Часть 23

      2 мая 1998 года              — Лили? После стольких лет?       — Всегда.       … Рывок обратно из омута памяти отдался неприятным зудом и резким ударом в бедро. Гермиона была так шокирована, что не заметила, как попятилась, зажимая рот ладонью, и наткнулась на угол письменного стола.       Но боли не почувствовала — глаза застилали слезы.       — Охренеть, — тряхнув головой, только и сумел выдавить из себя Малфой, стоящий по ту сторону Омута памяти, в который они нырнули вместе. — Крестный любил мать Поттера. Бля-я-ять. Он действительно ее любил!       Гермиона замотала головой, отчаянно жалея, что не может лишить себя слуха. А заодно голоса, зрения, памяти и других чувств. Отрешиться, отключиться — всё, что угодно, лишь бы не ощущать, как саднит собственное сердце, разворошенное предсмертными воспоминаниями Северуса Снейпа.       Чужая жизненная драма уже не воспринималась бульварным романом. Она оказалось трагичной.       Всю жизнь. Всю свою жизнь он любил и опекал Лили Поттер. И не сумел ее уберечь. Старался, пытался, перешагивал через самого себя и остальных, но не сумел. Он ее потерял. Был разбит. Почти уничтожен. Но после смог собрать себя по осколкам, и продолжил заботиться, но уже о ее сыне — о том, кто в равной степени напоминал и любимую, и злейшего обидчика. Северус являлся шпионом Ордена. Он был предан им до конца. Он не убивал Дамблдора, во всяком случае, не своей инициативе, не по принуждению Реддла, и даже не из-за клятвы, данной Нарциссе Малфой.       Дамблдор попросил его сам, зная, что жить осталось недолго. Крестраж в кольце Гноттов разрушил его полностью. В запасе оставались едва ли месяцы.       Озарение внезапно прорвалось сквозь стену отголосков боли из воспоминаний зельевара.       — Крестраж, — поднимая взгляд на Малфоя, глухо прошептала Гермиона, прижимая ладонь к груди. — Гарри — крестраж…       Блондин мгновенно поменялся в лице. Запустил руку в светлые волосы, а следом выругался:       — Блять. Блять!       И, внезапно схватив Гермиону за руку, поволок ее прочь из директорского кабинета.       — Малфой, что ты делаешь… Подожди!       Она за ним не успевала. Три ее шага равнялись одному его, и ей приходилось бежать, на ходу перепрыгивая препятствия в разрушенных коридорах замка. Дыхание сбилось, легкие саднило, а мужская рука сомкнулась на ее запястье железной хваткой, безжалостно утаскивая за собой, давя ободком его фамильной печатки на косточку ее запястья. В узких переходах. На разбитых лестницах. Среди разрушенных кабинетов.       Везде.       Малфой даже не обернулся, лишь ускорил шаг, когда в поле зрения показались двери Большого зала.       — Не тормози, Грейнджер. Поттер видел воспоминания Снейпа. Понял, что он — последний после Нагайны крестраж. Волан-Де-Морт дал час. Как ты думаешь, куда направился твой любимый очкарик?!       У нее пол ушел из-под ног. Дыхание остановилось так, что легким стало больно. Мир вокруг сузился до одной мелкой точки, кровавыми краями зудя перед глазами.       А следом Гермиона сама рванула вперед, всё-таки выдернув руку из капкана его пальцев.       В зал они вбежали одновременно, останавливаясь на пороге. Не от шока — от ужаса. То, что они увидели, не стереть из памяти не одним заклинанием. Они не хотели останавливаться, но пришлось. Ее ноги просто не шевелились, едва волочась по окровавленному полу.       Всё, что они знали и помнили, оказалось разбитым. Растоптанным. Сломанным.       Подобно часам у дальней стены, из которых высыпались на пол камни четырех цветов, смешавшись с осколками, обломками и грязью, из присутствующих утекала жизнь и вера хоть во что-то хорошее. Мозаика мрамора была покрыта копотью, рвотой, кровью, фрагментами тел и кусками внутренностей. Длинные столы факультетов разнесены в щепки. Лавки сдвинуты по стенам — на них сидели, сгорбившись, те, кто сумел выжить. Ученики, преподаватели, члены Ордена. Последних оставалось меньше всего.       В дальнем углу, сразу у выхода, грудой свалили тела в черных мантиях и масках — трупы Пожирателей. Они, как в глумливую насмешку, сохранились лучше всего. Гребанная битва добра со злом.       А там, где когда-то стоял массивный преподавательский стол, на наколдованных носилках лежали истерзанные тела остальных павших.       Чудовищные последствия первого сражения финальной битвы.       Но Гарри здесь не оказалось.       Ее начало трясти. Но до того как в сознание селевым потоком хлынула истерика, Гермиона почувствовала, как ладонь Малфоя нашла и сжала ее пальцы. Сильно, почти на грани боли. А холодный голос звучал уверенно, со всеми оттенками проклятой закаленной стали:       — Не сейчас, Грейнджер. Оплакивать их будешь завтра. Сегодня нужно хотя бы выжить. Когда Поттер склеит ласты, Реддл придет сюда. С его телом. Ты же понимаешь, что будет?       