Часть 6

             Авроры собрались на причале Черного озера, на другом берегу от Хогвартса.       Здесь было довольно мило и спокойно. До тех пор пока по доскам не застучали тяжелые форменные ботинки. Скоро стало буквально не продохнуть — три отряда на один пирс уже перебор. Судя по витавшему в воздухе табачному дыму вместе с тестостероном, молодым волшебником не терпелось взяться за дело.       Но все ждали Тонкс, которая разговаривала с констеблями Хогсмида у входа в «Кабанью голову» неподалеку.       Гермиона сидела, свесив ноги с причала, едва не касаясь носком кед кормы одной из стареньких лодок.       Ей было неуютно. Она общие тренировки-то переносила с трудом, а массовые собрания и подавно. Ей всегда было проще работать в одиночку. Думать. Читать, искать. Сопоставлять факты, перебирать варианты. Докапываться до сути и делать нечто загадочное абсолютно понятным.       А в толпе… Не то, чтобы она чувствовала себя неуютно. Неудобно. Скорее искренне не понимала, что в ней делать.       Делиться сплетнями? Обсуждать детей и отношения? Рассказывать, как классно оттянулась на выходных или, наоборот, сетовать, что ничего не успела?       Странно это всё. Гермиона слабо представляла себя, бурно обсуждающей школьные подвиги Лили, например, с Симусом и Дином. Или в лицах описывающую Парвати прошлую вечеринку с близнецами. Зачем? Чтобы что?       Личное должно оставаться личным.       Возможно, некоторые тонкости человеческих взаимоотношений ей не понять. У нее не было «друзей ради друзей». Ну, чтобы вот так, трепаться ни о чем, сбрасывать негатив или наоборот, требовать утешения или понимания. Соблюдать всяческие надуманные традиции. Улыбаться, даже когда тошно на душе. Бояться обидеть, сказав неловкую правду. Довольствоваться шутливым «да ты достал», хотя на самом деле так называемый друг своей наглостью уже сидит в печенках.       Да, у нее был Гарри, который принимал ее безусловно, и она отвечала тем же. Они не лезли в личную жизнь друг друга, но всегда могли прийти на помощь в случае реальной опасности. Идеальные отношения двух взрослых людей без лишней обязательной шелухи.       Ей действительно этого хватало.       — Скучаешь, Грейнджер?       Гермиона мысленно скривилась.       Побочный эффект выбранного статуса одиночки — кто-нибудь его заметит и обязательно полезет в душу со своей ненужной жалостью. Или, что тоже естественно, с корыстными мотивами. Второе чаще всего. Таких были сотни, если не тысячи, когда Гермиона вернулась в Британию. Часть она отвадила сама, части желание отбил Гарри, причем вместе с мозгами или иными частями тела. Еще часть ментально поимел Забини.       Но некоторые навязчивые мухи остались до сих пор.       К несчастью, сейчас Гарри оказался занят — разговаривал с Уизли на другом конце причала. Они первыми отправились в «Кабанью голову», и именно они обнаружили тело Аберфорта. А теперь место преступления исследовал Блейз: ему необходимо увидеть полную картину, не отвлекаясь на снующих вокруг магов, отблески заклинаний и вспышки министерской колдокамеры. Ему нужно учесть все нюансы до того, как грязный земляной пол паба будет истоптан грубыми аврорскими подошвами или что-то из деталей скудного интерьера окажется сдвинутым с места.       Дьявол скрывается в мелочах.       Необходимость для составления точного психологического портрета… А, в бездну!       Гермиона с радостью лично выпрет из кабака весь аврорат, лишь бы Блейз сейчас стоял рядом с ней, помогая избавиться от навязчивого внимания Монтегю.       Жаль только просить о помощи она так и не научилась.       — Наслаждалась природой, — хмыкнула Гермиона, доставая из кармана пачку сигарет. — До твоего прихода.       — Да брось, — ухмыльнувшись, бывший слизеринец, а теперь один из ведущих авроров третьего отдела небрежно пихнул девушку локтем в бок, усевшись рядом. — Мы же давно коллеги. Че ты как не родная?       Да уж, действительно. Че это она?       Может, потому, что видит Монтегю насквозь?       Срать он хотел на аврорат и Министерство. Сюда он пришел далеко не за тем, чтобы бороться за добро и справедливость. А чтобы обелить имя и снять с себя пристальное внимание общества и прессы. Да, безусловно, так поступили многие слизеринцы — иного пути реабилитации после войны просто не существовало. Но Грэхэм был одним из тех, кто упивался данной ему властью. При Волан-Де-Морте он наказывал виновных. Грязнокровок, полукровок — всех, на кого ему укажет хозяин в лице брата и сестры Кэрроу. Теперь же он карал неугодных правоохранительной системе.       