Часть 24

      Сентябрь 2008 года                     Это было, как кошмар наяву.       Как старый, страшный, и невероятно реальный сон — когда ты бежишь от первобытного ужаса без оглядки, но не можешь оторваться даже на шаг. Обливаешься потом, почти теряешь сознание, чувствуешь, как останавливается сердце, холодеют руки и ноги. Понимаешь, что это лишь сон, но всё равно никак, просто никак не можешь проснуться.       Вот она, Молли Уизли, ее оживший наяву кошмар.       Постаревшая на десятки лет, но, кажется, сумевшая оправится от нанесенных ран. Короткая, стильная стрижка, эффектно подчеркнутая модным окрашиванием седина. Полностью деловой гардероб, никаких больше мешковатых платьев и фартуков, строгий брючный костюм багряного цвета с песочной отделкой, идеально подчеркивающий новую фигуру.       За последние годы Молли сильно похудела. Умелый макияж и чары гламура скрывали морщины и иные возрастные недостатки — близнецы никогда не жалели денег, и их мать ни в чем не знала отказа. Кажется, вроде даже стала управляющей в одном из филиалов их магазинов где-то за границей. В Испании вроде? Или в Италии?       Не важно, Господи!       Важно лишь то, что глядя на нее сейчас, Гермиона всё равно видела ее прежнюю, в старом домашнем платье, выцветшем от времени, уляпанном пятнами нескончаемых домашних забот. Цветастый, блеклый от частых стирок фартук, в одном из многочисленных карманов которых скрывалась потертая волшебная палочка.       Палочка домохозяйки, которая, однако, забрала жизнь Беллатрисы Лестрейндж.       И палочку эту сжимала сухая, морщинистая рука, однажды ударившая ее, Гермиону, по лицу, обвиняя в том, чего она не сделала.       Не спасла Артура. Не уберегла Перси. Не защитила Джинни и не смогла помочь остальным. Не сумела даже остановить Сивого, когда тот накинулся на Лаванду Браун — просто внезапно оказалось, что убить кого-то, даже врага, на самом деле не так уж и просто…       Но кому до этого было дело?       В решающий момент Гермиона проявила слабость. Выбрала защиту не тех, кого следовало по чужому мнению. Заслужила ненависть, презрение и отказ в помощи тогда, когда жизнь чудом оставшихся в живых буквально висела на волоске.       И десять долгих лет жила практически в бегах, не зная, как отныне смотреть в глаза тем, кого когда-то считала самыми близкими людьми. Почти семьей.       Но самое ужасное в том, что вскоре они забыли об этом. Все их слова в Хогвартсе были всего лишь словами — быть может, жесткими, обидными, но ничего не значащими. За них тогда говорила боль утраты, а не они сами. Они не предавали им значения, списывали на адреналин, не видели ничего зазорного во вспышке гнева и отчаянья. Не стыдились их. Не жалели. И считали ее реакцию глупостью.       Но Гермиона знала, что именно в такие моменты в людях поднимала голову злобная правда. Как и при употреблении убойной дозы алкоголя, истинное отношение прорывалось наружу.       Наутро, как правило, об этом благополучно забывали. Так и вскоре после победы семейство Уизли научилось жить заново, уже без некоторых членов своей большой семьи. Тяжело, как моральная травма, или неприятно, как похмелье, но они забыли. Не предали значения тому, что неосторожными, злыми словами разъебали чужую жизнь на ошметки.       Гермиона же старалась выжить в одиночестве, безостановочно виня себя в том, что не сумела кого-то спасти. Каждую ночь она видела во снах лица погибших, особенно часто ей снилось бледное лицо маленького Колина. Часто она просыпалась от собственного крика — ей снилось, что она не сумела спасти Тонкс, и ее всё же похоронили заживо. Она видела, что она жива, понимала, что это лишь заклятие, но ее не слушали: Рон снова и снова лепил ей пощечину, а в тот момент в гроб Тонкс уже по-маггловски забивали гвозди…       Ей могло не сниться ничего вообще, лишь только звук земли, неотвратимо падающей на закрытые крышки бесчисленных гробов. Бесконечный плач, воцарившийся на кладбище Хогсмида. И ее собственный, беззвучный крик отчаянья, когда она долбилась в дверь дома ее собственных, перепуганных родителей, которые теперь ее не знали…       К своему ужасу, только сейчас она начала понимать — если бы Северус не оставил ей Лили, наверное, она всё же сошла бы с ума. И, не выдержав груза вины, и завершила то, что начала когда-то на краю Астронамической башни.        Не ценность собственной жизни удержала ее на краю. А лишь невинные, перепуганные детские глаза, до боли похожие на бездонные черные омуты жестокого в своих речах зельевара.       Волшебница сама до конца не осознавала, но оба раза от смерти ее спасло не собственное «я», и не любовь к самой себе. А чужие люди, которые ценили ее гораздо больше, чем она сама.       — Гермиона! — радостно помахал ей тем временем Рональд.       Больно.       Рука Гермионы, абсолютно ледяная, сухая и какая-то механическая, судорожно сжала перила, увитые цветами, не обращая внимания на то, что шипы наколдованных роз вспарывают кожу ладони, покрытую вязью мелких, почти незаметных шрамов — следы острых осколков оконного стекла, впившихся, когда она, оттолкнув Гарри от летящего в него заклинания Беллатрисы, упала на пол.       — Ну, наконец-то, — постукивая острым носком туфельки по бархатной дорожке ковра, устилающего лестницу и площадку перед ней, недовольно отметила Джинни. — Я уже и не чаялась тебя найти!       Еще больнее.       Ноги ватные и абсолютно не слушаются, каблуки ее туфель словно утопают в вязкой массе болотного берега. Шаг, еще шаг, и еще один — всё глубже погружаясь в вонючую ряску, которая вот-вот поглотит ее с головой.       И нужно остановиться, но сил нет.       Почему отсюда нельзя аппарировать? К чему все эти министерские запреты? Для чего обеспечение безопасности, если нападение со стороны сейчас гораздо предпочтительнее, чем ее личная, непрекращающаяся все эти годы геенна огненная?       — Гермиона, дорогая, — сухо, но вроде как радостно расплылась в улыбке Молли. — Рада тебя видеть.       Гермиона почувствовала, как к ее горлу подбирается тошнота. Несмотря на наложенные чары, она явственно видела «утиные лапки» в уголках ее глаз и губ. И этими морщинами, оставленными даже не возрастом и перенесенными потрясениями — а чистой фальшью, Молли как никогда ясно напомнила ей Долорес Амбридж.       Как в тот момент, когда она, чуть не применив к Гарри Круциатус, всё решилась отвести их в Запретный лес.       С той же улыбкой треклятая министерская ведьма в розовом оставила на руке Гарри нестираемые следы.       Но шрамы Гермионы были во сто крат глубже и уродливей — они навсегда запечатлелись в ее душе.       — Безусловно рада твоему присутствию, — тем временем, словно не замечая реакцию волшебницы, Молли Уизли шагнула вперед, небрежно поведя плечом и улыбаясь. — Мы можем поговорить наедине?       Ослабевшие пальцы Гермионы безвольно разжалась, выпуская бокал.       Но до того как хрупкое стекло рухнуло на пол, его подхватила другая, гораздо более твердая рука, самоуверенно блеснувшая серебром гоблинской работы в тусклом свете зачарованных свечей.       — Грейнджер?       — Малфой?       Гермиона не поверила своим глазам.       Малфой не просто объявился прямо перед ней и поймал выпавший из руки бокал. Но и испарил его в воздухе, чтобы следом встать, загораживая своим тренированным телом весь обзор, приводивший ее в состояние неподвижного, животного ужаса.       — Драко, я… — она не смогла говорить. Не сумела найти в себе силы, чтобы произнести хоть слово.       Лишь безотчетно вцепилась с лацканы его пиджака, беспомощно заглядывая в глаза, отчаянно жалея, что всё же надела амулет.       Слова вместе с хрипом невысказанных рыданий застряли в ее горле. Ей было нужно, почти жизненно необходимо, чтобы он сам заглянул в ее мысли. Мысли, которых не было — вместо них засел какой-то странный, сюрреалистичный, первобытный страх.       Но напарник понял ее без слов и даже легилименции. Снова.       — Тише, — обхватив ее лицо ладонями, мягко, но непреклонно не давая смотреть никуда, кроме его стальных глаз, откликнулся Малфой. — На меня. Смотри на меня. Ты меня слышишь, Грейнджер?       Слышала?       Она ни хрена не слышала.       В голове словно образовался вакуум, а сознание постоянно пыталось ускользнуть, в то время как взгляд, против воли, собирался устремиться в сторону всего семейства Уизли. Как гребанный стокгольмский синдром — идти туда, где тебе снова сделают больно.       — Гермиона! — девушка почувствовала, как чужие пальцы чуть сильнее сжались на ее скулах, возвращая внимание. — Ты не обязана, слышишь? Я здесь в любом случае. Я рядом, чтобы не случилось.       Гермионе внезапно захотелось заплакать.       Он здесь?       Он, правда, будет рядом? Даже после всего, что они, не подумав, наговорили друг другу?       Кажется, по ее щеке все же сбежала одинокая слезинка, потому как Малфой стер ее подушечкой большого пальца, говоря внезапно-хрипло, но уверенно:       — Я здесь, Грейнджер. До тех пор, пока я тебе нужен, я всегда буду рядом. Ты можешь посылать меня нахер, проклясть, отчитать за воровство или даже снова накормить холестериновыми тостами — я всё равно останусь.       У Гермионы вырвался смешок. Слабый, неуместный, почти незаметный — тот самый долбанный смех сквозь слезы.       Малфой всегда знал, как подобрать нужные слова. Но, самое главное — он не ушел. Даже не смотря на ту боль, что она намеренно пыталась ему причинить.       Тот самый маяк с умопомрачительным одеколоном, держащий ее на краю воспаленного сознания.       — Гермиона? — снова выбивая крохи почвы, собранные с таким трудом, раздался снова голос миссис Уизли. — Так мы можем поговорить?       Волшебница вздрогнула. Сильно и отчетливо, не удержавшись.       Но прежде чем лестница снова стала уплывать у нее из-под ног, пальцы Малфоя крепко ухватили ее за подбородок:       — На меня, Гермиона. Смотри только на меня.       И она смотрела. В глубокую сталь его глаз, медленно, но верно меняющих цвет на тягучее, словно бархатное серебро. Оно манило. Подчиняло и успокаивало, будто теплый, мягкий, домашний плед, обнимающий продрогшие плечи после прогулки по дождливому осеннему парку.       В нем хотелось раствориться, но, еще больше — довериться. Снова сделать то, чего не делала уже десять лет подряд. Спрятаться за ним, чувствуя себя невыразимо слабой, но абсолютно защищенной.       