Волшебница с трудом заставила себя кивнуть.       Сколько у них в запасе времени? Пять минут? Полчаса? Час?       Вряд ли красноглазый ублюдок станет ждать. Убив Гарри, он явится в замок, упиваясь своим триумфом. Будет издеваться, глумиться над телом ее друга. Устроит показательные пытки и казни. И уже никто не сможет ему помешать — все будут дезориентированы, подавлены и сломаны вестью о гибели надежды магического мира. Многие, измотанные битвой, раненные и обессиленные чужими смертями захотят сдаться.       Нужно предупредить. Привнести надежду о том, что жертва Гарри не будет напрасной. Всего одна долбанная змея отделяет их от победы…       — Найди Кингсли, если он жив, — собираясь с духом, обернулась к Малфою Гермиона. — Я скажу остальным. Нужно снова готовить замок к обороне.       Блондин едва кивнул. И еще раз сжал напоследок ее пальцы, прежде чем отпустить.       Здесь, у огромной выбоины в полу, пустившей трещины по всему залу, их пути разошлись. Малфой ушел в сторону, пытаясь отыскать среди уставших лиц Бруствера, а Гермиона, едва проглотив спазм в горле, шагнула вперед, к бывшему преподавательскому столу.       Она видела их. Всех их.       Колина Криви. Сюзен Боунс. Лаванду Браун. Оливера Вуда. Ли Джордана. Мадам Помфри.       Гриффиндорцы, пуффендуйцы, когтевранцы, даже несколько слизеринцев, которые, казалось, ушли сразу, еще до начала битвы. Но смерть не различала факультеты. Взрослые волшебники, старики и почти дети. Их были десятки.       Гермиона видела умиротворенное лицо Люпина и искажённую болью гримасу Тонкс. То, что осталось от Артура Уизли под дырявой, промокшей простыней. Опустошенных близнецов, сидевших рядом с останками своего отца — полностью седых, сухих, поникших и молчаливых, как будто дементоры до них всё же добрались. Кто-то из них держал за руку изувеченное тело мертвого Перси.       В двух шагах левее Рон, сгорбившись еще над одним телом, глухо стонал.       Сердце Гермионы пропустило удар.       Разодранная зубами шея Лаванды выглядела ужасно. Кровь свернулась и запеклась, чернея на фоне истерзанных белых мышц. Рука почти висела на одном сухожилии. Побледневшая кожа отдавала в синеву.       Волшебница заставила себя подойти. Не смотреть, не думать. Не вспоминать. И не плакать — только не сейчас. Это сложно. Почти невозможно. Но нужно, иначе трупов близких им людей станет больше.       За окном едва серел рассвет. А счет уже наверняка шел на сотни.       — Рон.       Гермиона едва дотронулась до его плеча, но тут же одернула руку.       Парень поднял голову, глядя на нее, почти не узнавая. Но лучше бы этого не делала.       Его взгляд был пустым. Потерянным. Без проблеска хоть каких-то эмоций, напрочь погрузившийся в пучину безысходности и боли.       — Рон, Гарри, он… — с трудом вздохнув, попыталась сказать Гермиона, но так и не смогла закончить.       Слова встали поперек горла, сорвавшись на невнятный сип. Как? Как она может сказать, что их общий друг вот-вот умрет? Как смеет рассказать об этом сейчас, когда мерзкий запах смерти и без того забивает нос и легкие?       Большой зал пропитался человеческим горем и сквозил безвыходным отчаяньем, врывая раздолбленный каменный пол и вспарывая иссушенные магическим истощением вены. А она собиралась усилить их мучения стократно.       — Гарри, — вдруг усмехнулся Рональд, переводя взгляд на погибшую Лаванду. Затем медленно сел, подворачивая под себя ногу, и снова посмотрел на Гермиону. Сухо. Безжизненно. — Ты, наконец-то, вспомнила о Гарри?       Это больно. Нет слов, нет оправданий.       Просто больно.       Горечь выжигает слова на языке раскалённым клеймом. Но их уже не произнести, не выдавить из себя даже под сывороткой правды.       Только полу-вздох, полу-хрип пересохшими, непослушными губами:       — Рон…       — Или ты вспомнила обо мне? — вдруг улыбнулся Уизли. — Теперь, когда всё закончилось?       Гермиона заставила себя говорить. Снова наступила на горло собственным обидам, гордости и смятению, но произнесла:       — Ничего еще не закончилось, Рон. Мы в большой опасности. Гарри, он…       — Гарри, Гарри, — снова перебил ее парень, качая головой и едва смеясь. Тихо и очень злобно. — Снова Гарри. А где был Гарри, когда все умирали, Гермиона, м? И где была ты?       Смотреть на друга вдруг стало страшно.       Что с ним происходит?       Гермиона почувствовала, как затряслись руки.       — Я была здесь, — как можно спокойнее произнесла волшебница, нервно сжимая палочку. Она старалась говорить тихо и внятно, чтобы не раздражать парня. — И Гарри был. Мы все сражались.       — Сражались? — Рон внезапно усмехнулся. — Гарри, может, и сражался. Оно и понятно, он же Мальчик-Который-Выжил. Он всегда выживет. В отличие от остальных.       За Гарри стало обидно. Он этой славы не просил!       Он не рождался Избранным. Разве он это выбирал? Вот это всё вокруг?       — Нет, он не… — девушка попыталась возразить, и запнулась снова. Красноречие ее внезапно покинуло. Осталась только горечь вместе с подступающими к глазам слезами. — Ты не понимаешь, Рон! Гарри вот-вот умрет. Но хуже всего то, что он должен…       — Да плевать на Гарри, — и снова перебил ее Уизли, склоняя голову к плечу. — Он всегда был сам по себе. Со своими планами. Но что на счет тебя, Гермиона?       Волшебница похолодела внутри. Резкая смена вектора сбила весь ее настрой. Почти отбила желание поднять общий боевой дух. На мгновение ей даже стало дурно: казалось, Рон просто повредился рассудком на фоне тотального горя. И вряд ли она могла его винить.       Но… не сейчас. Мерлина ради, не сейчас, когда на кону стояла решающая битва и жизнь всего магического мира.       Жестоко не давать ему горевать? Возможно.       Но у них нет иного выбора.       И Гермиона наклонилась, обхватывая парня за плечи, сжимая их и уверенно заглядывая в опухшие от слез глаза:       — Рон, я здесь, слышишь? Я с тобой. Всегда была с тобой. Я понимаю, что тебе больно. Но сейчас нам нужно…       — Ах, нам нужно! — зло расхохотался Уизли. И вдруг рывком встал, хватая ее за плечи в ответ, жестко сбрасывая ее ладони, лихорадочно блестя глазами. — Кому нужно? Тебе? Малфою? Скажи честно, он околдовал тебя? Подкупил? Наложил Империо и заставил убить Лаванду?       Гермиона словно окаменела, испуганно глядя на агрессивного парня снизу вверх. Она его не узнавала. Боже, да такого Рональда она никогда не знала!       Причина в Лаванде? Так всё дело в ней?       Не в смерти отца и брата?       Лаванда, с которой он давно не в отношениях… И о которой он сейчас так страдает, хотя едва ли не час назад в Тайной комнате целовал ее, Гермиону!       — Рон, ты несешь бред. Отпусти, ты делаешь мне больно! — волшебница попыталась выпутаться из его рук, но тщетно. Уизли только встряхнул ее, со злобой приподнимая за плечи, заставляя встать на цыпочки.       — Я всегда для тебя был таким, Гермиона. Бредовым. Ненужным. Но и отпустить ты меня не могла, верно? — каждое его слово врывалось в ее мозг раскаленными иглами, выжигая шрамы так же, как пальцы оставляли синяки на плечах. — Ты могла ее спасти. Могла, но не стала, правда? Отвечай!       Гермиона замерла, чувствуя, как по щекам катятся слезы.       Боль и острое чувство вины захлестывало с головой, не давая дышать. Ей казалось, что если Рон разожмет сейчас руки, она упадет не на пол. А в саму бездну, прямиком в огненный ад. Точно в лапы демонам, радостно оскалившим свои вонючие пасти.       — Я бы никогда, Рон, — едва всхлипнула она дрожащими губами. — Я бы никогда… Я не специально. Я не смогла!       — Надо же, — безжалостно хмыкнул Уизли, безучастно рассматривая что-то в глубине ее глаз. — Не смогла она. А вот Малфой смог. Но слишком поздно.       И отшвырнул ее так, что Гермиона едва устояла на ногах.       — Лучше бы ты умерла, чем она.       Гермиона всхлипнула, прижимая ладонь ко рту. И затряслась, глядя как ее бывший друг опустился на пол, бережно беря ладонь мертвой Лаванды в свою руку. Как заботливо провел по длинным пальцам, пытаясь оттереть следы засохшей крови. И как поднес их к губам, целуя.       Он любил ее.       Похоже, он действительно ее любил…       Мир вокруг стремительно сужался, превращаясь в бездонный омут, в проклятую черную дыру. И никому вокруг не было никакого дела. Каждый оставался поглощен собственным горем. Переживал потрясение или упивался утратой.       Гермиона почти наяву услышала торжествующий змеиный смех Волан-Де-Морта.       Нет. Она не может позволить ему победить!       Ее взгляд в отчаянии забегал по опустошенным лицам. По живым и мертвым. Судорожно метался до тех пор, пока не наткнулся на еще одни рыжие волосы.       Джинни. Ну, кончено, Джинни!       Ей не должно быть наплевать на Гарри. Особенно на Гарри!       Но не успела Гермиона подойти ближе, как земля снова качнулась и начала уходить из-под ног.       У Джинни, сидящей на опрокинутой скамье, не было половины лица. Заклинание Беллатрисы поразило ее, расплавляя кожу. Бровь срезана, нос казался сплошным месивом, лоскуты качались у подбородка. Веко набухло и лопнуло, свисая лохмотьями, и было непонятно, пострадал ли сам глаз. Кровь пропитала рыжие волосы насквозь с правой стороны, медленными шлепками падая на пол.       — Джинни, — ахнув от ужаса, Гермиона нервно закусила ребро собственной ладони.       Нарвалась на ее отчаянный взгляд и, не сдержав слез, шагнула вперед, чтобы обнять подругу. Возможно, попробовать помочь вылечить. А если нет, хотя бы утешить.       Но та лишь опустила голову.       И от этого жеста защемило за грудиной, соляной кислотой омывая ребра.       Гермиона хотела подобрать слова, чтобы сказать хоть что-то. Хотя бы попытаться. Но едва открыла рот, как дорогу ей перегородила грузная женская фигура, и грубо схватила за руку, оттаскивая подальше:       — Не смей ее трогать!       Вздрогнув от неожиданности, Гермиона дернулась, пытаясь вырываться из неожиданно сильной хватки:       — Молли. Я хотела помочь.       — Помочь? Помочь?! — волшебница с непривычной силой тряхнула Гермиону так, что она с трудом удержалась на ногах. — Ты ей чем можешь помочь? Ты хоть кому-то здесь сможешь помочь?!       Набрав в грудь воздуха, чтобы дать отпор, Гермиона вдруг натолкнулась взглядом на маленькое, хрупкое тело Колина Криви. И замерла, забыв выдохнуть. Опостылевшее горе снова выжгло в легких весь кислород.       Нет. Конечно же нет. Никому из них она уже помочь не сможет.       — Молли, мне жаль, — девушка с горечью посмотрела на миссис Уизли, почти ее не узнавая. За одну ночь некогда жизнерадостная и суетливая женщина постарела на десятки лет. — Я бы хотела помочь. Но не в моих силах воскресить мертвых.       — Хорошо, что ты понимаешь хотя бы это, — голос миссис Уизли прозвучал неожиданно едко. Она наконец-то отпустила руку Гермионы. Но с такой брезгливостью, что даже не верилось.       — А чего я не понимаю? — нахмурилась девушка, машинально сжимая покрепче волшебную палочку. Голос ее невольно задрожал. — Молли, что вы имеете ввиду?       — Не понимаешь? Правда? Надо же. А всегда такой умной казалась!       У Гермиона буквально голова пошла кругом.       Это всё какой-то бред. Долбанный сюрреализм. Страшный кошмар, или того хуже — наступившая смерть и ее личный ад. Иначе как объяснить очередную моральную порку от самых близких, как ей казалось, людей?       Почему во всех грехах Волан-Де-Морта и его прихлебателей внезапно оказалась виновата она?       Сейчас, когда жизнь оставшихся стоит под большим сомнением?       Когда Гарри, возможно, в этот самый момент бесстрашно жертвует собой?       — Молли, в чем дело? В чем вы меня обвиняете? — в последний момент Гермиона все же сумела взять себя в руки. Ее голос больше не дрожал. Он буквально звенел от напряжения. — Что я сделала?       — Скорее, что ты не сделала, — гневно сузив глаза, увеличивая и без того огромное количество морщин, волшебница уперла руки в необъятные бока. — Ты не сделал ничего. Абсолютно ничего! Я считала тебя дочерью, я доверяла тебе. И что получила в ответ?       — А что вы полу… ох!       Гермиона охнула, когда волшебница снова вцепилась в ее руку чуть ниже локтя. Острые ногти впились в кожу даже сквозь ткань тонкой спортивной кофты, выдавливая кровь из до сих пор не зажившей надписи, оставленной Лестрейндж. А глаза ведьмы… девушка никогда не видела Молли в таком состоянии.       Они были бешеными!       — Тебя не было рядом, когда ты была нужна. Когда убили моего сына и мужа. Аберфорт сказал, что видел тебя с младшим Малфоем. Это так? Это на него ты променяла моего сына? Теперь ты на их стороне?       — Я была с Гарри, — от боли из горла Гермионы вырвался хрип вперемешку со слезами. Уизли, Молли Уизли, которая не была злой, которая только грозилась надрать уши своим сыновьям, но никогда не тронувшая их и пальцем, теперь давила на ее предплечье так, что едва не трещали кости. — Мы все помогали ему! Молли, пожалуйста… мне больно!       — Больно? Больно тебя, мерзавка? — неожиданно ядовитый шепот обжег ухо. — Это хорошо. Я хочу, чтобы тебе было больно. Чтобы ты страдала так же, как страдаю я. Как страдают мои дети.       — Но за что?!       Гермиона всё же смогла вырваться. Сумела отпихнуть от себя обезумевшую женщину, и прижать руку к груди, пытаясь убаюкать боль. Но она была ничем по сравнению с тем, что творилось в ее груди       Ей казалось, что внутри сидит кто-то большой. Мерзкий и колючий. Страшный. И теперь пытается выбраться наружу, раздирая ее нутро когтями. Медленно и неспешно разрывая органы, дробя кости и выламывая сведенные до судорог мышцы.       А по артериям неслось битое стекло.       Это хуже, чем Круцио — когда ранят те, кому ты доверяла.       И, как финальный аккорд среди минорных нот, абсолютно равнодушное и уверенное:       — Ты заслужила.       