Он как матерый, плохо воспитанный питбуль, жаждущий команды «фас».       Превышение полномочий, предупреждений и взысканий на его счету давно предостаточно, чтобы лишить аврорского значка.       Но Тонкс предпочитала держать врагов поближе. Такой, как Монтегю, должен находиться на коротком поводке. А несколько изувеченных преступников не такая уж большая плата за служение бывшего слизеринца правильной стороне.       Его итак слишком часто заносит.       — Упаси Мерлин от такой родни, — все-таки подкурив, выдохнула дым Гермиона.       Монтегю улыбнулся еще шире:       — К нашему счастью, Грейнджер, ни о каком родстве душ и даже семей говорить не приходится. Но мы вполне можем обойтись близостью тел. Что скажешь?       Гермиона, не отвлекаясь от сигареты, согнула ногу в колене, упираясь пяткой в край причала, не давая подсевшему ближе Монтегю положить лапищу на свое бедро. И хмыкнула, выпуская в воздух облако ароматного дыма. Хотя хотелось прямо в наглую рожу:       — Что ты можешь пойти нахрен, например.       Оскорбился? Хрен три раза.       Самоуверенная ухмылка стала только шире:       — Чего ты всегда такая злая, Грейнджер? Недотрах? Скажи честно, и я с радостью помогу. Мир сразу заиграет другими красками, вот увидишь.       Годрик, дай ей сил…       Кажется, еще немного, и она всерьез дозреет до Круциатуса. Интересно, Гарри арестует ее за нарушение кодекса и закона или сам добавит еще?       — Монтегю, вот скажи честно, — подпирая щеку кулаком, упирая локоть с согнутое колено, Гермиона посмотрела на борзого слизеринца, остановившегося в развитии где-то на третьем курсе, в период активного пубертата. — Мой недотрах — это что-то твое личное из школьных комплексов, или тебе попросту никто не дает?       Быстрый взгляд украдкой через плечо назад и немного влево.       Спалился.       — А, ясно, — губы ведьмы растянулись в улыбке быстрее, чем он успел ответить. — Ты снова всеми силами пытаешься обратить внимание Паркинсон. На ревность рассчитывать не приходится, так хоть чувство собственности сыграет, так? Брось, Грэхэм. Пэнси никогда не кинется к тебе с криком «на кого ты меня собираешься променять». С какого курса ты за ней бегаешь? С третьего?       В яблочко. Темные глаза аврора угрожающе потемнели.       Правда, с возрастом он научился гораздо лучше себя контролировать и стал куда как умнее — рядом больше не было никого, кто мог прикрыть его грязные делишки. Да и принимать свои недостатки он научился тоже.       Гермиона своими словами скорее пощекотала его нервы, чем ударила по больному.       Признание далось Монтегю даже с легкостью:       — Верно, Грейнджер. Паркинсон мне не видать, пока рядом с ней стоит он.       Ведьма едва подняла уголок губ, невольно соглашаясь. Стоящий рядом со слизеринкой Малфой, небрежно опирающийся на перила причала, ее пальцы, вольготно гуляющие по его плечу… Шанса разбить эту пару нет не только у Грэхема — вообще ни у кого.       Но подъебнуть — это святое.       — А что такое? — удивилась Гермиона. — Неужели боишься?       Монтегю на удивление беззлобно, но тяжело фыркнул, придавая своему облику еще большую схожесть с массивной псиной:       — Боюсь, Грейнджер. Я лучше снова рискну облапать тебя, и вызвать гнев Поттера, чем встану на пути Малфоя.       — Ссыкло, — только и хмыкнула волшебница.       А вот теперь задела.       Губы аврора едва дрогнули в усмешке. Холодной и злой:       — Не обманывайся его хорошенькой мордашкой. Ты не знаешь, кем он стал.       Но ведьма лишь опустила голову, пряча улыбку, делая вид, что поправляет шнурки на кедах.       Ошибаешься, Монтегю. Именно она, Гермиона, знала способности и таланты Малфоя лучше остальных. Видела их применение. И даже выжила благодаря им.       Черт, да вторая магическая война была выиграна по большей части благодаря Малфою! А теперь ее пытаются убедить в истинном зле ее почти напарника.       Смешно.       Если бы Драко Малфой хотел ее убить, убил бы еще тогда, в тайной комнате, во время финальной битвы за Хогвартс.       — Назови мне хоть одну причину, почему мне должно быть не плевать, — небрежно отшвырнув окурок, Гермиона поднялась, глядя на мужчину сверху вниз, сунув руки в карманы толстовки. — Или это попытка добавить себе очки? Я не трус, но я боюсь… Мило, Монтегю. Но не бодает.       