавленно стонет, когда понимает, что ее пальцы находятся во влагалище. А еще что-то или кто-то стучит по стене рядом с кроватью. — Грейнджер! — кричит Малфой. — Ради всего святого, я разнесу эту гребаную стену на куски…       Ясность наступает с опозданием: одновременно с осознанием происходящего накатывает наслаждение, не позволяющее Гермионе опомниться. — Ох… — Ее мышцы напрягаются, а бедра непроизвольно покачиваются. Два пальца, погруженные глубоко, и ладонь, надавливающая на клитор, посылают еще одну волну удовольствия, продлевая оргазм. — О боже…       Ее стон растворяется в подушке. Ощущения настолько приятные. Будто чешешь зуд, который долго игнорировал. Гермиона совершает еще одно осторожное поступательное движение.       Наслаждение вспыхивает с новой силой. Грейнджер повторяет осторожные толчки, увеличивая темп. А затем еще и еще.       Она ощущает насколько мокрая и липкая, поэтому ей кажется, будто соки ее возбуждения распространились от пояса до колен. Неизвестно, как долго Гермиона ласкала себя и сколько оргазмов пережила, пока спала, но разум ее стал яснее, чем за последние несколько часов. — Грейнджер! — Он ударяет кулаком о стену, а затем раздается звук чего-то, грубо скребущегося по поверхности.       Неужели Малфой… раздирает штукатурку ногтями?       Гермиона задевает пальцами чувствительную точку на передней стенке влагалища и судорожно выдыхает. Ее бедра широко раздвигаются, тело словно готовится принять нечто иное.       Она не может остановиться. Однако если это помогает прояснить ее мысли, то, возможно, ей не стоит сдерживаться… — Что происходит? — выдыхает Грейнджер, не надеясь на ответ.       Прежде она не испытывала подобные ощущения. Никогда… — Это гормоны. Они скачут. Так бывает, когда… если долго их подавлять. Это еще не течка. Пока нет. — Малфой отвечает резко и отрывисто. Если Гермиона закроет глаза, то сможет представить, что их не разделяет стена. — Будет хуже, если ты продолжишь сопротивляться.       Грейнджер чувствует, что возбуждается сильнее лишь от мысли об этом, поскольку липкая смазка вытекает из ее влагалища.       Еще немного. Еще один оргазм, и станет легче.       На сей раз она намеренно не сдерживается и громко стонет. Настолько, чтобы Малфой обязательно услышал.       Гермиона сосредотачивается на том, чтобы тереться ладонью о клитор и добавляет еще один палец. Из нее сочится так много густой смазки, что ощущения значительно тускнеют. Подобная физическая реакция предназначена для того, чтобы тело Грейнджер могло принять альфу, но в данной ситуации только мешает. — Боги… — приглушенно и жалобно стонет Малфой. — Пожалуйста.       Минутку…       Потянувшись к прикроватной тумбочке и порывшись в выдвижном ящике, Гермиона достает одну из новых эротических игрушек. Большой и толстый фаллоимитатор с магическим узлом у основания, который раздувается при взаимодействии. До этого момента она не задумывалась о его использовании, но оказавшись в одиночестве, не может отказать себе в удовольствии.       Ее внутренние мышцы сжимаются в предвкушении.       Со вздохом облегчения Грейнджер проводит кончиком фаллоимитатора по влажной коже и прижимает его к входу во влагалище. — Да, — стонет она, наслаждаясь ощущением, когда чувствует растяжение.       Дополнительное давление усиливает тугую боль, пульсирующую в низу живота Гермионы. Приглушенные ругательства Малфоя стихают, сменяясь тяжелым ударом о стену. Эвкалиптовый аромат вновь окутывает ее, и она закрывает глаза.       Когда Грейнджер вводит фаллоимитатор, прикусывая губу, ее тело почти не сопротивляется. Как только он входит полностью, Гермиона экспериментирует, сжимая стенками влагалища гладкий материал.       Ох, как же приятно. Ее рот приоткрывается, из горла вырывается сдавленный стон.       Прежние эротические игрушки не идут ни в какое сравнение.       