Как будто не ей это сказано. Не Гермионе Грейнджер, которая бросила всё на спасение этого мира. Все свои силы, знания, умения и ценности. Свою превосходную учебу. Экзамены, любимые предметы — львиная доля сил и времени всегда уходили на контроль за Гарри и Роном, которые обожали ввязываться в неприятности. Ее личную жизнь — нельзя встречаться с кем-то, не принимая во внимание острую потребность парней в ней, ее мозгах и советах. Возможное блестящее будущее, карьера, мечты и планы — всё это полетело в топку.       Ее семья тоже пострадала, в конце концов!       Гермиона буквально уничтожила саму себя. Стерла свое существование с карты мира, удалив воспоминания собственным родителям, дальним родственникам, соседям и многим другим, лишь бы не подвергать их опасности. Она исчезла из магловского мира, чтобы спасти волшебный.       Мир, который до сих пор ее не принимал.       — Вы не понимаете, — Гермиона всхлипнула в отчаянье, но заставила себя говорить. Как последняя надежда утопающего выплыть из шторма, не имея даже спасательного круга. — Пока мы спорим здесь, Гарри может умереть! Я понимаю, что вам больно. И мне очень жаль, если это по моей вине. Вы можете ненавидеть меня, проклинать и даже убить. Но потом. Молли, пожалуйста! Нам нужно сделать так, чтобы все эти жертвы оказались не напрасны! Вы — член Ордена и…       Хлесткая пощечина обожгла лицо.       — Не тебе говорить об Ордене! — глухой голос миссис Уизли выжигал на сердце кровоточащие раны. — Не тебе твердить о жертвенности! Я отдала всё, чтобы помочь Гарри Поттеру. Ты же не сделала ничего. Это тебя должны были изуродовать, а не мою единственную дочь!       Больно.       Гермиона едва дотронулась до горевший огнем щеки трясущимися руками, не в силах поверить.       Нет. Этого просто не могло быть.       Это шутка, верно? Просто чья-то злая шутка. Чье-то шальное заклинание, повредившее рассудок. Ее, Гермионы, Молли и Рона — неважно. Это просто невозможно!       И тихие, безжизненные слова, как последняя попытка достучаться:       — Молли, прошу. Гарри умрет, а Волан-Де-Морт…       — Закрой рот и не смей говорить о нем!       — Молли…       — Вон! — заорала миссис Уизли, внезапно выхватывая свою палочку из кармана старого фартука на животе. — Пошла вон!       И Гермиона сорвалась с места. Побежала, не разбирая дороги, не думая о том, что может сломать ноги или свернуть шею, налетев на один из многочисленных обломков или угодив в яму на раздолбанном полу.       Сердце билось на пределе возможностей, гоняя по венам истерику. Тело не разбирало дороги, спотыкаясь о крошево камней, налетая на косяки и колонны. Она аппарировала, не расщепившись только чудом, врезалась в стены, поскальзывалась на лужах крови, ударялась о сломанные перила и подворачивала ноги. Но всё равно бежала, оглушенная бешеным стуком крови в ушах.       Хотелось уйти как можно дальше, выше, быстрее — туда, где никто ее не найдет. Лишь бы никто не увидел, а хлесткие слова больше не ранили воспаленное сознание.       Эмоции были на пределе и, Гермиона рухнула на пол, разбивая колени, прямо посреди разрушенной Астрономической башни. Ее трясло от рыданий, буквально тошнило болью, а мертвая тишина накрывала монолитной плитой, размазывая измученную душу. Так плохо ей не было никогда.       А по углам, словно в насмешку, до сих пор лежали чьи-то неподвижные тела. Очередные сокурсники? Дети? Пожиратели? Уже не важно.       Скоро мертвых станет еще больше. Они проиграют — теперь ведьма понимала точно. Они проиграют, и все будут замучены, изувечены и убиты, а она ничего не сможет сделать. Ничего. Она бесполезна. Глупа и самоуверенна, если думала, что сможет все это остановить.       Просто идиотка, с чего-то решившая, что кому-то нужна. До нее никому не было дела. Они все упивались собственным горем, не понимая, что вот-вот его станет больше. Они умрут — весь магический мир умрет, погрузившись в пучину хаоса, бесконечных пыток, и окончательно превратится в кровавый праздник одного больного ублюдка.       Она не смогла это остановить. Не смогла… И Гарри больше нет рядом.       Но, может?..       Гермиона с трудом поднялась, почти не чувствуя ног из-за предательской слабости. Голова шла кругом, подошвы кроссовок скользили в дурно пахнущих лужах, но она заставила себя подойти к разрушенным перилам. Заставила поднять взгляд на чернеющий вдалеке лес, знакомый с первого курса.       В разодранной болью груди последним испуганным комком металась глупая, робкая надежда. Возможно, она всё не правильно поняла? Может, Гарри еще жив? Может, никуда не пошел, и сейчас всего лишь сидит где-нибудь внизу, во дворе замка, обдумывая дальнейший план?       