Выгодная расстановка сил оказалась недолгой. Миг, и бывший слизеринец тоже поднялся, возвысившись над Грейнджер почти на две головы.       Огромный. Нет, даже не пёс. Полноценный, мать его, орангутанг: с такими же непомерно длинными ручищами, широченными ладонями и вытянутыми пальцами. И ими же он тут же вцепился в ее подбородок, едва задев большим нижнюю губу.       Пародия на чувственность, блять.       Гарри, прости. Видит Мерлин, она до последнего старалась сдержаться.       — Тебе не наплевать, Грейнджер, — похотливо оскалился аврор, нависая над ней, как чертова гора и проклятая груда мышц одновременно. — Иначе бы ты не оказывалась подо мной на каждой тренировке.       Туше, сцуко.       И пусть первобытный сальный намек под собой правды не имеет, доля очевидного в нем есть.       Гермиона хороша в магических дуэлях. Знания, умения, опыт, скорость ее реакции — они выше всяких похвал, без преувеличений. Но в физическом плане ей не тягаться с аврорами. Не только со здоровым Монтегю, а почти с любым из присутствующих. Ни рост, ни вес, ни телосложение не позволяет дать отпор. Чем, естественно, почти все пользовались на тренировках, ставя первоочередной задачей не победить, а разоружить знаменитую Гермиону Грейнджер.       А в личном списке Монтегю, естественно, стояло незыблемое «обезоружить и облапать».       — Так что, Грейнджер, — продолжая наглаживать ее подбородок пальцами, вдруг улыбнулся Грэхем, да настолько отвратно, что неподалеку кто-то многозначительно свистнул, моментально запуская неизменный водоворот пошлых шуточек. — Раз уж мы итак оказываемся в горизонтальной плоскости, может уже оставим никому ненужные прелюдии и перейдем сразу к приятному? Ну, как взрослые мужчина и женщина.       Гермиона даже палочку достать не успела.       — А давай, — раздалось насмешливое где-то за ее спиной.       И Монтегю слетел с пирса в воду, взмахнув длинными конечностями, как нелепый новорожденный фестрал, филигранно не угодив своим не малым телом о борт качающейся на слабых волнах лодки.       Вокруг раздался издевательский хохот.       Что жители Древнего Рима, что Министерские работники магической Британии — народ во все времена требовал хлеба и зрелищ.       Гермиона медленно опустила руку, так и не дотронувшись до спрятанной в рукаве кобуры с палочкой.       Непривычно.       — О, Грэх, — склонившись над бултыхающимся в озере бывшим сокурсником, медленно растянул губы в улыбке Малфой, которого, как могла поклясться Гермиона, еще минуту назад и близко не было. — Что ж ты так неаккуратно?       — Да вот, — зло сплюнув воду, едва увидев спонсора внезапного купания, на удивление сдержанно откликнулся аврор, медленно двигая руками, чтобы оставаться на плаву. И быкануть откровенно не решился, отделавшись саркастичным, с насмешкой, объяснением. — Освежиться решил.       Малфой тихо улыбнулся, с любопытством склонив голову на бок. Ладони его при этом так и остались небрежно засунуты в карманы идеально отглаженных форменных брюк.       — И как оно?       — Ты знаешь… Освежающе. Готов взглянуть на этот мир по-новому, — едва прищурившись, выдал вдруг Монтегю, подплывая ближе.       Гермиона невольно насторожилась.       Как будто что-то не так.       Как будто они говорят о чем-то другом, а не о безобидной шутке. В духе Слизерина, конечно же. Но всё же относительно безобидной.       — Отлично, — хмыкнув, Малфой всё же вытащил руку из кармана, протягивая ее Монтегю и чуть склоняясь. — Позволь, помогу.       Грэхэм посмотрел на него с сомнением, но повелся. Вцепился в протянутую ладонь, упираясь ботинками в край пирса…       И с нецензурным воплем плюхнулся обратно в воду, когда Малфой, злорадно усмехнувшись, разжал ладонь.       Остальные авроры встретили бултых не самого верного товарища злорадным гоготом, ржачем и издевательским улюлюканьем. На нее, Гермиону, им было наплевать. Но Монтегю они не любили чуточку больше.       — Ох, прости, — издевательски хмыкнул Малфой, глядя на вынырнувшего слизеринца сверху вниз. — Я порой такой неловкий. Давно не тренировался. Помочь еще раз?       — Пожалуй, откажусь, — не глядя на него больше, резко отозвался Монтегю, резкими гребками подплывая снова к пирсу, стараясь в сторону блондина даже не смотреть.       — Зря, — переводя насмешливый взгляд с него на Гермиону, хмыкнул вдруг Малфой. — Если что, я всегда готов прийти на помощь к ближнему своему. Грейнджер, если ты здесь закончила, идем. Нас ждет труп, если ты не забыла.       