Гермиона всем сердцем ненавидела это выражение, считая его абсурдным. «Как за каменной стеной». Магия рушила любые стены одним заклинанием, не говоря уже о динамите. Но для Лили она всегда старалась стать этой стеной, оберегая от любых бед. И всё же понимала его несовершенность.       Но только теперь осознала его правдивость. Похоже, просто раньше она не встречала ту стену, которую нельзя снести.       Точнее, встречала однажды. Но это было, как казалось, лишь в моменте.       А теперь эта стена снова защищала ее от самой сильной боли, распахнув свои дьявольские крылья, окровавленные, но надежные. Слизеринец защищал ее от Гриффиндора — что могло быть прозаичнее?       — Я этого не вынесу, — безотчетно прошептала она, хватаясь своими ладошками поверх его, испуганно заглядывая в глаза бывшего сокурсника. — Я не смогу, Драко.       — Твое слово закон, Грейнджер, — спокойно, но непримиримо припечатал Малфой. — Захочешь уйти — мы уйдем. Захочешь, чтобы Уизел сдох — и я тоже долго думать не стану. Хочешь поговорить…       Гермиона видела, как скрипнули его зубы, а серебро глаз на миг блеснуло закаленной сталью.       — Я останусь. Но за последствия не отвечаю.       — Гермиона Джин Грейнджер! — послышалось откровенное шипение Джинни. — Это уже не вежливо, в конце концов!       Гермиона понимала, что вокруг люди — много людей. Чертовски много людей, и непростительное количество репортеров, жадно следящих за ними в предвкушении новых сплетен. Они и без того привлекли много внимания одним своим появлением: Гермиона, которая не появлялась на главном празднике волшебного мира годами. Малфой, которого тоже не было целых десять лет. Да и Молли Уизли, которая так же не баловала публичный мир своим появлением…       Отказ будет громким, скандальным и ужасным. И можно сколь угодно плевать на последствия, но чем резче отторжение сейчас, тем дольше будут длиться скандалы и слухи в прессе.       Намного проще, для собственного успокоения, закончить всё сейчас. И пусть «Ежедневный пророк» посудачит некоторое время о внешних признаках некого разлада, достоверной информации у них не будет.       Иное дело, если устроить скандал и публичное бегство.       Работа, как и персоны авроров, должны оставаться в тени.       — Я иду, — в конце концов, заставив себя говорить, откликнулась Гермиона хриплым голосом. И не удержавшись, снова обратилась к Малфою, едва коснувшись безвольными пальцами его щеки. — Ты же пойдешь со мной, правда?       Ей показалось на миг, что он откажет.       Обвинит ее, как когда-то, в глупости, самоуверенности и долбанутой гриффиндорской гордости. Припомнит ее упрямый отказ от его помощи и попытки играть в самостоятельность. И не забудет упомянуть болезненное предупреждение о возможном запрете общаться с Лили.       Он же бывший Пожиратель Смерти, в конце концов. Наследник великого рода. Тот самый Малфой-младший, слизеринский принц. Он не может вечно терпеть насмешки и оскорбления в свой адрес, не может всегда игнорировать различия между ними. Да и ее намеренный игнор тоже выдерживать не сумеет: Малфой привык всегда получать всё или ничего. Одной игры ему уже мало.       А Гермиона никогда не давала ему ничего, кроме проблем. Само их общение, вынужденное или нет, попирало вековые устои. И если раньше совместная работа обуславливалась лишь жизненной необходимостью, то теперь видимые препятствия попросту не котировались.       Но вместо ожидаемого отторжения блондин на миг прикрыл глаза, пряча эмоции и, перехватив ее ладонь на своей щеке, невесомо коснулся ее губами:       — Я всегда с тобой, Грейнджер. Всегда. Ты же помнишь: просто будь умной. Сильным буду я.       И будь проклят этот мир — она готова выдержать что угодно, лишь бы рядом с ней, плечом к плечу, снова встал Драко Малфой.       — Гермиона!       И волшебница резко отклонилась, цепляя на лицо самую искреннюю из собственного арсенала вежливых улыбок — ту, на которую была способна на данный момент. Но глаза ее как будто остекленели, лишь бы не принимать реальность. Едва ли она способна была воспринимать окружающую действительность.       Однако она почувствовала, как по ее предплечью пробежались чуткие мужские пальцы, чтобы следом за этим намертво переплестись с ее, слегка сжимая. Словно повторяя — я рядом. Обжигая древней, темной магией, ее левую руку и его правую.       Больно.       Но уже так сладко знакомо.       Та боль, что в итоге приносит лишь успокоение.       И сухие слова сорвались с одеревеневших губ быстрее, чем она сумела их осознать:       — Прости, Джинни. Да, миссис Уизли. Разумеется, мы можем поговорить.       — Я провожу, — сияя всеми зубами сразу, тут же сориентировался Рон.       Правда, едва ли он догадывался об истинном положении вещей. И уж точно не помышлял о том, что его бывшая школьная подруга и шага не сделает без помощи некогда главного школьного соперника.       Он косил взглядом так и эдак, но явно не рассчитывал на присутствие Малфоя при разговоре. Бледнел лицом, когда слизеринец молча вел Гермиону через толпу оживленно переговаривающихся волшебников, и пошел гневными пятнами, когда заклятый враг, подхватив у пробегающего официанта бокал с огневиски, молча передал его напарнице.       