Он бы так просто не сдался. Черт, Гермиона верила в это! И сама она сдаваться не должна, ведь…       Но из горла вырвался отчаянный, надсадный крик, когда над Запретным лесом вспыхнул изумрудный свет смертельного заклинания. Она знала этот цвет. Знала слишком хорошо, чтобы спутать с чем-то другим.       Гарри Поттер был мертв. Темный Лорд не пожалел сил и ярости, и его Авада стала видна даже из замка.       — Гарри, — с губ ведьмы сорвался жалобный всхлип. — Только не Гарри…       Не ее Гарри. Не ее лучший друг. Не Мальчик-Который-Выжил. Ведь его смерть давно уже стала синонимом слов «конец всему». Магглорожденным, полукровкам, предателям крови. Магглам. Прежним порядкам и устоям, семьям, самой магии и даже всему миру.       Теперь у них не было даже шанса.       Гарри пожертвовал собой, а Гермиона не сумела даже предупредить остальных. За что теперь бороться?       Какой смысл?       Услышать в очередной раз, что она могла их спасти, но не сумела?       Гермиона не помнила, как забиралась на перила, ничего не видя из-за непрекращающихся слез. Виски сдавливало, почти разрушая череп, в душе ворочалась пустота, устраиваясь поудобнее. Ей хотелось лежать поближе к отчаянью и безысходностью, уже раздирающими человеческое сердце на части.       Девушка даже не собиралась им сопротивляться. Зачем?       Всего один шаг и всё закончится.       Всего один шаг, не сводя взгляда с далекого леса, где только что умер ее единственный друг — последняя надежда волшебного мира.       Всего один шаг, и…       — Блять, Грейнджер, ты в конец ебанулась?!       И Гермиона рухнула, но не во внутренний двор замка, а обратно на твердый пол башни, ведомая чьей-то жесткой рукой. От удара спиной о камень выбило весь воздух из легких, а тело наконец-то стало чувствовать боль.       Словно из кровавого тумана перед глазами перед ней нависло разъяренное лицо Малфоя, чьи глаза потемнели от ярости. И отнюдь не фигурально — чернильная тьма затопляла его радужки, уродуя стальной цвет.       — Дура, тебе жить надоело? — падая на колени, схватив за плечи, парень встряхнул ее так, что клацнули зубы. — Решила, что Поттер сдох, и тебе пора следом?!       На глаза невольно навернулись слезы.       Гарри…       — Блять, — Малфой внезапно изменился в лице. Мышца на щеке дернулась, а тьма из глаз начала уходить столь же стремительно, как и приходила. И маг осторожно дотронулся до ее подбородка. — Грейнджер…       И она разревелась. Сильно, громко, не сдерживаясь.       Чувствуя, как боль затопляет ее сознание с новой силой, проникая в каждую клеточку ее измученного тела.       Она позволила горю и осознанию себя охватить. Забыть обо всем, и вцепиться руками в шею Малфоя, выплескивая со слезами всё, что накопилось.       Он ее не оттолкнул. Наоборот, крепко прижал к себе так, что едва не треснули ребра. Сидя на грязном полу, позволил спрятать лицо на своем плече, давая возможность оплакать гибель ее друга. Не обвиняя и не упрекая ни в чем.       Даже в слабости.       — Грейнджер, — шептал Малфой, зарываясь пальцами в ее растрепанную косу, продолжая прижимать к себе так сильно, словно хотел сделать ее частью себя самого. — Гребанная идиотка Грейнджер. Этот мир тебя не заслуживает. Чертов Поттер тебя не заслуживает.       — Гарри, он… — она хотела сказать, но не смогла. Давилась слезами и отчаяньем. Чувствовала, как начинает в них тонуть. Позвоночник немел, сознание туманилось, а конечности отказывались подчиняться. Совсем как в Тайной комнате.       Но тогда Малфой не дал ей утонуть. И сейчас не позволил, отстраняясь и обхватывая ее лицо ладонями, чтобы заглянуть в глаза:       — Я знаю, Грейнджер, знаю. Поттер мертв, Темный Лорд в ахуе, но вряд ли надолго. Он получил болезненный откат, а значит, еще один крестраж уничтожен. Осталась только Нагайна. Я чувствую, что он слаб. Остальные Пожиратели почувствуют тоже. Осталось совсем немного до победы, слышишь?       — Я не могу Малфой, — девушка затрясла головой, продолжая давиться слезами. — Я больше не могу выносить это всё.       — Ты можешь, — мягко, но непреклонно заявил маг, поглаживая ее щеки большими пальцами. — Если ты не сможешь, то больше никто. Никто не будет бороться с Волан-Де-Мортом, если не станет тебя.       — Я не нужна им, — тихо прошептала Гермиона, вспоминая Рона. Джинни. Молли Уизли. — Я им больше не нужна…       — Ты мне нужна! — разозлившись, рыкнул Малфой, неожиданно отстраняясь, нависая над ней, сидящей на полу, с высоты собственного роста. — Грейнджер, даже если весь гребанный мир от тебя отвернется, плевать! Я буду рядом с тобой до конца. Мне не победить в одиночку.       