И развернулся, не дожидаясь ответа, мгновенно вступая в коридор расступающихся перед ним работников аврората.       Ведьма, беззвучно хмыкнув, кивнула, и проследовала за ним, внутренне недоумевая.       Это что такое было?       Но вслух только бросила в спину едва слышное:       — Нас еще даже не звали.       — Грейнджер, — даже не оборачиваясь, Малфой ее услышал и даже снизошел до ответа, продолжая шагать с уверенностью человека, который никогда не знал преград и отказов. — Если бы я каждый раз ждал приглашения, я бы никогда не перешагнул порог мэнора.       Очень интересно. Но, как всегда, не совсем понятно.       Сколько бы Священные Двадцать Восемь не кичились чистотой крови и тайнами, повязанными на фамильном наследии, лишь время показало, что в их секретах был свой смысл. И что их надуманные аристократичные замашки под собой имели реальное обоснование.       Иной раз совершенно непостижимое для тех, кто ничего даже не слышал об истинных возможностях чистой кровной магии.       Но не съязвить невозможно, даже зная истинную суть магических вещей и их тайные реалии:       — А как же заветная истина «Малфоям везде рады»?       — Ты могла бы уже запомнить, Грейнджер, — останавливаясь на крыльце паба и по-джентельменски распахивая перед ней покосившуюся дверь, негромко усмехнулся Малфой. — Что льстивое «мы вас ждем» не всегда означает прямое приглашение. В большинстве случаев это нетривиальное «глаза бы мои вас не видели». Прошу. Дамы вперед.       И Гермиона замерла на обветшалом пороге, невольно складывая руки на груди. От чего-то захотелось, как когда-то раньше, ввернуть ему его же слова, взбунтоваться и пойти на попятную. Хотя бы съязвить в попытке уколоть. Заявить, что ей тут делать нечего.       Но школа давно осталась позади, вместе с годами вечных взаимных претензий, перепалок и пустых обвинений.       Его яд просто яд, он давно уже не жалит. Только не ее.       Глупо верить в искренность намерений Малфоя, но Гермиона нутром чуяла — он не пытается ее задеть всерьез. Не теперь.       И, проглотив колкие слова, раздражающие кончик языка, подобно проходящей анестезии после лечения зуба, она шагнула вперед, в тень старого зала «Кабаньей головы».       Трактир мало изменился со времен финальной битвы.       Нет… не так.       Десять лет назад, после значительных разрушений, Гарри вложил немало средств в его восстановление. Именно здесь, на втором этаже, за портретом Ариадны Дамблдор, находился тайный проход в Выручай-комнату. Именно так Гермиона, Гарри и Рон проникли в Хогвартс, и именно через него эвакуировали младшекурсников. И именно тут случилась битва нескольких Пожирателей с профессором Вектор и Блейзом Забини — последние руководили эвакуацией, а первые попытались помешать. Профессор погибла, Блейз был почти на грани из-за множественных Круцио от Яксли, а трактир значительно разрушен. От скорой смерти слизеринца спасли местные жители, увидевшие вспышки далекого сражения на другом берегу Черного Озера, и решившие вступить в финальную битву почти под самый ее конец.       Здесь воцарилась бойня, стоявшая десятков жизней не только Псов, но и жителей Хогсмида, а так же нескольких второкурсников, случайно попавших под шальные заклинания, и угодивших под часть обрушившихся потолочных балок.       Трактиру тоже пришлось несладко.       Но Аберфорт, долго не участвующий в делах Ордена, однако ж следивший за Гарри через зеркало Сириуса, и присылающий помощь через Добби, позже внес свой неоценимый вклад. Он стал одним из Героев Второй магической войны, активно участвовал в битве за Хогвартс. Он спас близнецов Уизли, выставив щит между ними и рухнувшей стеной.       Только вот Артура и Перси спасти не успел. Но сумел остановить Руквуда, который до сей поры гниет в Азкабане под присмотром милых ему дементоров. Этому конченому ублюдку отказали в амнистии даже десять лет спустя.       Гарри же, в благодарность восстановил «Кабанью голову», не дожидаясь компенсации от Министерства.       Когда-то здесь стены снова сияли чистотой и пахли новым деревом. Земляные полы сменили натертые террасным маслом доски, а добротная мебель и хрустальная посуда скрипели от чистоты. Бывшие ученики и новые герои собирались здесь, чтобы вспомнить былые сражения под стакан хорошего огневиски, почтить память павших, и строили планы на будущее. Отдыхали и жили здесь и рабочие со всей Британии, нанятые и приехавшие добровольно для восстановление Хогвартса.       