Хвала Мерлину, идти было недалеко — Рональд заранее приметил небольшое помещение аккурат под главной лестницей, темное и порядком пыльное, заставленное запасными стульями и прочей ерундой.       — Гермиона, в конце концов, это не прилично! — оказавшись в тени изогнутой лестницы, но еще не заходя в подсобку, где уже скрылась его мать, негромко прошипел Уизли. — Ты же не собираешься его тащить с собой?       — Ты о бокале? — мельком взглянув на стакан в своей руке, Гермиона внезапно усмехнулась… и залпом опустошила крепкий напиток до дна. — Теперь проблема решена, надеюсь?       — Я не об огневиски!       — Ну, тогда всё еще проще, — повинуясь внезапному порыву, волшебница вытянула ладонь с установленным на ней стаканом.       Как чувствовала — небрежный щелчок пальцев Малфоя, и емкость просто испарилась, не оставив даже следа.       Точно так же, как по дороге испарилась бесследно Джинни, явно направленная, чтобы оградить Гарри от нежеланного вмешательства в случае его появления.       Гермиона почти узнавала Рона: хорошего стратега, тщательно продумавшего все ходы.       Но ей, не смотря на внутренний, тщательно сдерживаемый мандраж, всё еще было интересно. Учел ли он в своем плане Малфоя?       — Ты понимаешь, о чем я. Не притворяйся глупой! Малфой никуда не пойдет, — вроде как скрипнув зубами, явно прошипел Рональд. — Это семейный разговор.       — Да? — безмерно удивилась Гермиона, почти даже не фальшиво. И вроде бы даже как успокоилась, опираясь на локоть Малфоя, подпитываясь его уверенностью и вполне осознавая это. — В таком случае, я тоже никуда не иду. Потому что, как ты верно сказал, Рональд — это семейный разговор. Едва ли мне есть там место.       Рон скрипнул зубами. И на этот раз уже вполне отчетливо.                     ***              Рожу Вислого надо было видеть.       Тот неловкий момент, когда всё вроде шло пол намеченному плану, но в последний момент дало сбой из-за незначительной мелочи.       Незначительной?       Хрена с два.       Малфой станет ебучим неприступным Хогвартсом, если потребуется, но не позволит даже рыпнуться в сторону Грейнджер. Он бы вообще сразу не допустил даже намека на этот злоебучий разговор, зная заранее, что ни хера хорошего он не принесет. Но если его напарница сказала «да», кто он такой, чтобы спорить?       Едва ли это ей нужно самой. Попытка сбежать от посторонних глаз, последний шанс на мирное урегулирование, дань заебавшей памяти трагичных событий — да, это в ее духе. Что ж, он позволит. Наступит на горло собственническому инстинкту, требующему порвать эту долбанную семейку, и даже милостиво подождет развязки.       Просто во имя ее титанических усилий, которые не должны пройти даром.       А дальше — сам Мерлин вам судья, даже не Салазар, явно менее терпимый к подобного рода херне.       Хотя, по скромному мнению самого Малфоя, вопреки аврорскому кодексу и клятве Визенгамоту, семейка Уизли, за редким исключением, давно должна висеть на вершине Астрономической башни, желательно кишками наружу.       Поговорить он, блять, удумал.       А нахуй прямым курсом не пошел бы?       — Хорошо, — Уизел вынужден был согласиться на условия Грейнджер, но только ввиду кучи свидетелей, ошивающихся неподалеку. — Но только если тебе так будет легче. Однако я вынужден просить о его молчании, Гермиона. Ты можешь наложить заклинание?       И тут Малфой, как говорится, знатно охренел.       Но вместо него вовремя среагировал Грейнджер:       — Рон, ты в своем уме? Честное слово, мне проще послать тебя, чем соглашаться… на всё это! Ты хочешь поговорить — хорошо, я согласна. Но либо на моих условиях, либо никак. Третьего попросту не дано!       Удивительное, ебать его в рот, чувство.       Вроде всё та же защита, малость инфантильная и даже наивная, о которой он не просил. Но теперь это пиздец, как приятно.       Ровная, идеальная осанка, шикарный разворот точеных плеч. Острый подбородок, вскинутый в долбанном гриффиндорском упрямстве, которое его завлекало и раздражало в равной мере. Звонкий голос и нестерпимый блеск темно-карамельных глаз.       Блять.       Да, это снова та Грейнджер, которую он обожал и фактически боготворил. Перед которой готов был преклоняться, а еще — за которую убил бы, не задумываясь.       Чертова малышка Грейнджер.       Единственная и неповторимая. Сильная и непоколебимая, смелая и отверженная. Идущая до конца, и всё же, остро нуждающаяся в нем.       От чего-то Малфой был уверен — с этой же упертостью и бесстрашием она не только ринется на защиту Лили, но и станет защищать его, Малфоя. Перед прессой, судом, Поттером или даже Богом — не важно. Хоть перед самим Сатаной. Причем прямо так: в узком платье, на тонких, неудобных каблуках, с обнаженными, хрупкими ключицами и незащищенными запястьями, без волшебной палочки в зоне прямого доступа.       Обманчиво-безопасная, трогательно-ранимая и охеренно-упрямая.       Потрясающая женщина.       Потрясающая, охуенная и непревзойденная, мать его, женщина.       