Гермиона уже не плакала — она могла только хныкать, как маленький, брошенный всеми ребенок. Запустила пальцы в растрёпанные волосы, и с силой сжала их, натягивая до боли, чтобы хоть как-то предотвратить истерику:       — Я не могу, Малфой. Я больше не мо-гу. Я устала быть сильной. Я так устала…       — Тогда не будь ей, — неожиданно серьезно предложил Малфой, протягивая ей руку. — Будь той, кем у тебя всегда получалось лучше всего. Умной. Сильным буду я.       Гермиона онемела от неожиданности.       Но глаза цвета серебра неотрывно смотрели в глаза цвета темной карамели. Она не верила своим ушам.       Впервые… впервые кто-то подумал о ней? Не давил, не напоминал о долге, не бросал обвинения и даже не упрекал в том, что она сделала недостаточно.       Ее бывший школьный враг и Пожиратель Смерти. Драко Малфой, чистокровный лорд, он… не заставлял быть ее сильной? Это шутка?       Неужели со смертью Гарри Поттера мир действительно перевернулся?       Губы Малфоя дрогнули, словно он хотел что-то сказать. Но он промолчал, продолжая внимательно смотреть, до сих пор не убирая руку.       И она ее приняла. Робко протянула свою, вкладывая ладошку в его ладонь, кажущуюся такой огромной. Почувствовала рывок, оказалась на ногах, ощутила сомкнувшиеся на талии руки.       Как и вздох облегчения в свою макушку:       — Умница.       Она промолчала, утыкаясь носом в его кожаную куртку, пропахшую потом, кровью, гарью и незнакомым одеколоном. Она пыталась дать себе зарок не привыкать слишком сильно.       И все равно, цеплялась за смесь этих запахов, как за единственный маяк. Впитывала ощущение сильных рук на своей спине, растворялась в чувстве защищенности и спокойствия, исходящих от его тела.       И позволила себе то, чего не позволяла раньше никогда.       Побыть слабой.       И время уже абсолютно не имело никакого значения. Друг, враг, соперник… Война стерла все существующие границы, расставив всё по своим местам. Показала, кто кем является на самом деле. Обнажила звериный оскал близких, казалось, людей, и наоборот, заставила спрятать клыки того, кого все раньше считали чудовищем.       Всё перевернулось — вся ее жизнь полностью перевернулась.       И единственной путеводной звездой в этой чехарде уродливых потрясений стало четкое, размеренное биение сердца в груди некогда ненавистного ей слизеринца.       Когда над Запретным лесом, еще вдалеке, раздались первые странные хлопки, Гермиона даже не вздрогнула.       — Грейнджер, — она почувствовала, как сильные руки сжались на ее талии.       — Я знаю, — тихо прошептала Гермиона, не отрывая глаз.       Она понимала, что это значит. Легко сумела различить звуки взрывающихся фейерверков.       Темный Лорд, убив Гарри Поттера, торопился праздновать победу, упивался беззаконием и предвкушал свое кровавое пиршество. Он спешил разделить свой триумф с теми, кто будет сломан и раздавлен его главным «достижением» — убийством подростка, на которого ему указало пророчество сумасшедшей Трелони.       — Он идет сюда, верно?       — Хотел бы я сказать, что он сдох от радости, и его труп доедают кентавры, — смешок Малфоя над ее головой отдавал легкой нервозностью. — Но так откровенно лгать тебе, Грейнджер, я не могу.       Гермиона, глубоко вздохнув, стараясь запечатлеть в памяти аромат его одеколона, разжала руки, открывая глаза. Вот и всё.       С минутной слабостью настала пора прощаться. Малфой был прав: в конце концов, у этого мира, кроме них, практически никого не осталось.       И сам блондин не стал ее останавливать. Но когда волшебница встала у относительно целого участка перил, пристально вглядываясь вдаль, обе его руки ненавязчиво легли на холодный камень по обе стороны от ее тела. Гермиона чувствовала спиной тепло его груди, ощущала едва уловимое дыхание на своей макушке. Но даже не думала сопротивляться.       Так она чувствовала себя спокойней и гораздо, гораздо увереннее.       Как будто ей по плечу всё, что угодно — до тех пор, пока Драко Малфой стоит за ее спиной.       И всё же, кажется, ее голос дрогнул:       — Они идут сюда.       — Верно, — хладнокровно заметил слизеринец, так же вглядываясь вдаль. Кажется, он успел применить невербальное заклинание бинокля, потому как увидел то, чего не смогла различить Гермиона. — И их осталось гораздо меньше, чем я думал. Но всё еще достаточно для бойни. Однако… защиты на Нагайне я больше не вижу.       — Ты действительно думаешь, что мы сможем ее убить? — тихо спросила Гермиона.       Конечно, она хотела узнать иное. Но не смогла себя заставить спросить о Гарри или хотя бы о его теле — язык намертво прилип к небу.       