Многим особенно нравилась кабанья голова над барной стойкой, похожая на настоящую, огромная, заколдованная, чтобы хрюкать и пускать настоящие слюни с уродливых изогнутых клыков.       Но счастье длилось недолго.       И пяти лет не прошло, как земляной пол снова покрыл слой грязи и стал периодически посыпаться дешевыми опилками с ближайшей убогой фабрики. Качественный огневиски сменил эль неизвестного розлива, а двери и мебель покосились, став раздражающе скрипеть. Еда значительно подешевела и испортилась, а в комнатах наверху снова поселились клопы. Сменился и контингент, очень быстро вернув открытые лица былых героев на сомнительные капюшоны потасканных мантий, натянутых до самого носа. Трещавших, мутных свечей стало меньше, неприятных запахов — больше.       Неизменным остался только причал неподалеку, кабанья башка, да старик за кривой, потертой барной стойкой, весьма похожий на знаменитого Альбуса Дамблдора.       Гарри пытался с этим бороться. Помогал, спонсировал, увещевал. Тщетно.       И теперь владелец неприглядного трактира висел на стене распятый, как магловский бог.       Блять!       На голом старческом теле живого места нет, всё пестрит кусками грубо освежёванной кожи. Где-то светлее, где-то темнее, где-то с едва свернувшимися каплями бурой крови, а где-то уже с характерными следами гниения. Ровный срез в начале раны, драные края вдоль — кто-то подрезал кожу и просто ее сдирал с тела, разрывая места соединения мышц и эпидермиса. Меньше, больше, шире, уже… Ни один раз, а десятки, если не сотни, не жалея и не останавливаясь.       Аберфорта свежевали кусками бессчётное количество раз, пока он еще был жив.       И всё это время его кровь стекала по изувеченному телу, впитываясь в пол, окрашивая несвежие опилки во все оттенки бурого. В затхлом помещении большого зала воняло металлом, ржавчиной и гнилью.       Ими же смердел огромный знак, нарисованный на неровной стене позади изуродованного трупа. Старинная руна, кривая, растекшаяся, но еще вполне узнаваемая.       Гермиону едва не стошнило.       — Герм? — на плечо легла тяжелая ладонь, тепло которой волшебница узнала бы из тысячи, даже сквозь противный звон в ушах и напрягающую обстановку.       Гарри. Конечно же, Гарри.       — Порядок, — судорожно сглотнув, откликнулась Гермиона, стараясь взять себя в руки и подавить рвотный рефлекс.       Но внутренние мантры работали едва-едва.       Казалось, в своей жизни она видела всё. Прячась под скрывающими заклинаниями, они столько раз были вынуждены наблюдать за бесчинствами егерей и ПСов. За насилием над невинными, за пытками и издевательствами. За воплощением чужих извращенных желаний и потаканием самых низменных капризам больной души. Садизм за гранью, насилие за пределами человеческих возможностей. Грязь, лишения, кровь и смерть — они видели это наяву и лишь один раз из десяти могли себе позволить вмешаться.       Когда неделями пытаешь излечиться после очередной кровавой стычки в борьбе за справедливость, не имея при себе практически ничего, невольно начинаешь по-другому смотреть на чужие страдания.       Особенно когда понимаешь, что только твоя жизнь и твои дальнейшие действия способны остановить этот ад на земле. Себя ценить больше не начинаешь, нет. Скорее ненавидишь новый выбор. Перешагиваешь через трупы в бессильной злобе, и просто идешь дальше, всей душой надеясь, что скоро это закончится.       Но прошло столько лет… Да и куда легче абстрагироваться, когда видишь чужое тело незнакомого тебе человека. Когда ты можешь отвернуться, заглушить заклинанием звуки, затопить боль зельем сна без сновидений, дешевым магловским алкоголем или даже стереть себе память заклинанием. Смерть незнакомца вызывает отвращение, негодование, злость, но со временем встает в районе обычного человеческого сочувствия, но не потрясения.       Не после второго десятка.       Это же… Как плевок в душу, как острым кинжалом по только затянувшимся ранам. Как удар кулаком по едва зажившим ребрам — больно до белесых мушек в глазах.       Десять лет. Десять лет с окончания проклятой всеми богами войны. Почему сейчас? Почему снова? Какому уроду просто не удается жить спокойно, а не во власти своих гребанных, блядски-извращенных желаний?       — Точно? — медленно, очень медленно, как будто пытаясь запечатлеть образ на стене в своей памяти, глухо переспросил Поттер, так и не отпустив ее плеча.       — Точно, — уверенно откликнулась Гермиона, положив свою ладонь поверх его, титаническим усилием воли заставляя взять себя в руки. — Я в порядке, Гарри. Займемся работой?       — Как будто у нас есть выбор, — горько усмехнулся Поттер, в очередной раз меняясь на глазах.       Гермиона знала такое его состояние. Резкое переключение от Мальчика-Который-Выжил на Мужчину- Который-Обязан-Жить. Жить и бороться, вопреки всему, чтобы найти и покарать как можно больше долбанутых ублюдков, вдруг решивших, что чужая жизнь ничего не стоит.       Особенно если ублюдки вдруг решили зацепить его прошлое.       Похоже, как бы не старался Забини, пережить войну и без оглядки двигаться вперед так и не удалось. Всем им.       И снова блять.       Блейз!       — Я тут, — и вдруг, как черт из магловской табакерки, рядом обился Забини, не успел Гарри даже толком отойти. И, как ни в чем не бывало, сунул Гермионе прямо в руки педантично скрученный свиток. — Зацените, господа аналитики. Это явно послание вам. Нашел в пасти кабана.       Гермиона послушно приняла пергамент, но читать его не стала, опуская руку, пристально глядя на Забини, увлеченно строчащего что-то в своем блокноте для записей.       Блокноте с черной кожаной обложкой и надписью «Тетрадь смерти», подаренной ей лично еще по окончании курсов авроров. Его любимый рабочий инструмент, вызывающий стойкое желание многих заглянуть внутрь, и отбивающий эту жажду одновременно. Кто бы вообще мог подумать, что Блейзу приглянется обыденное магловское аниме?       Но это ли сейчас важно?       Ни блокнот ли стал в руках психолога тем якорем, что держит его самого на плаву, не давая навернуться с размаху в пучину прошлых, не слишком приятных воспоминаний?       — Блейз…       — Порядок, кудряшка, — наградив ее привычным прозвищем, легко откликнулся мулат, увлеченно выписывая что-то в блокноте чернильно-черным пером. Так, словно ему реально было наплевать, и это место вместе с гнетущей атмосферой его не триггерило от слова вовсе. — Я в норме, ты же знаешь. Нужно что-то веселее старого трупа, чтобы выбить меня из колеи.       Допустим, для сторонних свидетелей, она в это оправдание поверит.       Но старого?       Гермиона тихо хмыкнула, невольно обращая взор на изнеможённое тело Аберфорта, стараясь не заострять свое внимание на знакомых чертах исхудавшего лица и распахнутых, затянувших паутинной поволокой некогда ярко-голубых глаз в обрамлении морщинистых, «гусиных» век, до боли похожих на восковые. Отрешиться, отринуть личное, взглянуть непредвзято…       Что-то тут не так.       Она подошла ближе, почти не обратив внимания на лужи вязкой крови, прильнувшие к белым подошвам ее кед. Позволила себе вдохнуть глубже, заострив внимание на мелочах.       Воняет. Но не разложением.       Ну, конечно!       — Он мертв недавно, Блейз, — покачав головой, сухо констатировала Гермиона, пристально разглядывая труп. — Размер, цвет и расположение трупных пятен. Едва свернувшаяся кровь. Постепенное отмирание кожи, отсутствие так называемого кошачьего глаза… — она заставила себя надавить пальцем на промежуток между срезами на мужской ноге с синеватой, но целой кожей. — Похоже, даже трупное окоченение еще не спало. Живот не вздулся, процессы разложения только начались. Значит, он мертв менее трех суток. Он был жив еще вчера, когда мы слонялись неподалеку на кладбище. Но едва-едва. Инфицирование первых ран не оставляло шанса. Его резали по живому, раны гнили и воспалялись, лишая сил и заражая кровь. Преступник знал, что Аберфорт умирает, и оставил послание. Первое — на могиле Снейпа. Второе на этой стене и…       Договорить она не успела, горло сжало нестерпимым спазмом.       И тут же она почувствовала рывок чужой аппарации. До того, как ее вырвало утренним кофе в кусты за углом трактира, подальше от посторонних глаз.       Чтобы прийти в себя, понадобилось время.       Но куда больше его пришлось потратить, чтобы убрать из головы ненужные ассоциации.       — Эванеско, — собственный голос, как и магия, подчинялись с трудом, но убрать последствия было необходимо.       Жаль, столь же легко очистить разум нельзя.       А окклюменция до сих пор ей не поддавалась.       — Агуаменти, — послышалось сухое, пока она убирала палочку, и ей в ладони ткнулся кубок, наспех трансфигурированный из чего-то, первого попавшегося под руку, и наполненный водой.       Его Гермиона приняла с молчаливой благодарностью, как и протянутый следом безупречный белый шелковый платок с монограммой.       