Поттер был прав — от нее не просто сносит крышу, ее рвет ко всем чертям. Только за одну ее слезинку Малфой уже готов разобрать Уизела по запчастям, и не только его — его гребанную мамашу тоже. Но Грейнджер всё еще его тормозит, и его послушание дорого стоит.       И Малфой снова позволит манипулировать собой, но только до приемлемых пор. Пока это не начнет откровенно вредить ей самой.       Не ценишь ты этого Вислый. Ох, не ценишь!       — Хорошо, — вынужден был согласиться Уизли, не иначе как избегающий прямого прилюдного скандала. — Идем.       И они вошли.       Каморка под парадной лестницей удручала — вместительный чулан, с которого смахнули пыль, и ничего больше. Посреди него, раздраженно постукивая пальцами по бедру тонких брюк, уже ждала Молли Уизли — изменившая облик женщина, никак не поменявшая к себе отношения.       Усмехнувшись, Малфой небрежно перевернул ближайший стул, и верхом сел на него, закуривая, пока Уизли запирал тонкую дверь заклинанием.       «Семейный» разговор, серьезно? Это должно стать твоим методом воздействия на Грейнджер?       Браво, Вислый. На что ты рассчитывал вообще?       Перепугать ее до полусмерти и массовым моральным давлением заставить встать на твою сторону?       — Гермиона, ты уверена, что есть необходимость присутствия… — с губ пожилой волшебницы едва не соскочило пресловутое «этого», но всё же она сумела сдержаться в последний момент. — Малфоя? Это семейный разговор.       На что сам Малфой, абсолютно не церемонясь, передал подкуренную сигарету Грейнджер и, достав вторую, наконец-то закурил сам.       Вот теперь, пожалуй, он готов вытерпеть пару минут этого бразильского сериала. Ну, или как там у магглов называется эмоциональная, растянутая во времени тягомотина, абсолютно не имеющая смысла и обоснования?       — Годрик, ты еще и куришь!       — Миссис Уизли, — холодно заметила его напарница, осторожно выпуская дым, но не отдаляясь от него даже на шаг. — Вы хотели поговорить. Я готова вас выслушать — но только на моих условиях. Как и прежде, я доверяю Драко не только свои секреты, но и собственную жизнь. Если вас это не устраивает… что ж, всем будет проще разойтись прямо сейчас.       — Но как он связан с тобой?       — Он мой друг и напарник, как минимум, и этого достаточно, — холодно отрезала Грейнджер. — Вас именно это волнует?       И тут некогда рыжая волшебница, почтенная мать семейства, вдруг резко вдохнула:       — А ты знаешь — да. Именно это меня и волнует!       Ну еб твою мать, какая неожиданность-то!       — Простите, — закашлявшись, кудрявая ведьма с трудом, но всё же сумела взять себя в руке. — Молли, а какое отношение это имеет к вам?       На что старшая Уизли хмыкнула, упирая руки в бока, совсем как когда-то:       — А, по-твоему, уже не имеет? Или ты больше не принадлежишь моей семье?       И тут Малфой знатно, по всем законам жанра, просто охренел.       Даже Люциус, в его лучшие годы, себе такой херни не позволял.       — Что, простите? — непонимающе моргнула Грейнджер. И недоверчиво тряхнула головой, заодно стряхивая пепел прямо на пол. — Нет, я, должно быть, ослышалась. Что значит «принадлежу вашей семье»? Молли, вы точно не ошиблись в формулировке?       — С чего я должна ошибиться? — сдвинула волшебница брови. — Рон четко дал понять, что сделал тебе предложение, и ты ответишь согласием. Нет, я допускаю, что он мог выразиться непонятно, в конце концов, мужчины всегда невнятны и зачастую стеснены в подобного рода вещах. Но ты же умна, Гермиона. Ты не могла не догадаться о его чувствах, которые не остывали на протяжении долгих лет. Он так тебя ждал!       И, блять… было бы смешно, если бы не было так грустно.       Ладно, это реально было смешно — настолько, что Малфой, не выдержав, откровенно заржал, выпуская клубы табачного дыма в воздух.       Нелепее херни он за всю свою жизнь не видел. Он-то боялся, как параноик, что эта долбанная семейка причинит его напарнице боль… Но на деле они, кроме истеричного смеха, почти ничего не вызвали.       — Что, простите? — легко выплюнув дымное кольцо, иронично вскинул брови Малфой, не удержавшись. — Кому там ваш сыночек предложение делал? Грейнджер? Извиняюсь, а это невнятное событие было как, в перерыве между тем, как он трахался с Паркинсон, или сугубо после?       Оу, какая реакция.       Уизел идет трупными багровыми пятнами, его мамаша не лучше — морковный цвет румянца проступает даже сквозь люксовую магическую пудру.       И только Гермиона чуть смущенно кашляет дымом сигарет, отправляя ему укоризненный взгляд. И то, скорее по привычке. Как будто она об их связи не догадывалась!       — Тебя вообще никто не спрашивает, Малфой! — тут же окрысился пунцовый, как поросенок, Уизли.       Ути-пути. На что он надеялся? На то, что Грейнджер клинанет старыми флешбеками, и она от ужаса не сможет вымолвить ни слова, и сумеет просто кивнуть?       Блять. На это он как раз и надеялся!       И Малфой моментально сбросил с лица всё прежнее веселье, рывком поднимаясь со стула и отшвыривая окурок:       — Иди на хер, Уизли. Ты, и твоя мамаша. Жили припеваючи все десять лет? Вот и живите дальше. О Грейнджер забудьте нахрен!       — Я тебя, что ли спрашиваю? — вместо резкого ответа почти пропел Уизли.       