Честное слово, с момента раскрытия в качестве омеги и до сих пор она не испытывала ничего подобного. Гермиона вольна широко раздвинуть ноги. Стонать так громко, как ей хочется. Терзать игрушку так, как только может, покачивая бедрами и задавая устойчивый ритм. Ею движет первобытный инстинкт, она хочет получить больше удовольствия так же сильно, как и сделать Малфоя несчастным. Беспроигрышный сценарий.       В комплекте прилагается еще одна насадка для стимуляции клитора, которая при нажатии кнопки начнет вибрировать, но Гермиона оставит ее на потом. В данный момент ей достаточно пальцев, она предпочитает ощущения от настоящих прикосновений, а не от чего-то искусственного. Грейнджер находит набухший узелок нервов и средним пальцем совершает жесткие круговые движения.       Все настолько чувствительно, что не требуется много времени, чтобы ощутить зарождающееся наслаждение. — Черт, — произносит Малфой, напоминая ей о своем присутствии. — Я могу…       Его слова обрываются, но с закрытыми глазами Гермиона может только представить, что происходит по ту сторону стены. Возможности безграничны, и они лишь подстегивают ее, приближая к оргазму.       Он тоже ласкает себя? И представляет, как ее влагалище обхватывает фаллоимитатор? Хочет ли Малфой, чтобы вместо игрушки в нее проникал его член?       От одной только мысли об этом все ее тело напрягается. Подобное кажется невероятно развратным, но Грейнджер даже не догадывалась, что нуждается в этом. — О, боги, о, да… — Она увеличивает темп. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       Гермиона молит богов, свое тело, даже Малфоя о пощаде. Нарастающее наслаждение отличается от того, что она испытывала, принимая подавляющие препараты, однако это лишь преддверие грядущего. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, Грейнджер.       Еще как представляет. Потаенная часть ее души ликует, поскольку его голос звучит жалко. Драко Малфой — сильный чистокровный альфа, — повержен одним только запахом ее возбуждения.       Мысли об этом достаточно, чтобы кончить. Оргазм обрушивается на нее с удвоенной силой по сравнению с тем, что разбудил ее. Он проносится по ее телу подобно молнии. Она выгибает спину, сжимая между ног игрушку, пока магический узел на той набухает внутри нее.       Громкие стоны вырываются из горла Гермионы, поскольку из-за дополнительной стимуляции все ощущения усиливаются. Малфой издает звуки по ту сторону стены, но они теряются в какофонии шума в ее ушах и тяжелом дыхании, вырывающимся из груди.       Проходит несколько минут, прежде чем ощущения стихают. Сердцебиение замедляется, дыхание выравнивается, мышцы поочередно разжимаются, пока не наступает полное и абсолютное успокоение. Грейнджер пребывает в таком состоянии расслабления, в каком не находилась уже несколько месяцев, а может быть, и лет, и смотрит в потолок с вновь обретенной ясностью. — Малфой? — Его фамилия срывается с губ Гермионы, прежде чем она успевает собраться с мыслями. Голос звучит слабо и как будто ее трахнули, но сейчас это меньшая из проблем.       Он отвечает лишь спустя мгновение. — Да?       Слово отрывистое. Резкое, как и его запах, который все еще не развеялся. Повернувшись к стене, Грейнджер глубоко вдыхает, радуясь тому, что Малфой не видит ее в столь блаженном состоянии. — Мы… совпадаем по запаху? — спрашивает она.       Гермиона ждет его ответа, но молчание затягивается. Усталость наваливается на ее веки, тело не способно сопротивляться сну после столь бурной ночи. Разум прояснился, а ноющая боль превратилась в далекое воспоминание. Единственным свидетельством произошедшего служит липкая кожа от пота и естественной смазки, но от этого избавляет простой душ. Однако его можно посетить позже. В данный момент ей хочется закрыть глаза и отдохнуть.       Если Малфой и ответил ей, то она его не услышала.