Да и не нужно было спрашивать, Малфою достаточно ее мыслей. Даже без легилименции, он наверняка понимал, о чем она думает. Он всегда был умен и очень проницателен… Но раз теперь промолчал, значит, всё на самом деле очень плохо.       — Не можем, а убьем, Грейнджер, — его злую, циничную усмешку она скорее почувствовала кожей головы, чем услышала в голосе. — Ты просто не представляешь, как долго я мечтал поиграть в таксидермиста.       — Даже спрашивать не хочу, куда ты планируешь поставить ее чучело, — отказываясь даже представлять себе эту картину, Гермиона мотнула головой. И добавила тихо, почти на грани слышимости. — Главное, чтобы у нас получилось.       — Получится, Грейнджер, — Гермиона почувствовала, как ладонь слизеринца накрыла ее и слегка сжала. — Главное в это верить.       Это попахивало гребанным сюрром, но волшебница сумела фыркнуть:       — Говоришь, совсем как Дамблдор.       — Ну, тогда заавадь меня, если я еще раз подумаю о подобной херне, — негромко усмехнулся Малфой. А потом вдруг замолчал, как будто задумчиво.       Гермиона не стала ему мешать, по-прежнему вглядываясь вдаль.       Вспышки заклинаний, громкие возгласы, красные и зеленые искры, даже фейерверки — толпа Пожирателей с каждой минутой неотвратимо приближалась к Хогвартсу, уже неорганизованной, непонятной гурьбой.       У них оставались едва ли минуты последнего мнимого спокойствия, и глупо было их тратить на что бы то ни было.       Однако Гермиона чуть не вздрогнула, когда ее шеи с тыльной стороны коснулись прохладные пальцы, убирая растрепанную косу.       — Что ты делаешь? — невольно замерла она, но даже не подумала сопротивляться.       Бред или нет, но всего за одну ночь ее доверие к Малфою с отметки «да ни за что» устремилось куда-то к «безгранично и навсегда».       — Это древний амулет нашей семьи для защиты от легилименции, — она услышала, как тихонько щелкнул замочек на крупной, явно мужской цепочке. — Передается из поколения в поколение, от наследника к наследнику. Он не даст Реддлу возможности влезть в твою голову, если сегодня что-то пойдет не так.       — Но разве его можно передать так просто? — удивилась Гермиона, разворачиваясь к блондину лицом, и машинально касаясь амулета пальцами. Удивительно, но он не причинял ей боли, хотя, казалось, должен был, по всем магическим законам.       Фамильные ценности не признают чужие руки, особенно грязнокровок.       — Ты еще не поняла, Грейнджер? — иронично вскинул брови Малфой. — Я могу многое. И, возможно, когда-нибудь я тебе расскажу тебе о том, почему мне плевать на все магические запреты, наложенные моими же предками. Главное, выживи сегодня. Любой ценой.       Волшебница, не удержавшись, коснулась пальцами широкого кольца, висящего на цепочке, рассматривая старинные серебряные руны на нем, жалея о том, что нет времени на перевод. Слова слизеринца она не комментировала вслух — они оба понимали, что развязка сегодняшних событий может обернуться в любую сторону.       Малфой дал ей еще несколько мгновений, прежде чем провел над амулетом ладонью, скрывая его заклинанием невидимости.       Гермиона не сомневалась — оно продержится долго. Даже она теперь не чувствовала украшения, но ровно до тех пор, пока цепочка и кольцо на ее шее слегка не нагрелись, словно предупреждая о вторжении.       — Отлично, — довольно блеснул серебряными глазами Малфой. — Оно работает. Даже я не могу проникнуть в твои мысли. Значит, красноглазому уебку и рассчитывать не на что.       Девушка вяло улыбнулась, наощупь заправляя кулон под ворот кофты.       Это радовало, с одной стороны. Она всю ночь буквально мечтала о том, чтобы нахальный блондин прекратил шляться в ее голове, как у себя дома.       Но с другой… без его ядовитых реплик она как будто будет чувствовать себя одинокой.       — Я верну его, когда всё закончится, — невесть зачем пообещала вдруг Гермиона. — Ни к чему фамильной реликвии Малфоев находится в чужих руках.       — Еще скажи, грязных, — криво усмехнулся блондин. А после, совершенно неожиданно, коснулся ее щеки, чтобы заправить за ухо прядь выбившихся из косы волос. — Грейнджер, мы оба знаем, что это необходимость. Но если тебе станет легче, даю слово: с амулетом или без, я больше никогда не полезу в твою голову. Если сама не попросишь.       Но Гермиона, вместо ответа, вдруг подалась вперед и крепко-крепко обняла слизеринца, пряча лицо на его груди.       Всего на одно мгновение. Всего один раз. Даже зная, что он может ее оттолкнуть.       Но вместо тычка и саркастичных слов, она почувствовала широкие, успокоительные ладони на своей спине.       И тяжелый вздох в макушку:       — Просто выживи, Грейнджер. Это всё, о чем я прошу.