А его мать, приторно улыбаясь, вдруг шагнула вперед и обхватила бледные ладони Грейнджер, заставляя выронить сигарету, ласково приговаривая:       — Рональд прав. Мне не важно, какие слухи распускает бывший Пожиратель Смерти. Пусть Малфой обелил свою фамилию перед обществом, для меня он навсегда останется тем, кто он есть. Гниль. Иное дело ты, Гермиона. Ты всегда была мне, как дочь. Я допускаю, что иногда была с тобой слишком резка и даже требовательна — но это все из-за того, что я желаю счастья своим детям. Прекращай эти глупости. Достаточно того, что из-за каких-то глупых обид ты пробегала незнамо где столько лет. Мы обе с тобой понимаем, что лучшей партии, чем мой сын, тебе не найти.       Мышца на щеке Грейнджер отчетливо дернулась — Малфой явно это видел.       И пусть внутри его самого клокотала невероятная злоба, всё его внимание сейчас было сосредоточено на гриффиндорке — упрямой, умной, непревзойденной… и побледневшей так, что явно дала фору лучшим приведениям Хогвартса.       Струна — тонкая, звонкая, натянутая на грани и готовая лопнуть в любой момент. И эта улыбка на ее лице, вежливая и ни хера ни живая. Блять, надо слепым быть, чтобы ее не увидеть!       Как и чернильную злобу, расползающуюся в его глазах.       А Уизли, как будто не замечая изменений, продолжила снисходительно хлопать ее по бледной руке, заботливо приговаривая:       — В нашем прошлом было многое. Недопонимание, быть может, даже обиды. Все мы разные. Но я готова ради Рона принять тебя в нашу семью — всегда была готова, ты же знаешь это. Пусть я не одобряю твой род занятий, но я уверена, это дело поправимое. Ты скоро поймешь, что семья — то единственно верное, ради чего стоит жить. Место женщины в доме, она должна создавать уют, встречать мужа с работы с обедом, и воспитывать детей. А не бегать по окопам. Прискорбно понимать, что ты воспитана по-иному, да и возраст уже… Но ничего, я научу тебя. Это легко.       С губ Грейнджер, которая отшатнулась, вырвался горький смешок.       И Малфой ее почти поддержал вслух.       Да серьезно?       Осесть дома, потолстеть, постоянно стряпать дешманскую жратву и периодически рожать мелких тупых Уизликов — в этом они видели ее истинное предназначение?       — Миссис Уизли, — непонимающе, всерьез непонимающе тряхнула головой Грейнджер так, что тонкая шпилька выпала из ее волос и с предупреждающим звоном приземлилась на пол. — С чего вы вообще взяли, что я хочу этого? Да, мы с Рональдом учлись вместе и он был мне как друг. И я безмерно уважаю вас, как его мать и сильную волшебницу… но с чего ради речь идет о браке? Разве перечисленного достаточно для создания семьи?       — А разве нет?       Малфой буквально почувствовал, как голова напарницы пошла кругом.       Она отшатнулась, и он титаническим усилием воли сдержал себя, чтобы не обхватить руками ее тонкую талию.       Кажется, она раньше называла бал театром абсурда? Так вот, он мог с твердой уверенностью утверждать, что ебучий, но настоящий спектакль разыгрывался здесь и сейчас!       — Нет, — решительно тряхнула головой Грейнджер, и на пол с угрожающим звоном упала еще одна шпилька. — Этого недостаточно. Не хотелось бы вас разочаровывать, но замуж за Рона я не собираюсь. И не собиралась никогда!       — А за кого тогда собиралась, Гермиона? — с внезапной мягкостью осведомилась Молли, подаваясь вперед. — Неужто за Малфоя? Ходят слухи, что вы очень сблизились. Неужто ты снова предала прежние идеалы и повелась на его смазливую мордашку, м? А, может, тебе по душе его богатства?       Не, ну а почему бы и нет, в принципе?       Быть замужем за богатым всяко лучше, чем за бедным — по крайней мере, младшим детям не придется донашивать за старшими убитые шмотки и даже пользоваться убитой волшебной палочкой, из которой начинка лезет наружу.       На первых курсах если Вислый и был отстающим, то только благодаря старому древку, доставшемуся хрен знает от кого — и все об этом прекрасно знали. Одиннадцать галлеонов… всего одиннадцать жалких галлеонов и вопрос начального образования, необходимого, как воздух, был бы решен!       — Да я в принципе ни за кого не собираюсь замуж! — откровенно отбрила возмущенная Грейнджер, на уме которой, возможно, если и вертелось несколько мыслей, касаемых приемной дочери и работы, как убойных аргументов, но которые она решила оставить при себе. — Я живу так, как хочу. Не все, как вы, Молли, видят счастье только в муже и бесконечных детях!       Едва ли она хотела осознанно ударить по больному, скорее высказалась, не подумав. Но, сама того не ведая, попала прямо в точку.       Старшая Уизли потемнела лицом, мигом потеряв свое прежнее добродушие и снисходительность:       — Не смей говорить мне о муже. Я всё еще помню, что ты с ним сделала!       Откровенное напряжение повисло в воздухе. Но Грейнджер его проигнорировала, задавая упрямый вопрос, звенящим, однако, от напряжения голосом:       — Сделала что, Молли? Спасла Гарри, вместо того, чтобы защитить его?       Рука пожилой волшебницы просвистела в воздухе.       Но Малфой был начеку — успел перехватить запястье до того, как хлесткая пощечина обожгла лицо Грейнджер. Снова.       — Не стоит, — холодно предупредил аврор, не сводя взгляда с расширившихся глаз ведьмы. — Десять лет назад меня не оказалось рядом. Но теперь я не повторю ошибки. Ваш муж оказался слишком беспечен, чтобы смотреть по сторонам. И Грейнджер тут абсолютно не причем.       Губы Молли Уизли отчетливо задрожали. Но ему было плевать — точно так же плевать на то, как его собственная магия откинула к стене младшего Уизела, попытавшегося кинуться на выручку.       Ему в принципе надоел весь этот блядский цирк и тупые попытки уломать Грейнджер на что бы то ни было. Его бесила одна мысль, что, не окажись он снова рядом, и моральная порка этой семейки, возможно, смогла бы привнести свои плоды.       Едва ли напарница побежала в понедельник, сломя голову, регистрировать свой брак с Вислым.       Но острое чувство вины, всепрощение и бесконечное принятие чужих грехов на себя — не этим ли всегда болела Грейнджер? И этот уебок, прекрасно зная ее характер, открыто пытался этим воспользоваться, желая если не добиться своего, то откровенно испортить ей жизнь.       Не говоря уже об ухудшившихся отношениях с ним, Малфоем, и тотальной угрозе срыва аврорской работы.       Сукин, блять, сын, и его мамаша такая же!       Не в могилу загнали, так морально искалечить решили?       — Ты, — трясущимися губами с трудом выдавила из себя волшебница. — Это всё ты виноват. Ты, и она, которая тебе поверила! Она должна была защищать мою семью, а не бегать за тобой хвостом! Только для этого я терпела ее все прошлые годы — чтобы она заботилась о моем сыне. Но появился ты и всё испортил!       — Единственное, что она должна была, — невольно понижая голос, аврор дернул ведьму за себя, почти бросая ей в лицо. — Это жить. А не оберегать твою ублюдочную, слабую и ни на что не годную семейку. Она и так перевыполнила план, помогая и спасая Поттера, не говоря уже о помощи мне. Это не Грейнджер тогда должна была сброситься с Астрономической башни, а ты. Хотя, тебе следовало это сделать намного раньше — просто чтобы избавить магический генофонд от ущербности и скудоумия. Для чего ты рожала бесконечное число детей, м? Для того, чтобы один из них тебя даже защитить сейчас не смог?       — Отпусти меня, сукин ты сын! — отвратительно взвизгнув, попыталась вырваться ведьма. — Пожирателем был, Пожирателем и остался!       — Малфой, нет! — вклинившись между ними, заставляя разжать пальцы, испуганно выдохнула Гермиона. — Не надо!       — Отойди, Грейнджер, — зло сощурился он, однако послушно отступал, машинально подчиняясь упирающимся в грудь узким женским ладошкам. В каком бы гневе он сейчас не находился, меньше всего он хотел ей навредить. — Я и так эту хуету слишком долго терпел!       Однако волшебница продолжила отталкивать его, понижая голос почти до шипения:       — Они же только этого и добиваются, ты не понял еще?       Сначала до него не дошло. А потом доперло.       Да ладно, блять. Серьезно, Уизел? Плана «А» с моральным давлением было недостаточно, запасной решил продумать?       Ебучий рыжий стратег!       — Твою бы энергию, да в мирных целях, — с отвращением бросил Малфой через плечо. А потом успокаивающим жестом накрыл своей рукой ладонь Грейнджер, по-прежнему лежащей на его груди. — Выдохни, Грейнджер. Я остыл.       — Точно? — с подозрением уставилась на него ведьма, чьи руки, кажется, до сих пор нервно подрагивали.       Малфою пришлось поднести одну из них к губам, целуя ледяные пальцы, серьезно глядя в испуганные карамельные глаза напротив.       Да, остыл, могла бы и не сомневаться. Просто потому, что черта с два он когда позволит использовать себя в чужих играх. Он Малфой, в конце концов. А Малфои на арене не выступают.       — Рональд, сделай что-нибудь!       Малфой невольно закатил глаза, отпуская ладони ведьмы, и запуская руку в собственный карман в поисках сигарет. Подкурил одну, и передразнил, выпуская дым:       — Да, Рональд, сделай уже что-нибудь. Хули разлегся у стеночки?       — Драко, — укоризненно посмотрела на него напарница, однако ж протянутую сигарету забрала. — Не добивай лежачих. Они не стоят того.       А сколько отвращения в уставшем голосе — аж приятно слышать, как музыка для уставших от уродливого хора ушей.       — Если человек мудак, кто же в этом виноват? — вскинул он брови.       И тут распахнулась дверь. Сильно и громко, треснувшись о стену. А на пороге замерли… о, кто бы мог подумать! Джиневра Уизли, Бруствер Кингсли, ведьма Визенгамота, да с Ритой Скиттер, торчащей за их спинами. И никуда без репортера с колдокамерой наизготовку.       Грейнджер оказалась права — весь этот бред с семейным разговором обернулся подставой. Как раз на тот случай, если ведьма побоится бесед наедине и потащит его, Малфоя, с собой, Рональд предпринял дополнительные меры.       Уизли знал, что слизеринец выйдет из себя. И попросил сестру подслушивать за дверью.       Сучий потрох… даже собственную мать не пожалел!       — Что тут происходит? — оглядев слабо освещенное пространство, гневно вопросила волшебница в лиловой мантии, имя которой в принципе Малфой не помнил. Да и едва ли стал запоминать вообще, не смотря на то, что едва ли час назад именно она вела светские беседы с Грейнджер.       — Курим, — усмехнулся блондин дымом. — Не заметно, что ли?       — Это неправда! — воскликнула старшая Уизли. — Малфой напал на меня и моего сына!       Глаза всех моментально уставились сначала на Малфоя, который спокойно курил, лениво прислонившись к стенке плечом. Потом на Грейнджер, спокойно стоящую рядом и выпускающую изящную струйку дыма в воздух. Затем пристально осмотрели миссис Уизли, стоящую достаточно далеко, и даже не вспотевшую, не говоря уже о прическе, сохранившей прежнюю элегантность, волосок к волоску… И, наконец, отметили Рональда неподалеку. Уже стоявшего на ногах, почти рядом с матерью, возможно, немного помятого, но едва ли сильнее обычного.       — К-хм, — неуверенно кашлянул министр магии. — Что-то не похоже.       — Это правда, Бруствер! — обратилась к нему миссис Уизли. — Ты же знаешь меня всю жизнь, я бы врать не стала!       — Знаю, Молли, — мягко заметил политик. — Но еще я умею видеть. И не вижу ровным счетом ничего, что стоило бы такой суеты и ужасно громких обвинений. Гермиона?       — Ничего страшного, мистер Кингсли, — легкомысленно пожала плечиками волшебница, которая всегда имела безупречную репутацию в кругах волшебников всех рангов. — Всего лишь разговор на повышенных тонах. Увы, но так повелось еще со времен Хогвартса.       — Она лжет! Эта девчонка покрывает Малфоя с давних пор!       — Миссис Уизли, — злобно кашлянув, ведьма Визенгамота строго посмотрела на рыжую. — Я бы попросила вас выбирать выражения.       — Но Малфой, он…       — Был полностью оправдан, насколько я помню, — холодно заметила представительница закона. — Он, как и мисс Грейнджер, является героем войны. И целых десять лет они оба поддерживали свою репутацию в идеальном состоянии. Ваши обвинения беспочвенны и даже смешны. К тому же, как и ваш сын, они являются министерскими работниками, и едва ли собирались опорочить честь аврорских мундиров ради мелких склок. Особенно в такой день! Я права, министр?       — Ну, разумеется, Октавия, — коротко кивнул Кингсли. И с укоризной взглянул на рыжую семейку, едва не пыхтящую от злобы во все ноздри. — Мне стоило догадаться, что первая встреча, спустя столько лет, едва ли пройдет спокойно. Мне больно на это смотреть, Молли. Я думал, твоя ненависть давно в прошлом.       — Но Бруствер!       — Достаточно, — непримиримо припечатал маг, одной своей интонацией напоминая, что он всё еще министр. — Я услышал достаточно. Советую всем угомониться — просто ради того, чтобы праздник для некоторых из присутствующих не закончился раньше времени.       И удалился, галантно прихватив пол локоток судью в лиловой мантии.       Небольшая комната в мгновение стала гораздо свободней.       — Проебался со временем, Уизел, — в полнейшей тишине насмешливо заметил Малфой, стряхивая пепел прямо на пол. — В следующий раз, когда станешь устраивать подставу, проследи, чтобы твоя сестра оказалась пунктуальной.       Или…       Ну, конечно. Напряженная рожа Поттера, маячившая позади всех по ту сторону прохода, и вздохнувшая с огромным облегчением, непрозрачно намекнула о том, кто же поспособствовал неожиданной задержке Уизлетты и сотоварищи.       Браво, Избранный. Ты снова всех спас.       — Мама! — в комнатушку рыжим ураганом ворвалась Уизли, громко цокая каблуками. — Годрика ради, ты в порядке?       — Миссис Уизли? — шагнул следом хмурый Поттер. — Что здесь произошло?       — О, Гарри! — едва не разрыдавшись, бросилась к нему волшебница, напрочь проигнорировав дочь. — Мальчик мой! Ты не представляешь, что тут было!       — Малфой, Гермиона? — с самым мученическим лицом переживая внезапные обнимашки старшей Уизли, вопросительно посмотрел на них Поттер. — Что тут было?       — Да ничего не было, — бросив окурок на пол, Малфой раздавил его каблуком. И сунул руки в карманы брюк, усмехаясь. — А жаль.       — Всё в порядке, Гарри, — едва заметно качнув головой, Грейнджер ухватила блондина под локоть. — Но мы, пожалуй, пойдем. Я устала, и…       И что там еще, договорить не успела. Откуда-то со стороны бального зала раздался перепуганный женский визг!       Грейнджер (ну, разумеется), ринулась на выход первой. Следом, едва переглянувшись, рванули Поттер с Малфоем, и пошел ли за ними Рональд, никто из них даже посмотреть не успел.       В зале царила суматоха. Гости хаотично и испуганно передвигались, образовывая кривой круг. Падали бокалы и трещали шлейфы бальных платьев, музыканты сбились и бестолково лажали, пока, наконец, не замолкли совсем.       Понадобилось время, чтобы протолкнуться в первые ряды — как это сделали почти все авроры, присутствующие в зале. И открывшаяся взору картина ни хера не радовала.       На свободном пространстве, прямо на ледяном полу, сидела перепуганная Паркинсон, неуклюже поджимая обнаженные ноги. Бледная, с залитым лицом слезами, она прижимала ладонь к щеке, на которой багровел отпечаток чужих пальцев.       А над ней, сжимая волшебную палочку и слабо покачиваясь, стоял Грегори Гойл.       — Твою мать, — негромко прошипел Малфой, машинально хватая за руку Грейнджер, не давая ей ломануться вперед, грудью на амбразуру. — Охуенное завершение вечера.