И только когда тошнота отступила, и волшебница смогла сесть прямо на землю, отбрасывая свиток, закуривая и тихо благодаря:       — Спасибо.       — Не за что, — просто хмыкнул Малфой, небрежно складывая руки на груди, подпирая плечом угол трактира на заднем дворе. — Но мне казалось, что желание заблевать место преступления отбивают еще на первом курсе авроров.       Кто бы мог подумать. Спустя каких-то десять лет, и вот она, как ни в чем не бывало, обсуждает собственную рвоту и профнепригодность со слизеринским принцем вдали от сторонних глаз коллег-авроров.       Да уж, судьба. Ты та еще сука, оказывается.       — Тебе не показалось, — снова сделав глоток на удивление чистой, словно родниковой воды, едва хмыкнула Гермиона. А потом неожиданно призналась. — С чужими телами всегда легко. Как будто в другой вселенной или со слишком реалистичными манекенами, которые любит создавать Тонкс. Но тут всё слишком… реально. Словно…       — Словно давно забытые кошмары кто-то превращает в реальность, уж извини за тавтологию, — с внезапным пониманием откликнулся Малфой. А потом вдруг спросил, медленно опускаясь на корточки напротив, переплетая длинные, аристократичные пальцы с фамильной кольцом-печаткой на одном из них. Ведьма не всматривалась, но ее разум явно пытался цепляться хоть за что-то приемлемое и не столь травмирующее психику, как местами освежеванный труп на стене старого паба. — Для тебя это личное, Грейнджер, не так ли? Я не об Аберфорте. О теле. На курсах авроров не учат стадиям разложения трупа. Ты изучила сама. И как бы тебе не был знаком младший Дамблдор, хрена с два ты бы так впечатлилась. Причина не только в нем. Тонкс, верно? По отсутствию признаков разложения тела ты поняла на похоронах, что она жива. Я прав?       Гермиона промолчала, затягиваясь дымом до рези в горле, до слез в глазах, но не глядя на Малфоя и не отвечая.       Прав. Тысячу раз прав.       Не с Аберфорта ее так накрыло. А с мысли, что Тонкс могла так же гнить в могиле, медленно подыхая без еды, воды, с заканчиваемым кислородом и без возможности выбраться. Сначала медленная, мучительная смерть, а затем все те пресловутые стадии трупного разложения и гниения.       У еще живого человека, которого ебнутая Белатрисса обрекла на самую жуткую смерть.       И пусть Тонкс никогда не признавалась, Гермиона по ее лицу, мату и судорожным рывкам конечностей понимала — Нимфадора всё видела, слышала, чувствовала и осознавала, что происходило. Понимала, что ее хоронили заживо. Мысленно билась в истерике, но ничего не могла поделать.       Грейнджер ее спасла.       Аберфорта спасть оказалось некому. Пока по Хогсмиту сновал отряд авроров, опрашивая возможных свидетелей по факту вандализма на местном кладбище, старший брат Альбуса Дамблдора и Герой Второй магической войны медленно и мучительно умирал в собственном трактире.        И никому до этого не было дела.       Искали осквернителя могил, а не убийцу и садиста. Хотя давно подозревали, что потревоженным прахом дело не закончится.       Самоуверенность сгубила многих, и не только мелких государственных служащих. Она рушила целые империи, магические и не очень. Она же въебала самого Темного Лорда, свято уверовавшего в смерть одного единственного мальчика, якобы стоявшего на его пути к величию.       И победители его снова прыгнули на те же банальные грабли.       Крупные фигуры с шахматной доски Второй магической войны надо было взять под охрану давным-давно.       Почему этого не сделали? Не иначе как вопрос к опостылевшей бюрократии.       Кингсли слишком уверовал в их неуязвимость, решив, что победа нужных сил априори уберет все былые недостатки многовековой порочной системы.       — Ты прав, — отставив кубок, сухо кивнула Гермиона, не выпуская сигарету из губ. Не думать. Не анализировать. Не корить себя за ошибки, которые в принципе не могла предотвратить, хотя когда-то была свято уверена в собственных возможностях, позволяющих легко изменить целый мир.       И, чтобы как-то занять себя, раскатала в ладонях отданный Блейзом свиток.       Кривая надпись на нем не оставляла сомнений в одной и той же личности, оставившей надпись в склепе Снейпа, нарисовавшей руну, и накарябавшей на пергаменте пресловутое « Найдите меня».       Как издевка от лица поехавшего психикой подростка, заигравшегося в месть.       Вот только тело одного из сильнейших волшебников, последнего из семьи Дамблдора, твердило обратное.       Извращенную, кровавую игру затеял кто-то сильный и тошнотворно мотивированный.       — Нужно искать кого-то с весьма хреновым почерком, — голос Малфоя, заглянувшего в пергамент, Гермиона узнавала с трудом, настолько непривычно безэмоционально он звучал.       — Или с тем, у кого были повреждены конечности: кисти, запястья или пальцы. Или… — и тут Гермиона споткнулась. Фраза ее прозвучала внезапно намного тише, чем раньше. — Или того, кто был подвержен избыточному Круциатусу. Как…       — Как Блейз, например? — невольно напрягся Малфой. И вдруг сплюнул на землю, с неожиданной злостью глядя на напарницу. — Грейнджер, ты в своем уме?       — Я его не обвиняю, — невольно понизила Гермиона голос, но всё еще не собиралась пасовать перед остекленевшим взглядом глаз Малфоя. Внутри нее за последние минуты как будто снова что-то умерло. — Блейз не единственный за всю историю второй магической войны, кого пытали Круцио.       — Но он самая неординарная натура, помешанная на психологии, к тому же? — якобы осторожно ввинтил Малфой.       — Да… Нет! — волшебница кивнула, но тут же спохватилась, и выругалась сквозь зубы. — Ты же знаешь, я не то имела ввиду. Я его не обвиняю!       — Но думаешь об этом, не так ли? — вкрадчиво протянул Малфой, внезапно подаваясь вперед, опираясь локтем о согнутое колено выставленной на замшелый валун ноги. — Это ведь так удобно, не правда ли? Подгонять улики под уже готовое лицо?       Гермиона буквально почувствовала, как кровь схлынула с ее лица еще больше.       Да что он, черт побери, такое несет?       — Малфой, ты в себе? Ты сейчас буквально занимаешься казуистикой. Где я хоть что-то сказала о причастности Блейза?       Предположение в голове не укладывалось.       Она даже помыслить о вовлеченности Забини не могла, зная, через что ему пришлось пройти! Мерлин… да она вообще не представляла, как мулат держится, находясь сейчас в этих стенах, помня, что здесь он буквально лишился своей мечты и будущего. Она знала, что Блейза не сегодня, так завтра настигнет откат, который он станет тщательно скрывать ото всех и сразу. Даже тех, кого считал друзьями.       И обвинять его? Подозревать?       Бред!       — Не сказала, Грейнджер. Но, быть может, подумала?       И тут ее вдруг настигло упрямство. Да, в конце концов, разве не первое, чему учат авроров — это сомневаться во всех и вся?       И ведьма с внезапной для самой себя агрессией вскинула подбородок, упрямо глядя почти напарнику в глаза:       — А что, если и так? Не ты ли не так давно пытался убедить меня в том, что всё это — дело рук Рональда Уизли? И если один аврор может оказаться под подозрением, почему не станет другой?       — Ну, знаешь… — взгляд Малфоя стремительно темнел, превращая мягкое серебро в хмурое грозовое небо. — Ты всерьез сравнила Уизли и Забини? Я даже сейчас предвзятое отношение сюда вмешивать не стану, и личную выгоду припоминать. Но мне напомнить, кто из них чем занимался, когда ПСы Темного Лорда практически захватили Хогвартс? Тебя напомнить, кого спасал Забини, и кто в тот же момент кинул тебя, обменяв на непривлекательный труп?!       Гермиона отшатнулась, как от удара.       Это было…       Это было больно, да.       Картина десятилетней давности пронеслась перед глазами, выворачивая нутро заново. Не только отчаянно сражающий Аберфорт, отгоняющий дементоров своим Патронусом в виде козла. Все они — ныне живущие, навечно травмированные психологически и физически. Уродливо изувеченные при жизни и просто мертвые. И даже поруганные после смерти.       Снова стало страшно. Страшно, больно и тошно.       А еще жгучей, фантомной болью полыхнула как от пощечины щека, высекая горькие слезы.       По-другому и быть не могло.       Розовые очки всегда бьются стеклами внутрь.       — Блять, — Малфой поменялся в лице, когда понял, что сказал. И кому сказал. И невольно сделала шаг вперед, протягивая руку. — Грейнджер, я не хотел…       — Не нужно, — волшебница поднялась рывком, делая шаг назад, медленно качая головой, с чувством внезапной пустоты в груди глотая горечь. — Оно того не стоит.       — Я не…       — Не волнуйся, — с насмешкой перебила его Гермиона, избегая смотреть в глаза, доставая из рукава волшебную палочку. — Второй раз прыгать с Астрономической башни я не собираюсь.       И аппарировала прочь, понимая, что допустила очередную ошибку.       Ей не стоило снова доверять Малфою.